Перейти к содержимому

Результаты поиска

Найдено 63 результатов с тегом аскетизм

По типу контента

По секции

Сортировать                 Порядок  
  1. Преподобный Савватий и пятисотлетняя традиция с...

    Отшельничество — уединенная жизнь аскета вдали от людей — принадлежит к числу труднейших монашеских подвигов. Именно с него где-то на рубеже III–IV вв. и началось христианское монашество. Молитвенные труды отцов-пустынников положили начало многим великим обителям. Среди них были и самые знаменитые монастыри Древней Руси — Киево-Печерский и Троице-Сергиев. В этом же ряду находился и Соловецкий монастырь, возникновению которого предшествовало лесное отшельничество на Соловках святого старца Савватия († 1435) и его молодого ученика Германа († 1484).

    Преподобный Савватий, подвизавшийся в Кирилло-Белозерском монастыре, а затем на Валааме, увенчал соловецким пустынничеством свой монашеский и вообще земной путь. Житие сообщает, что когда он впервые пришел на берега Белого моря и стал расспрашивать о Соловках, его голову уже украшали «седины многолетные», а поморы, видевшие его старость, всерьез опасались, что на необитаемом и холодном острове он попросту погибнет, «яко ничтоже могыи тружатися». Однако Савватий осуществил свое намерение и прожил на Соловках, «плоть духови повинуя», около шести лет. Причем последний год или даже больше — в полном одиночестве (Герман отправился «некыя ради потребы» на материк, но из-за непогоды, а потом долгой болезни не смог уже застать учителя в живых) [1].

    Что заставило старого монаха совершить то, на что не решался до него ни один русский инок, — поселиться на далеком морском острове? Житие объясняет его уход с Валаама тем смущением, которое он испытывал из-за почтительного отношения к себе со стороны игумена и братии. Следуя известной евангельской максиме, Савватий боялся, что, приняв похвалу от людей, он лишится воздаяния у Всевышнего (см.: Мф. 6: 1–2). «Лучше ми есть отлучитися от пребываниа места сего, — передавал мысли преподобного автор его жизнеописания, — нежели честь приимати и похвалы, и покой [здесь: заботу. — А.Л.] подобных мне человек, и всуе труд мой будет» [2].

    Однако если бы дело было только в этом, у старика не было нужды идти так далеко, за многие сотни верст. В окрестностях Ладожского озера, окружающего Валаам, и сейчас немало глухих мест, подходящих для молитвенного уединения. Наверное, мы не ошибемся, если предположим, что к Белому морю Савватия повели и какие-то иные соображения. Быть может, приполярный остров, где по полгода царствует зима, виделся ему самым подходящим местом для суровой аскезы. Тем более что острова [3] и горы, как бы изъятые своей географией из земного мира, издревле были излюбленными местами отшельников. Впрочем, дело могло быть не только в этом. Стремление средневековых подвижников удалиться в лесные дебри и на дальние острова, в места необжитые, еще не освященные христианской молитвой, было связано с представлением, что в таких местах господствуют силы зла, с которыми и призван бороться монах 4. Соловки для такой духовной брани должны были казаться идеальным местом. Они были покрыты языческими капищами прежних времен (а язычников в Древней Руси считали бесопоклонниками [5]) и время от времени посещались карелами, которые еще не до конца расстались со своим древним многобожием [6]. К тому же Соловецкие острова лежали в водах того самого моря, которое, по древним русскими поверьям, непосредственно граничило с царством зла: с обиталищем апокалипсических народов, какие примутся разорять мир накануне конца света, или даже с самим адом. На соседство таких ужасных народов с приполярной югрой указывала еще в начале XII в. «Повесть временных лет» [7]. Спустя два столетия новгородский архиепископ Василий Калика (1331–1352 гг.) писал, что многие из его духовных детей-новгородцев, побывавших на «Дышучемь мори» (как на Руси называли акваторию Ледовитого океана), свидетельствовали об увиденных и услышанных ими приметах близкого ада. Среди таковых они упоминали «червя неусыпающего, и скрежеть зубный, и реку молненую Моргъ», а также воду, которая трижды в день уходит в преисподнюю «и пакы исходить» [8].

    Преодолев телесные лишения и демонские «страшилища» (нападения, угрозы), поджидавшие отшельника на неприветливом острове, Саввавтий только перед самой кончиной вернулся на материк, чтобы причаститься Святых Тайн [9].

    Спустя какое-то время Герман продолжил молитвенные труды на Соловках с новым сопостником — монахом Зосимой († 1477). Постепенно вокруг двух преподобных собрались ученики и возник монастырь. Однако и после этого заложенная св. Савватием традиция соловецкого отшельничества не исчезла. Протянувшись через всю пятисотлетнюю дореволюционную историю обители, она дожила до советских лагерных времен, когда последних соловецких отшельников случайно находили в дебрях леса заключенные и охрана.

    Насколько позволяют судить разрозненные свидетельства источников, ближайшие последователи прп. Савватия, удаляясь в лес, сохраняли тесные связи с монастырем. Самый первый ученик прп. Зосимы монах Макарий после смерти учителя жил в лесной пустыни, но иногда посещал обитель, укрепляя собратьев своими наставлениями [10]. Другой ученик прп. Зосимы старец Герасим отшельничал в четырех верстах от обители, приходя в монастырь на праздничные службы [11]. Соловецкий постриженик Иоанн, заслуживший в среде братии славу великого подвижника, сочетал «пустынное… и отходное жительство» с работой на монастырь «въ рыбнои ловитве»[12]. Примерно в одно время с Иоанном в своей пустыни подвизался монах Филимон, уединенную келью которого посещали другие братья [13]. Все эти отшельники упомянуты в «чюдесах» Жития преподобных Зосимы и Савватия, записанных не позднее 1526 г.[14] Некоторые пустыни продолжали существовать и после кончины их основателей. Именно так произошло с лесной кельей старца Герасима. Один из ее насельников Леонид (Леванид), упомянутый под 1538 г. уже как старик, упражнялся там в аскетических подвигах (включавших и «умную молитву») и одновременно занимался ловлей озерной рыбы, «тружашеся на монастырь». Скончался Леонид около 1539 г.[15] Еще одним отмеченным в источниках отшельником этого времени был свт. Филипп (Колычев) — будущий соловецкий игумен, а затем и митрополит всея Руси. В конце 30-х — начале 40-х гг. XVI в. он, отпрыск знатного и богатого боярского рода, провел в лесном затворе «крайним жестоким житием» несколько лет[16]. Согласно монастырскому преданию удалялся Филипп в свою отшельническую келью и после того, как возглавил обитель[17] (что не было такой уж редкостью для русских игуменов).

    Вторая половина XVI в. принесла на Соловецкие острова много перемен. Расширившееся монастырское хозяйство — как островное, так и материковое — обременяло братию все новыми послушаниями. Еще сильнее на уклад монастырской жизни повлияло появление на Соловках военной крепости и гарнизона, а также та активная деятельность, которую пришлось осуществлять монастырю для защиты края от притязаний Швеции (создание фортификационных сооружений на архипелаге и на материке, обеспечение служилых людей всем необходимым, поддержание дипломатических контактов с неприятелем и т.д.). С наибольшей силой данный «фактор войны», нарушавший молитвенный покой соловецкой братии, проявил себя с конца 1570-х по начало 1620-х гг., когда военно-политическая ситуация в крае была особенно сложной. И именно к этому периоду относятся первые свидетельства о существовании на Соловках тайных отшельников — скрывавших свой подвиг не только от мира, но и от самой островной братии.

    Первым из них следует назвать пустынника Андрея, случайно обнаруженного в 1606 г. (или несколько ранее) в лесной чаще Большого Соловецкого острова монахом Василием Кенозерцем. Андрей был наг, его тело было «черно, аки земля, и сухо, аки мертвеца». Андрей рассказал Василию, что пришел в монастырь трудником еще при игумене Варлааме (1569 – ок. 1581 гг.) [18], работал в солеварне на берегу Сосновой губы и оттуда, «размыслихъ житие сие краткое и суетное», ушел отшельничать в лес. Подобно прп. Савватию, удалившемуся с Валаама без благословения, Андрей сделал это тайно, но суровостью своей телесной аскезы он намного превзошел первого соловецкого пустынника. Если Савватий и Герман построили себе «хижицы» и питались, разводя огород («землю копающе мотыками»)[19], то Андрей жил в земляной пещере, будто заранее погребая себя, и ел только моченую траву. Всего на момент встречи с Василием он провел в лесу 31 год, причем особенно тяжелыми ему показались первые три. Тогда от мук голода и бесовских наваждений он не раз хотел покинуть лес и «ити в миръ или в монастырь», но всякий раз обстоятельства не позволяли ему этого сделать, в чем он распознавал действие Божьего промысла. По прошествии трех лет телесные и духовные страдания отступили и, по словам Андрея, в его жизни «возсия… весна красная». Василий Кенозерец, вернувшись в монастырь, рассказал об удивительной встрече своему духовнику иеромонаху Иосифу, который и сам мечтал о пустынной жизни. Вдвоем они попытались отыскать лесную пещеру Андрея, но, проходив целую неделю, сделать этого не смогли [20].

    Другой духовный сын Иосифа, монах Дамиан († 1633), услышав о пустыннике Андрее, тоже захотел «вътайне работати Богу». Никому не сказав, он удалился в чащу соловецкого леса и принялся искать там пустынников, но через сорок дней блужданий едва не погиб от голода. Случайно спасенный иноками, собиравшими в лесу ягоды, он на какое-то время вернулся к братии, но затем вновь ушел в лес. На этот раз он повстречал двух отшельников и поселился рядом с ними, поскольку «возлюби зело уставъ жития ихъ». Впрочем, Дамиан жаждал духовного общения и с другими насельниками соловецких дебрей. Он принялся разыскивать их, и оказалось, что таковых на острове множество. Жизнеописание Дамиана называет имена некоторых из этих пустынников, сошедшихся на Соловки со всей России: Ефрем Черный, Алексий Калужанин, Иосиф и Тихон Москвитяне, Феодул Рязанец, Порфирий, Трифон, другой Иосиф, Севастиан, миряне Тимофей из Алексина и Никифор из Новгорода († 1617). Последний был сыном священника; поступив в число соловецких послушников, он внезапно для окружающих ушел в лес, где через двенадцать лет уединенной жизни принял монашеский постриг «от некоего пустынника иеромонаха Мисаила»[21]. Нет сомнения, что в начале XVII в. тайное отшельничество на Соловках приобрело массовый характер, причем отшельники общались друг с другом и, как видим, даже совершали постриги своих собратьев-мирян.

    Причиной этой массовости была, возможно, не только ставшая более беспокойной монастырская жизнь, но и эсхатологические настроения, охватившие известную часть русского общества в годы Смуты (1605–1613 гг.)[22]. Как это нередко бывало в истории, ощущение близящегося конца света приводило к подъему деятельной религиозности, в том числе и в форме стремления к крайним формам аскезы. Во всяком случае, один из собеседников Дамиана — Тимофей — сам признавался, что убежал из родительского дома, страшась «нестроения великого», вызванного тем, что царский престол оказался в руках самозванца Гришки Отрепьева. Царский престол в те времена считался священным, и захват его «угодником сатаны» и «предтечей антихриста» (как книжники именовали Отрепьева)[23] должен был неизбежно прочитываться в качестве признака наступающего светопреставления. «Тогда, — рассказывал отшельник Дамиану, — видевъ азъ таковое нестроение и мятежъ, абие оставлши родителей моихъ и все, еже имехъ, имение, никомуже ведущу, изыдохъ из дому». В поисках молитвенного убежища Тимофей добрался до Белого моря, переплыл его на малом карбасе и сразу же скрылся под покровом соловецкого леса[ 24].

    Судя по всему, в то время, когда Дамиан обнаружил в соловецких лесах целое «отшельническое царство», сам он еще не был готов к одинокой молитвенной жизни. Однако вспыхнувшая в нем любовь к пустынничеству не позволяла ему и покинуть соловецкие дебри. Свою кипучую энергию он направил на то, чтобы служить лесным праведникам, получая взамен их молитвы и мудрые «собеседования». Он погребал умерших отшельников, старался утешить унывающих, нуждающимся приносил из монастыря «потребная». Восторженные рассказы Дамиана об «ангелоподобном житии» в лесу увлекали некоторых насельников обители, и они тоже устремлялись «в пустыя места»[25]. Впрочем, далеко не вся братия одобряла деятельность Дамиана, и когда вместе с ним в лес ушел больничный келарь Кириак (видимо, владевший искусством врачевания [26]), в монастыре произошло возмущение. Братия и ранее того обвиняла Дамиана в том, что он «монастырь розоряет и пустыни строит, и монастырьскими потребами [их. — А.Л.] наполняеть, и братию из монастыря уводит в пустая места, и в пустынях пребывают, а не в манастыре трудятся». Теперь же недовольные направились к игумену Иринарху (1614–1626; † 1628) и «со слезами моляху» вернуть Кириака. В результате, в лес был послан целый отряд, состоявший из монахов, трудников и стрельцов. Обнаруженные отшельники были выведены из леса, а их кельи подверглись разрушению. Среди возвращенных был и Дамиан. «Натвердо оковавше», его посадили под замок, из под которого ему удалось сбежать лишь через полгода [27]. Спустя некоторое время преподобный перебрался на материк, поселился отшельником близ глухой лесной реки Илексы, где со временем вокруг него возник Юрьегорский монастырь.

    Почему святой игумен Иринарх, прославившийся подвижнической жизнью и имевший собственную пустынную келью в глубине леса [28], согласился на столь решительные меры против лесных жителей? Конечно, как глава монашеской общины, возглавивший ее в трудные времена войны со Швецией и еще продолжавшихся беспорядков внутри страны, он вслед за братией [29] не мог не понимать, что отток монахов в лес наносит ущерб хозяйству островной киновии. Но дело, видимо, было не только, а быть может, и не столько в этом. Отшельничество понималось отцами монашества как подвиг, доступный и полезный лишь избранным, а для остальных — опасный и порой гибельный. К примеру, прп. Иоанн Лествичник († 649), сам сорок лет проживший затворником в горах Синая, настойчиво предостерегал собратьев, еще не готовых к духовной брани, не только от удаления в пустыню, но даже от увлечения рассказами и мыслями «о безмолвствующих отцах и отшельниках». Святой подчеркивал, что «уединенная жизнь требует ангельской крепости». Монаха же, не имеющего такой крепости, но удаляющегося в пустыню, он сравнивал с неопытным воином, который отделяется от своего полка и выходит на единоборство, и еще с мужем, который думает переплыть море на доске[30]. Конечно, игумену Иринарху было хорошо известно и это святоотеческое отношение к отшельничеству, и сами эти слова автора «Лествицы» (которая имелась в библиотеке Соловецкого монастыря во множестве экземпляров [31]). В таком свете «отшельническое воодушевление», охватившее часть братии, должно было представляться ему небезопасным для духовной жизни как насельников обители, так и самих пустынников.

    На то, что игумен Иринарх не был противником отшельнического подвижничества как такового, указывает не только его собственные пустынные опыты, но и отношение к ревнителям уединенной молитвы, обитавшим на втором по величине острове архипелага — Анзере. Он способствовал созданию там скита, в котором отшельники жили в отдалении друг от друга, но, в отличие от тайных обитателей соловецких лесов, находились под духовным руководством опытного старца и регулярно собирались для совершения таинств в новопостроенном храме (деньги на который, пожертвованные матерью царя Михаила Феодоровича, на Соловки привез сам Иринарх [32]). Когда скитяне обратились к Иринарху с просьбой прислать богослужебный устав, он не только выполнил эту просьбу, но и отправил на Анзер уставщиком старца Дионисия Крюка — знатока богослужебной традиции Святой горы Афон. Основателем скита явился прп. Елеазар († 1656), проживший прежде того на Анзере четыре года в полном одиночестве [33]. С этим человеком Иринарха связывала духовная дружба, он посещал Анзерский скит и именно Елеазару поведал о своей близящейся кончине [34]. Не исключено, что доброе отношение Иринарха к анзеркому «скитскому отшельничеству» как новому для Соловков пути аскетической жизни было связано и с бурными событиями вокруг тайных отшельников Большого Соловецкого острова [35]. Впрочем, когда желающих переселиться из монастыря в Анзерский скит стало слишком много, игумен начал запрещать им покидать монастырь [36].

    Ни водворение части лесных отшельников в монастырь, ни организация скита для ревнителей «высокого жития» на Анзере, не привели к искоренению на Соловках тайного отшельничества. И далее «в пустыняхъ непроходимыхъ мнози жиша пустыницы», порой скрывавшие от мира не только места своих подвигов, но и сами имена [37]. Известия о некоторых из них все же просачивались в монастырь и передавались из уст в уста. Так, от монаха Илариона, который жил в пустыни некоего почившего отшельника Александра, стало известно о нескольких лесных обитателях Большого Соловецкого острова, подвизавшихся в 30-е гг. XVII в. Один из них, монах Адриан, жил в середине острова рядом с кельей прп. Иринарха, где и был погребен. Другой — мирянин Савва († 1636), бывший монастырский трудник, провел в «непроходимых местах» одиннадцать лет и был похоронен другими пустынниками рядом с пустынью прп. Дамиана. Там же обрел вечный покой и монах Нестор, спасавшийся невдалеке от кельи этого Саввы [38].

    Жизнеописание прп. Иова (Иисуса) Анзерского († 1720) свидетельствует, что, несмотря на потрясения периода «соловецкого сидения» (1668–1676 гг.)[39], пустынножительство было распространено на этом острове и в начале XVIII в. Иов еще в свою бытность строителем (настоятелем) Анзерского скита благословлял собратьев, мечтавших о безмолвии, удаляться в лесные кельи, но при этом часто посещал и поучал их. Несмотря на преклонный возраст, он и сам нередко уходил в пустынные места для молитвы. Однажды таким местом стала гора, где в то время жил почитаемый Иовом иеродиакон Паисий. Вскоре Иов основал на этой горе второй анзерский скит, получивший название Голгофо-Распятского. После смерти Иова скит на время прекратил свое существование, но пустынники и тогда продолжали жить в этом месте [40].

    Крутой поворот в государственной политике по отношению к Церкви и, в частности, к монастырям произошел при Петре I. В числе других утеснений отныне запрещалось отшельничество и «скитки пустынные» (1722 г.)[41]. Но и это радикальное узаконение не смогло поставить точку в истории соловецкого лесного отшельничества. Монастырское священноначалие было вынуждено предпринимать некоторые шаги для искоренения этого запрещенного явления (впрочем, как кажется, не всегда достаточно решительные), но при этом подвиги отшельников вызывали в монастыре явную симпатию, свидетельством чего была их письменная фиксация с последующим включением в «Соловецкий патерик».

    Из соловецких отшельников послепетровских времен наиболее показательна судьба монаха Феофана († 1819), постриженика Киево-Печерской Лавры и ученика прп. Паисия Величковского († 1794). С именем Паисия, долгое время прожившего на Афоне и затем возглавившего две большие монашеские общины в Молдавии, связывают начало духовного обновления русского монашества после всех испытаний и утрат XVIII в.[42] На Соловки Феофан пришел по благословению выдававшей себя за мужчину знаменитой киевской старицы Досифеи († 1776) — той самой, которая направила на путь иночества прп. Серафима Саровского († 1833). Феофан пытался пустынничать еще под Киевом, но власти это его намерение пресекали. На Соловках он какое-то время прожил в монастыре, но потом вновь скрылся от людей и поселился в землянке близ Ягодного озера в десяти верстах от обители. В лесу Феофан повстречал еще двух тайных отшельников, проживших там уже семь лет. Однако вскоре место его уединения открылось, и он был возвращен в монастырь, как того требовали правила. Через несколько лет, в 1793 г., Феофан решился на новый побег: на сей раз на материк. Претерпев много мытарств и едва избежав нового водворения в монастырь, он выкопал себе пещеру в дальних окрестностях Кеми, где и прожил почти четверть века. Ежедневное молитвенное правило пустынника, помимо самих молитв, включало по 2400 земных поклонов. В первые годы он питался мхом, ягодами и кореньями, а потом стал сеять зерно. Местные жители тайно посещали пустынника, просили у него советов и молитв. Были среди его почитателей даже старообрядцы. За два года до смерти, в возрасте 73 лет, Феофан был обнаружен монастырскими властями и перевезен на Соловки, после чего удалился в Голгофо-Распятский скит, где ему построили отдельную келью. Там старец прославился своей прозорливостью, и за духовными наставлениями к нему опять стали приходить посетители. Среди них теперь были и соловецкие монахи, которых он поучал, а иногда и обличал [43].

    Современником и товарищем Феофана был другой отшельник — Климент. Получив тайное благословение от своего духовного отца, он ушел в глубь Большого Соловецкого острова, ископал себе пещеру, но был найден и возвращен на место. Во второй раз, опять получив дозволение духовника, Климент решился бежать с острова, для чего из трех бревен соорудил утлый плот. Море вынесло его к Анзеру, где он и поселился в укромном месте, питаясь корнем некоего растения. Произошло это где-то во второй половине 1780-х гг. В анзерском лесу Климент общался с тремя другими пустынниками, которых после кончины похоронил своими руками. На момент случайной встречи с одним из соловецких монахов, которому он и рассказал свою историю, Климент провел в своей землянке уже шесть лет [44]. Жили отшельники и на третьем по величине острове архипелага — Большой Муксалме. Их имена (Антоний и Феодосий) сохранило жизнеописание Феофана, из которого следует, что скончались они раньше его, т.е. до 1819 г.[45]

    «Соловецкий патерик» повествует о нескольких соловецких отшельниках второй четверти — середины XIX в., которые уже не скрывали своего уединения от монастырской братии. Возможно, в этом проявилось изменение официальной позиции монастыря по отношению к лесным затворникам.

    В 1823 г. в Соловецкий монастырь пришел старый монах Герасим († 1848), которому было тогда уже 83 года. Свой монашеской путь он начал еще в молодости, отшельничая в брянских лесах под началом опытного старца, пришедшего с Афона. Позже он поселился в пустынной келье около Никандровой обители в Псковском уезде, которую покидал только для паломничества к святым местам и знакомства с жизнью других монастырей. Соловецкая братия охотно согласилась принять Герасима в свою среду. Однако вместо того, чтобы занять одну из монастырских келий, старик, получив благословение архимандрита Макария (1819–1825), который и сам за год до того устроил себе небольшую лесную пустынь для уединенных молитв [46], тут же удалился в лес. Там первые пять лет он прожил в землянке (в 10 верстах от монастыря) и потом еще два года в малой избушке. Из монастыря Герасиму приносили сухари (которыми он только и питался), а некоторые братья приходили к нему в лес для духовных бесед. В девяносто лет Герасим вышел из своего затвора из-за случившегося в избушке пожара и поселился в Филипповской пустыни. И лишь в возрасте 105 лет он, наконец, перебрался в стены обители, где и почил спустя еще три года [47].

    Другим отшельником этого времени был соловецкий монах Никодим († 1854). Примечательной была история его удаления в лес. Бежал он туда тайно, в первый день Великого поста. Место его убежища сразу же стало известно архимандриту Димитрию (1843–1852). В течение первой (весьма строгой) недели поста архимандрит не решился тревожить пустынника, но потом вернул его в монастырь, назначил епитимью за самовольство, после исполнения которой… отпустил обратно в лес. В небольшой келье, устроенной в четырех верстах от монастыря, подвижник провел много лет в строгом посте и аскетических подвигах, общаясь с неназванным по имени соседом-отшельником. Из монастыря Никодиму приносили хлеб, а перед кончиной братия забрала его к себе [48]. С разрешения соловецкого священноначалия пребывал в молитвенном уединении и еще один соловецкий монах этого времени — Филипп (в схиме — Феодор). В начале местом такого уединения ему был определен Большой Заяцкий остров, затем — остров Анзер, где он поселился в пустыни прп. Елеазара и лишь перед смертью перешел оттуда в Анзерский скит [49].

    Видимо, не исчезло в XIX в. и тайное отшельничество. Во всяком случае так позволяет думать одна находка, сделанная в середине 1920-х гг. сотрудниками лагерного Соловецкого общества краеведения (СОКа). Около о. Перт они обнаружили тесную пещеру отшельника с нетронутыми иконами, а в ней — «кости от скелета». Другими словами, отшельник умер, никому из людей не ведомый, и похоронен не был [50] (именно на такой случай, а также «для всегдашней памяти о смерти» некоторые отшельники держали у себя в кельях гробы [51]).

    Вообще же сотрудники СОКа отмечали, что по Большому Соловецкому острову «раскидано много землянок» [52]. Местом их скопления, к примеру, назывались окрестности Амбарного озера и расположенный на нем островок [53]. Некоторые отшельнические землянки соковцами были описаны. Одна из них, находившаяся невдалеке от Печерской часовни (что стояла у дороги из монастыря в Савватиево), располагалась около озера и со стороны была почти незаметна. Внутреннее ее пространство делилось на два помещения по 3 кв. м каждое (1,5 саж. x 1,5 арш.), стены были обложены досками, имелись остатки печи-каменки [54]. Еще одна землянка находилась у оз. Верхний Перт и принадлежала, по рассказам, отшельнику, ушедшему из монастыря уже во время Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Вход в землянку был скрыт за двумя елями. Жилое помещение, также обложенное досками, имело площадь чуть больше 2 кв. м (3 x 1,5 арш.), к нему примыкал тесный коридорчик. Внутри имелась печь. Оконце было устроено в потолке и представляло собой «стекляную раму, поднимавшуюся на блоке» [55]. Более основательная келья-полуземлянка была зафиксирована между озерами 2-е Зеленое и Большое Хлебное. Над углублением площадью около 7 кв. м (3,6 x 2 м) находился бревенчатый сруб; косяком двери служил ствол растущего дерева. По преданию, хозяином кельи был монах Антоний, обитавший в ней до 1918 г. на протяжении сорока двух лет [56]. Рассказы о том, что в последние предреволюционные десятилетия по соловецким лесам продолжали жить «неведомые старцы», слышал и епископ Мануил (Лемешевский), отбывавший в 1924–1928 гг. свой срок заключения на Соловках [57].

    Последние соловецкие отшельники пережили в своих тайных убежищах сам монастырь (закрытый в 1920 г.). Среди соловецких заключенных передавалась то ли легенда, то ли быль о том, как однажды начальник Соловецкого лагеря особого назначения Ногтев наткнулся в лесу на землянку монаха и предложил «распросвятому отцу опиуму» выпить с ним водки, поскольку «теперь свобода» и «Бога отменили декретом». Отшельник молча поклонился комиссару и указал на свой отверстый гроб. Ногтев переменился в лице, ускакал прочь и потом месяц «без перестану» пил горькую. Рассказавший эту историю писатель Борис Ширяев, который сидел на Соловках в двадцатые годы, и сам встречал живого отшельника. Как-то раз, заплутав в лесу ночью, он увидел огонек в маленьком окне землянки. «Я заглянул в него. Прямо передо мной горела лампада, и бледные отблески света падали на темный лик древней иконы. Ниже был виден ничем не покрытый аналой, а на нем раскрытая книга… Это было всё, и лишь присмотревшись, я смог различить склонившуюся над аналоем фигуру стоящего на коленях монаха…». Писатель не решился побеспокоить праведника и до рассвета тихо простоял у окна [58].

    Лесным отшельником закончил свою жизнь и последний настоятель Соловецкого монастыря — архимандрит Вениамин († 1928). После закрытия обители он был арестован. Освободившись из тюрьмы, какое-то время прожил в Архангельске, а затем поселился со своим келейником Никифором в 60 км от города на берегу глухого Волкозера в маленькой избушке. Там подвижников нашли местные парни и зверски убили их, надеясь найти будто бы спрятанное пустынниками монастырское золото [59].

    Соловецкое лесное отшельничество, существовавшее на протяжение многих столетий, — одна из самых ярких и поразительных страниц истории приполярной обители. Вопреки распространенному мнению, былую славу монастыря — славу одного из главных духовных центров страны — составили вовсе не его хозяйственные успехи или участие в делах государства, а молитвенные труды множества соловецких аскетов, часть которых спасалась в лесных дебрях, а другая — в оградах скитов или в стенах самой обители. Без сомнения, тема соловецкого подвижничества, уже намеченная в историографии60, заслуживает дальнейшего внимания и самого пристального изучения.


    1 Дмитриева Р.П. Житие Зосимы и Савватия Соловецких в редакции Спиридона-Саввы // Книжные центры Древней Руси: Разные аспекты исследования. СПб., 1991. С. 228–231.

    2 Там же. С. 227.

    3 О семантике острова в культуре Русского Севера см.: Теребихин Н.М. Сакральная география Русского Севера: (Религиозно-мифологическое пространство севернорусской культуры). Архангельск, 1993. С. 29–36.

    4 Показательное рассуждение по этому поводу, вложенное в уста злых духов, читается в «Повестях о пустынножителях Соловецкого острова». Пытаясь изгнать пустынника из леса, духи «глаголаху» ему: «Почто пришелъ еси в наше жилище, что тебе до пустыни сей? Вамъ монастыри даны в жилище, намъ же необитаемая места!» (Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести о соловецких пустынножителях. [Приложение] // Книжные центры Древней Руси: Соловецкий монастырь. СПб., 2001. С. 504). О том же в своей «своеручной хартии» свидетельствовал прп. Елеазар Анзерский. После его прихода на пустынный остров Анзер бесы «сь яростию» говорили ему: «Почто прииде на нас? Наше бо место искони бе…». Преподобный на это отвечал им: «Не ваше, [а. — А.Л.] Христа Бога нашего…» ([Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар, основатель Свято-Троицкого Анзерского скита. СПб., 2001. [Тексты.] С. 109).

    5 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. Харьков, 1916. Т. 1. С. 112–114; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. М., 2000. Т.1 (Древняя Русь). С. 314.

    6 О «колдовской репутации» карел, долгое время сохранявшейся в среде русского населения края, см.: Теребихин Н.М. Указ. соч. С. 9–11.

    7 Полное собрание русских летописей. М., 1962. Т. 1. Стб. 235–236. См. также: Чекин Л.С. Безбожные сыны Измаиловы. Половцы и другие народы степи в древнерусской книжной культуре // Из истории русской культуры. Т.1. С. 697–698.

    8 Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1999. Т. 6. С. 44.

    9 Дмитриева Р.П. Житие… С. 231.

    10 Дмитриева Р.П. Житие… С. 264–265; Минеева С.В. Рукописная традиция Жития преп. Зосимы и Савватия Соловецких (XVI–XVIII вв.). М., 2001. Т. 2. Тексты. С. 55, 72.

    11 Дмитриева Р.П. Житие… С. 261; Минеева С.В. Рукописная традиция… Т. 2. С. 48–49, 422.

    12 Дмитриева Р.П. Житие… С. 268; Минеева С.В. Рукописная традиция… Т.2. С. 75, 422.

    13 Дмитриева Р.П. Житие… С. 261–262; Минеева С.В. Рукописная традиция… Т.2. С. 49–50.

    14 Минеева С.В. Рукописная традиция… М., 2001. Т. 1. С. 285–286. Согласно выводам исследовательницы, чудеса с упоминанием Герасима и Филимона были внесены в текст Жития в 1504–1514 гг., с упоминанием Макария и Иоанна — в 1514–1526 гг.

    15 Минеева С.В. Рукописная традиция… Т.2. С. 422–423.

    16 Колобков В.А. Митрополит Филипп и становление московского самодержавия: Опричнина Ивана Грозного. СПб., 2004. Приложения. С. 562, 564–565.

    17 История первокласснаго ставропигиальнаго Соловецкаго монастыря. СПб., 1899. С. 43–44; см. также: Скопин В.В. Филипповские пустынь и часовня на Соловках // Соловецкое море. Архангельск; М., 2007. Вып. 6. С. 103–104.

    18 Парфентьев Н.П., Парфентьева Н.В. Варлаам (Рогов Василий) // Православная энциклопедия (далее — ПЭ). М., 2003. Т. 6. С. 597.

    19 Дмитриева Р.П. Житие… С. 229–230.

    20 Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 494–496. См. также: Андроник (Трубачев), игум. Андрей Соловецкий // ПЭ. М., 2001. Т. 2. С. 388.

    21 Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 496–499, 502–503. Говоря о Никифоре, мы исходим из весьма вероятного тождества мирянина-новгородца Никифора, упомянутого в жизнеописании прп. Дамиана в качестве его собеседника, и новгородца Никифора, которому в «Повестях о пустынножителях Соловецкого острова» посвящена отдельная, 3-я повесть. В пользу такого тождества может свидетельствовать не только совпадение имени и происхождения, но и непротиворечивая хронологическая картина: Дамиан отправился в лес после 1606 г., Никифор же из 3-й повести пустынничал там в мирянском звании примерно с 1602 по 1614 г. (последнее следует из того, что скончался он в 1617 г., проведя отшельником 12 лет до пострига и 3 года после пострига).

    22 Перевезенцев С.В. Русская религиозно-философская мысль X–XVII вв. М., 1999. С. 276.

    23 Памятники литературы Древней Руси. Конец XVI – начало XVII веков. М., 1987. С. 136; Панченко А.М. О русской истории и культуре. СПб., 2000. С. 29–30.

    24 Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 498–499.

    25 Там же.

    26 Житие прп. Дамиана так передает слова осиротевшей «братии болничной»: «никтоже тако нас упокоил, яко же сеи Кирикъ» (Отдел рукописей Государственного исторического музея (далее — ОР ГИМ). Син. 802. [Конец 1640–х гг.] Л. 1190; см. также: Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 500.

    27 ОР ГИМ. Син. 802. Л. 1189–1190 об.; Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 499–500.

    28 Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 506. О месторасположении кельи в источнике сказано буквально следующее: «близъ озера, от Двинскаго наволока в середину острова за два поприща».

    29 В этом смысле показательно, что если позднейшая редакция рассказа об этих событиях резко осуждает братию, считая ее действия результатом дьявольского наущения (Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 499), то первоначальная редакция, возникшая по свежим воспоминаниям через 20–25 лет после рассматриваемых событий, лишь выражает недоумение, что пустынников привели в монастырь, «аки [будто. — А.Л.] зло некое сотворших» (ОР ГИМ. Син. 802. Л. 1190).

    30 Иоанн Лествичник, преп. Лествица, возводящая на небо. М., 2007. С. 86 (4: 68), 88 (4: 73), 372 (27: 13–14) и др.

    31 Опись Соловецкого монастыря 1597 г. // Описи Соловецкого монастыря XVI века: Комментированное издание. СПб., 2003. С. 158, 160, 162, 164.

    32 [Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар… С. 110–111.

    33 Об истории возникновения Анзерского скита в контексте развития соловецкого отшельничества см. также: Морозов С.В. Тогда на Анзерском острове: Сборник материалов по истории соловецкого отшельничества. М., 2000. С. 39–53.

    34 ОР ГИМ. Увар. 886. Л. 36об.–37; [Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар… С. 106, 120–121, 131, 133–134.

    35 Согласно хронологическим наблюдениям иером. Никодима (Кононова), прп. Дамиан вселился на место будущего монастыря в 1620 г., уже проведя на материке какое-то время (Никодим (Кононов), еп. Архангельский патерик. М., 2000. С. 85). Если этот подсчет верен, братское возмущение против отшельников должно было произойти где-то в 1618 или 1619 г. (после него Дамиан пять с половиной месяцев провел «в железах» и еще шесть месяцев в соловецком лесу — ОР ГИМ. Син. 802. Л. 1190об.–1191). Строительство церкви в формирующимся скиту прп. Елеазара началось вскоре после этого — около 1620 г. ([Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар… С. 120–121, 159). Возможно, что такая последовательность событий случайной не была, и организация скита, в целом одобренная соловецким священноначалием, явилась в какой-то степени реакцией на рост пустыннических настроений части соловецкой братии. Не исключено, что идея создать на Анзере скит для ревнителей «высокого жития» появилась у монастырских властей даже еще раньше — при игумене Иакове (1581–1597) (Морозов С.В. Указ. соч. С. 44).

    36 [Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар… С. 170–172.

    37 Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 503–505.

    38 Там же. С. 505–506.

    39 Вкладная книга Анзерского скита начала XVIII в. свидетельствует, что во время осады Соловецкого монастыря, сопротивлявшегося церковной реформе царя Алексея Михайловича и патриарха Никона, «бысть и Анзерскому скиту от начальствующих тогда велие разорение, и конечное ему сотворися запустение. Живущие же ту пустынники [т.е. скитяне. — А.Л.], до единаго со отока разгнанны, бежаша…» ([Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар… С. 226).

    40 Соловецкий патерик. М., 1991. С. 120–121, 134.

    41 Прибавление к Духовному регламенту // Федоров В.А. Русская Православная Церковь и государство: Синодальный период. 1700–1917. М., 2003. [Документы и материалы.] С. 344. Авторы документа, ища аргументы в пользу принятого решения, среди прочего авторитетно утверждали, что «пустыням прямым [т.е. без развитого хозяйства. — А.Л.] быть в России холодного ради воздуха невозможно».

    42 Смолич И.К. Русское монашество: 988–1917. Жизнь и учение старцев. М., 1999. С. 331–338, 405–409.

    43 Соловецкий патерик. С. 137–154.

    44 Там же. С. 141–144.

    45 Там же. С. 153.

    46 Скопин В.В. На Соловецких островах. М., 2007. С. 171.

    47 Соловецкий патерик. С. 177–179.

    48 Там же. С. 192–193. В рассказе патерика об этом подвижнике имеется хронологическая несостыковка. Указывается, что Никодим прожил в лесу 17 лет, что противоречит утверждению о его уходе в пустынь при архимандрите Димитрии (1854 - 17=1837). Видимо, автор рассказа ошибся либо в определении срока пустыннической жизни Никодима, либо в имени архимандрита, отпустившего его в лес.

    49 Там же. С. 196–197. Видимо, описание той самой избушки, в которой жил Филипп, сохранилось в лагерной газете «Новые Соловки»: «Около [Елеазаровой. — А.Л.] часовни очень старая избушка, крохотная, с маленькими оконцами, закрывающимися наглухо прочными ставнями. (…) Около избушки большой крест обычного соловецкого типа, ветхий, уже полуупавший» [Что видела экскурсия на Анзер // Новые Соловки. 1926. 1.08. № 31 (83). С. 4].

    50 Соловецкое пустынножительство // Новые Соловки. 1926. 1.08. № 31 (83). С. 4.

    51 См., напр.: Соловецкий патерик. С. 193.

    52 Соловецкое пустынножительство. С. 4.

    53 Экскурсия на Амбарное озеро // Новые Соловки. 1926. 1.08. № 33 (85). С. 2.

    54 Соловецкое пустынножительство. С. 4.

    55 В.Н. Тайное убежище // Новые Соловки. 1925. 18.10. № 42. С. 4.

    56 Эти данные содержатся в неопубликованном иллюстрированном описании архипелага, выполненном заключенными А.А. Евневичем и П.К. Казариновым в 1934 г. За предоставление этих данных благодарю сотрудника Церковно-археологического кабинета Соловецкого монастыря А.А. Сошину. См. также: Сошина А.А. Музей Соловецкого общества краеведения (1925–1937) // Соловецкое море: Историко-литературный альманах. Архангельск; М., 2004. Вып. 3. С. 139–140.

    57 Мануил (Лемешевский), митр. Соловецкий цветник // Духовный собеседник. 2000. № 1 (21). С. 94.

    58 Ширяев Б.Н. Неугасимая лампада. Нью-Йорк, 1954. С. 21–22, 132–133.

    59 Жизнеописание священномученика Вениамина, архимандрита Соловецкого, последнего настоятеля обители // Православный церковный календарь с повествованиями из истории Соловецкого монастыря. 2003. Б/м, 2002. С. 182; Дамаскин (Орловский), игум. Вениамин // ПЭ. М., 2004. Т. 7. С. 625; Столяров В.П. По следам новомучеников Соловецких: археологические работы на Волкозере в 2005 году // Соловецкое море: Историко-литературный альманах. Архангельск; М., 2006. Вып. 5. С. 222–225.

    60 См.: Морозов С.В. Указ. соч. С. 15–27, 39–53, 59–83.

    Лаушкин Алексей Владимирович кандидат исторических наук, доцент кафедры истории России до начала XIX в. исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.

    Источник: solovki.info, фото solovki-monastyr.ru

    • 12 Окт 2017 14:25
    • от monves
  2. На Орлиных крыльях. Беседа о том, как человек с...

    Мне хочется начать беседу с одной притчи, которую рассказывает священномученик Серафим (Звездинский):

    «Была на свете страшная, тёмная пропасть, в ней томились заключённые, полные скорби. И вдруг в эту пропасть слетел чудный могучий орёл. Он распростёр два крыла и воскликнул: “Все вы, томящиеся в этой бездне! Возьмитесь за мои крылья, держитесь за них крепко, и я вынесу вас на высоту, к солнцу”.

    Поверили заключённые орлу. Крепко ухватились за его крылья. И могучий орёл понёс их из пропасти. Всё выше и выше поднимался он, а вместе с ним и те, кто держался за его крылья. Вот уже показалась земля, но орёл не останавливался. Люди, державшиеся за его крылья, стали говорить: “Подожди! Мы уже видим дорогόй нам свет: спасибо тебе! Куда же ты ещё нас несешь?” Орёл отвечал им: “Только держитесь крепко, я понесу вас выше, к самому солнцу!” И он стал возноситься всё выше и выше. Миновал небо, блистающее лучезарными светилами, пролетел второе небо, достиг третьего. Но и здесь не остановился, а поднялся к самому Престолу Вечного Солнца. И здесь, перед лицом Всемогущего, сложил свою ношу».


    Священномученик Серафим так объясняет эту притчу. Орёл – это, конечно, Христос, воскресший и вознесшийся на небеса. А люди, ухватившиеся за его крылья, – это все, кто возжелали Царства Небесного: начиная от ветхозаветных праведников и включая и нас с вами. И крылья Христа так велики, так сильны и пространны, что они могут поднять всех, весь род человеческий.

    Христос простирает Свои крылья и к нам. И для Него неважно, какие мы, кем мы родились, как жили раньше, какие у нас немощи. Он хочет только, чтобы мы держались за Его крылья, а Он отнесёт нас в Небесное Царство.

    Так было и со всеми святыми. Собственно, кто такие святые? Это те люди, которые ухватились за крылья Христа. А до этого они были простыми, обычными людьми. Каких только людей нет среди святых! Военачальник Евстафий Плакида и беглый раб Онисим, ставший потом апостолом. Царская дочь Екатерина и простая служанка Матрона, эфиоп Моисей и индус Иоасаф; отроковица Евпраксия, с детства посвящённая Богу, и блудница Евдокия.

    Святые были, как и мы, разными до полной противоположности. Многие из них имели немощи, трудности, некоторые были даже великими грешниками. Но они ухватились за могучие крылья Христа, и Он вознёс их на высоту, и они стали святыми.

    И каких только способов ни изобретал Господь, чтобы всех их уловить и поднять с Собою к небесам! Например, святого Евстафия Плакиду Он уловил во время его любимого развлечения. Плакида охотился на оленя, а в это время Бог охотился за ним. И в тот самый миг, когда Плакида настиг оленя, Господь настиг Плакиду. И за праведным Петром Христос тоже охотился очень долго. Этот святой, живший в VI веке, был мытарём, самым немилосердным из всех мытарей. Господь следовал за ним много лет, наблюдал за его жестокостями. И, наконец, дождался момента, когда Пётр в гневе бросил в нищего хлебом. И Господь использовал этот случай, чтобы обратить жестокого Петра в Петра милостивого. Он показал Петру в видении, что хлеб, брошенный им в нищего, перетягивает на чаше весов все его злые дела, и после этого видения Пётр полностью переменился.

    Смотрите, как ищет Христос души человеческие! И как Он к любой душе находит подход и любого человека желает сделать святым! Свой, особый путь спасения и освящения Господь нашёл и для разбойника Моисея, и для словоохотливого Аввакира, и для «железного» Исидора. Каждую из этих душ Господь возлюбил всею силою Своей любви и каждую привёл к святости своим, исключительным путём.

    И с такой же силой Он любит и каждого человека, каждую из нас. Для Господа нет различия между святыми и нами. Каждая из нас для Господа – исключительная, неповторимая личность, драгоценная душа, какой в мире больше нет. И как говорит один старец, «каждый из нас для Господа – призванный святой». Очень важно для нас всегда это помнить! Мы для Господа не какие-то случайные люди, не второстепенные. Мы для Него – те люди, которых Он желает видеть в сонме святых.

    И как поступал Господь со святыми – так поступает Он и с нами. Для каждой из нас Он находит свой, исключительный путь святости. Как говорит старец Эмилиан:

    «Будем жить с чувством своей исключительности в очах Божиих. Посмотрите на святых. Каждый из них освятился своим способом. Один вкушал пищу, другой почти не ел. Один выходил на проповедь, другой уклонялся от неё. Один всегда жил в девстве, другой обратился после греховной жизни. Мириады святых, мириады исключительных личностей, каждая из которых освятилась своим особым образом. Дух один, а дарований много, поэтому виды святости бесчисленны: их столько же, сколько и душ, стремящихся к небесам. Не существует ни классификации святости, ни узких рамок для неё. Когда мы устремляемся к вечности, ничто не может нас удержать, ничто не может нас ограничить».

    И давайте теперь вспомним примеры из житий разных святых. Мы убедимся в том, что святые были такими же, как мы, как говорит старец Эмилиан:

    «Они шли по тому же пути, по которому теперь идём мы. Там, где сейчас я, когда-то были и они, но сейчас они — святые на небесах».

    Там, где сейчас мы, то есть в таких же обстоятельствах, как и мы, были когда-то и святые. И точно так же, как для них, любое обстоятельство может стать для нас драгоценным камнем в венце, который готовит нам Господь.

    Для начала хочу рассказать вам о святом, который половину своей жизни был самым заурядным человеком. Ни в детстве, ни в юности у него не проявлялось никаких дарований, окружающие считали его увальнем и простаком. Звали его Пётр. До 30 лет он не мог найти себе занятия по душе, служил простым псаломщиком в храме. Потом ему захотелось поступить в Духовную Академию, но экзамены он провалил, и только с помощью влиятельных родственников всё-таки туда поступил. Как вспоминали его современники, учился он без особых успехов, порой говорил: «И что хорошего в этой философии? Хоть убей, ничего в ней не разберу». Был он толстый, даже с брюшком, одевался щегольски, зимой ходил в дорогой енотовой шубе. Студенты называли его разными прозвищами и частенько посмеивались над ним. Пётр и сам вёл себя не очень серьёзно. Однажды был такой случай. Инспектор Академии разыскивал студентов по всем аудиториям, чтобы отвести их на лекцию, на которую по доброй воле никто не ходил. В одной аудитории он увидел компанию студентов и велел всем идти на занятие. В это время из шкафа послышался скрип. Инспектор отрыл дверки и увидел в шкафу Петра, который прятался там от него.

    Прошло несколько лет. Пётр окончил академию со средними результатами, немного поработал в ней, потом уволился и уехал в Гродненскую губернию, где устроился смотрителем духовного училища. Так текла его жизнь, и казалось, ничего особенного в ней уже никогда не будет. Но всё это время Христос неприметно для других, может быть, неприметно и для самого Петра, трудился над его душой. Пётр с годами становился всё более серьёзным, ответственным и вдумчивым. Из рассеянного он стал собранным, в нём уже не было прежней вялости и безразличия. Словно огонёк загорелся в его душе, и какое-то особое вдохновение стало переполнять его сердце. Он особенно полюбил храм, молитву и все свои силы отдавал Богу и людям. Духовное училище под его руководством преобразилось. А через несколько лет он был приглашён на служение в Москву.

    Там на него обратил внимание Патриарх Тихон и предложил ему стать монахом и епископом. Прошло ещё несколько лет, и епископ Пётр стал уже митрополитом Крутицким, местоблюстителем Патриаршего престола. В воспоминаниях о нём говорится: «На этом посту он проявил себя человеком доблестным, стойким, не склонным к компромиссам. Большевики разгадали, с кем имеют дело, – и отправили его в ссылку». Из ссылки он уже не вернулся, в 1937 году его расстреляли, и он вошёл в сонм святых как священномученик Пётр (Полянский).

    Вот такое удивительное житие. Только Господь знает, каким образом бывший увалень и простак стал исполином духа, пастырем и священномучеником.

    Теперь хочу напомнить вам ещё одно житие. Представьте себе человека, который очень старался выучиться, но у него не получилось, не хватило способностей. Все люди его круга были образованными, а он один остался почти неучёным. Находясь в светском обществе, он не понимал, о чём беседуют люди, потому что не смог выучить ни французского, ни немецкого языка, на которых тогда общалась русская аристократия. Этот человек чувствовал себя глупее всех.

    И однако из этой неудачи Господь сотворил славу. Вместо таланта к светским наукам этому человеку было дано особо тонкое и глубокое понимание закона Божия, житий святых, творений святых отцов. И этот человек весь погрузился в духовное чтение. С юности он посвятил себя монашеской жизни. Достигнув зрелых лет, этот человек стал истинно образованным. Он напитался духом святых отцов и написал прекрасные книги, которые мы сейчас читаем и наслаждаемся, и получаем духовную пользу. Вы, наверно, поняли, что это преподобный Зосима (Верховский).

    И хочу рассказать вам ещё об одном святом, который до 62-х лет жил самой обыкновенной жизнью. В миру его звали Василий Козырев. Отец Василия был одним из мелких служащих при дворце. И сам Василий в 15 лет, окончив гимназию, тоже поступил на службу в одно из дворцовых ведомств. Там он служил 40 лет, и ничего примечательного в его жизни за это время не произошло. После революции на месте ведомства была устроена автобаза, и Василий продолжал работать там простым кладовщиком. Так прошло ещё 7 лет. Василий вышел на пенсию. И в это время что-то изменилось в его душе, Христос коснулся её Своей благодатью. В 62 года Василий уехал в Калужскую область, поступил в монастырь и был пострижен с именем Феоген. Вскоре калужский епископ Герман попросил его быть его духовным отцом.

    В советские годы владыке Герману приходилось переезжать с кафедры на кафедру, вместе с Владыкой странствовал и отец Феоген. В Алма-Ате их арестовали. Незадолго до ареста к ним пришла мать начальника ОГПУ и сказала: «Вас хотят арестовать. Сын сначала велел мне никому не говорить, но потом пожалел меня, потому что знает, что я люблю Церковь. И он меня послал: “Пойди, скажи им”». Владыка и отец Феоген поблагодарили, но решили не скрываться от ареста. Они отслужили всенощное бдение на праздник в честь иконы «Знамение» и пошли в свои кельи молиться. Ночью их арестовали. После изнурительных допросов и суда они были отправлены в ссылку. Ни на одном из допросов отец Феоген не признал себя виновным. Он скончался в ссылке и теперь почитается Церковью как преподобномученик Феоген.

    Представьте, какую силу дал этому человеку Господь! 62 года он жил в миру, всегда на одном месте, на одной и той же работе, не стремясь к чему-то высшему. И уже в пожилом возрасте он начал жить заново. Обновилась, яко орля, юность его, потому что Христос вошёл в его жизнь. И последние 15 лет своей жизни он был совершенно иным человеком – монахом, странником, старцем.

    Видите, какие великие чудеса совершает Господь! Заурядного человека, простака, Он так преобразил, что этот человек сделался архипастырем и смог выстоять во время гонений. Неучёного человека Он превратил в истинно образованного и духовно мудрого старца. Из простого кладовщика Он вырастил мученика.

    И в нашей жизни Господь творит чудеса. Он изводит честнόе от недостойного, извлекает драгоценное из ничтожного, как говорится в Священном Писании. И не имеет никакого значения наше прошлое. Допустим, мы выросли в неверующей семье, много лет жили без Бога. Или, может быть, мы многие годы жили рассеянно, не сделали в своей жизни ничего серьёзного. Или, может быть, нам не удалось выучиться в университете. Всё это не важно. Бог не спрашивает нас, откуда мы пришли к Нему, с каким багажом. Для Него важно, что мы пришли. И Он принимает нас, потому что мы хотим новой жизни. И Господь даёт нам эту новую жизнь. Один современный духовник говорил своим духовным чадам:

    «Бог не спрашивает тебя о прошлом. Он тебя принимает. Когда? Когда ты покаешься».

    Для духовной жизни имеет значение только покаяние и обращение всем сердцем ко Христу.

    Одного духовного человека как-то спросили: влияет ли на христианина его прошлое? И он ответил: влияет, если человек начинает жить прохладно. Тогда все его прошлые грехи, недостатки, пристрастия всплывают в его памяти и начинают влиять на него. Но если человек всегда живёт в покаянии, в устремлении ко Христу, то его прошлое не имеет никакого значения.

    Вот в чём секрет, как святые, бывшие неверующими или равнодушными к вере, светскими людьми или даже грешниками, потом до конца своих дней жили подвижнической, святой жизнью. Покаяние было той высокой башней, на которую они однажды взошли и с которой уже никогда не сходили. Будем и мы жить на этой высокой башне, то есть жить в покаянии, не требуя уважения к себе, не отстаивая свои права, стараясь перед всеми смиряться и всем служить. И Господь будет вести нас по пути освящения точно так же, как вёл святых.

    Теперь я хочу рассказать вам ещё о двух святых. У одного из них от природы был очень горячий характер. Он легко поддавался чувствам и действовал по первому порыву. Из-за этого с ним однажды произошло большое искушение. Речь идёт о преподобномученике Онуфрии.

    В миру его звали Матфей. Когда он ещё был отроком и учился в училище, родители за что-то его наказали. Матфей огорчился и возмутился. Обида кипела в нём, и он сказал себе: «Ну, узнают они у меня!» В таком настроении он оказался в компании турок и сгоряча сказал: «Я решил сделаться магометанином». Он злорадно представлял себе, как огорчатся его родители, и не думал при этом, что оскорбляет Христа. Турки обрадовались и уже повели отрока с собой. Но, к счастью, родители узнали об этом и отняли у них сына.

    Впоследствии Матфей оставался таким же горячим и порывистым, но Господь обратил это ему во благо. Однажды Матфею захотелось поехать на Святую Гору, и он тут же туда отправился. Святая Гора пленила его сердце, и он остался там навсегда, приняв постриг с именем Онуфрий. Всю свою горячность он устремил к подвигам ради Христа. Его старец упражнял его в послушании и смирении, и в этом Онуфрий тоже был горячим и решительным – с первого слова бросался исполнять всё, что ему говорил старец. Однажды ночью Онуфрию во сне явился Господь, отчего сердце подвижника наполнилось небесной радостью. Весь день он был вне себя, однако на следующую ночь уже не ощущал той небесной радости. Весь в слезах он пришёл старцу и сказал:

    – Отче! Божественный огонь, который согревал моё сердце, угас! За что я, окаянный, лишился этого утешения?

    – За гордость, – отвечал ему старец, – ты возмечтал о себе нечто великое, и за это скрылась от тебя благодать Божия.

    – Увы мне, окаянному! – с рыданием сказал Онуфрий. – Какого я лишился драгоценного дара! Увы мне, грешному!

    Потом он стал на молитву и до тех пор горячо молился, пока опять не почувствовал в сердце теплоты и радости. Тогда он, с детской простотой обратившись к старцу, сказал:

    – Отче! Благословен Бог! Мне теперь опять хорошо.

    При всём этом Онуфрий никогда не забывал о том, что в детстве он отрёкся от Христа, и мечтал искупить свой грех мученическим подвигом. И когда его старец увидел, что он совершенно смирился и обрёл духовную силу, то благословил его на этот подвиг. Онуфрий вернулся к себе на родину, исповедал перед турками Христа и принял смерть.

    Так этот святой из-за своего характера сначала впал в искушение, а потом тот же характер помог ему освятиться и стать мучеником.

    У другого святого характер был совсем иной. Он был мягок, несколько рассеян, чересчур уступчив, до человекоугодия. Когда он поступил в монастырь, ему было нелегко потерпеть самого себя. Всё это известно из его писем к старцу, которые дошли до наших дней. В них подвижник постоянно сетует старцу на свои немощи и спрашивает совета: я сильно борим блудною страстью; опасаюсь, чтобы не впасть в отчаяние, скажи мне, отец мой, что мне делать? А как мне поступить с моим имуществом: отдать ли всё в монастырь или оставить что-то себе ради моей немощи? Бывает, что я вступаю в разговор с братьями, увлекаюсь, а потом стыжусь оставить разговаривающих и уйти – что мне делать? Он постоянно терпел внутреннюю борьбу и иногда писал старцу почти в отчаянии: «Я заповедую себе одно, а делаю другое, помолись обо мне». Старец ободрял его и писал ему, чтобы он вновь полагал начало добродетели. Однажды старец написал: «Непрестанно говори: “Иисусе, помоги мне”. И Он поможет». Подвижник, конечно, последовал этому совету, потому что чувствовал, что без помощи Божией неспособен исполнить заповеди. И через это испытание он приобрёл бесценный дар – научился непрестанно призывать Христа. Кроме того, он приобрёл тонкое рассуждение и большую духовную опытность. Так что и сам стал старцем для других и написал книгу, которую уже 15 веков читают все христиане. Она называется «Душеполезные поучения аввы Дорофея».

    Смотрите, какие разные характеры у святых. И это только два примера. Можно ещё вспомнить, например, что святитель Василий Великий был суровым и неуступчивым, что часто испытывали на себе и его родные. Священномученик Сергий Мечёв был вспыльчивым и часто своим острым словом задевал чувства людей. Но когда мы вспоминаем об этих святых, мы вспоминаем не об их характерах, а о том, как они любили Бога, как подвизались ради Него и как освятились.

    И вот так, как мы относимся к характерам святых, так же можем смотреть и на свой характер. Не будем придавать ему слишком большого значения. Характер – это всего лишь некоторые природные черты, которые мы унаследовали от родителей, нечто земное в нас. А мы состоим не только из земли и носим в себе не только то, что передали нам родители. Мы носим в себе и Духа Святого, образ Божий, божественную природу. Мы носим в своём сердце любовь ко Христу, стремление к чистоте и святости. И это гораздо сильнее в нас, чем всё земное. И если мы подвизаемся, пребываем в покаянии и молитве, то характер не имеет совершенно никакого значения. Как говорит один афонский старец:

    «Каждый со своим характером способен достичь неба».

    Так что же самое главное для спасения и освящения? Хорошее воспитание? Образование? Здоровье? Особые дарования? Все святые говорят нам своей жизнью: нет, не это главное. Если бы это было главное, тогда мало кто мог бы спастись. А Господь желает спасти всех. Что же главное? Главное – вера и любовь ко Христу. Как говорит преподобный Иустин (Попович):

    «Человеколюбив Господь! Не требует Он от нас ни учёности, ни славы, ни богатства, ни чего-то иного, что есть не у всех. А ждёт Он от нас только одного – веры и любви к Нему».

    Самое главное для нас в духовной жизни – вера и любовь ко Христу. Потому что именно Христос возносит нас на небо – не сами мы туда восходим. Нам нужно только держаться за Него. Так поступали все святые. Хотя у каждого святого был свой, исключительный путь, но все эти пути вели к одному – к тому, чтобы крепко держаться за Христа. Таков и наш путь – в любой ситуации призывать Христа.

    Не имеет значения ничто наше, например, наш чересчур живой характер или, наоборот, внутренняя вялость, наша образованность или недостаток знаний. Христос всё восполнит, исправит, приведёт к совершенству. Наше дело – только днём и ночью призывать Его имя: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную!» Как говорит один старец:

    «Пока живёшь, не переставай вопиять ночью и днём ко Христу, даже если твоя молитва трудна, непонятна тебе самому, даже если тебе скучно и хочется спать или ты во рву греха, заблуждений и страстей. Кричи непрестанно: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!”. И тогда Сам Христос, без того, чтобы ты это понимал, будет рядом с тобой и всегда будет твоей поддержкой».

    Это самый верный и простой путь к святости. Не нужно нам думать, что для нашего освящения надо сделать одно, другое, третье, увеличить правило, больше воздерживаться, поменять наше окружение. Так мы только будем постоянно ошибаться, огорчаться, терять душевный мир. Будем поступать иначе: прибегнем к имени Иисуса.

    В любой ситуации: и когда мы радуемся, и когда скорбим, и когда не знаем, что нам предпринять, и когда мы с кем-то в размолвке, и когда согрешаем, и когда нам грустно или скучно, когда мы теряем вкус к духовной жизни – будем с верой и надеждой призывать: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную!» И мы из любой ситуации выйдем победителями. Потому что Сам Господь подскажет нам мудрое решение, даст силу исполнить то, что нужно, воспламенит наше сердце, если оно охладело.

    Всё Он сделает Сам. А нам оставлено самое простое – призывать Его имя. Как говорит старец Эмилиан:

    «Сосредоточенная молитва есть самое лёгкое и самое естественное дело для человека. Обращение и устремление нашего ума к Богу есть наша природная наклонность. Любить Бога, молиться сосредоточенно – это значит жить истинно. Я не живу, когда не люблю Бога и когда не молюсь внимательно.

    Если бы вы видели, сколько благодати Бог подаёт вам в молитве! Продолжайте молиться с жаждой, вниманием, и вы увидите чудеса. Всё, о чем говорят духовные книги, Священное Писание, жития святых, всё, что обещает нам Бог, станет для вас реальной действительностью.

    Оставьте ваши души Богу — пусть Он возьмёт их и вознесёт туда, где пребывает Он Сам, где пребывает Святая Троица».


    Пусть в нашем сердце всегда будет живая вера в то, что Господь рядом с нами. А эта вера рождается от непрестанной молитвы. И какой бы ни был у нас нрав, какое бы ни было прошлое, всё будет вести нас к святости. Ничто не ограничивает нас на пути к небесам, лишь бы мы любили Господа, искали Его, старались принести Ему то, что можем. Как говорит один проповедник:

    «Каждый из нас – призванный святой. Подумаем об этом! Каждому Бог дал все средства и все возможности, чтобы стать святым, ничем не меньшим прочих святых. Наша святость зависит только от того, насколько велика наша любовь к Богу, наша отдача себя Ему и наша жертва, которую мы Богу приносим. Чем больше мы приносим, тем ближе к Богу мы оказываемся».

    Источник: sestry.ru

    • 27 Сен 2017 22:37
    • от monves
  3. Гость — от Бога

    На вопросы портала «Монастырский вестник» о круглом столе в Санкт-Петербурге и отношении насельников монастырей к паломникам мы попросили ответить архимандрита Мелхиседека (Артюхина), настоятеля московского подворья Введенского ставропигиального монастыря Оптина Пустынь, пресс-секретаря Синодального отдела по монастырям и монашеству.

    На этой неделе обсуждение тем круглого стола «Особенности устроения монашеской жизни в городских монастырях», проходившего в Воскресенском Новодевичьем монастыре Санкт-Петербурга, протекало в медийном пространстве вместе с обсуждением темы паломничества в монастыри. Скажите, действительно ли паломники являются серьезной проблемой современных монастырей? Насколько сильно миряне способны помешать духовной жизни иноков?

    Проблемы, о которых мы говорили на круглом столе, конечно же, касались не только паломников. Хотя прием паломников – это неотъемлемая часть христианского служения, которое несут монастыри. В чем тогда заключается для нас смысл христианской жизни, если мы отталкиваем от себя тех, кто ищет Бога? Апостол Павел говорит нам: сеющий доброе, пожнет доброе, а сеющий злое, пожнет злое. Доброе отношение к паломникам возвращается помощью монастырю, но что еще важнее, преображением человеческой души: Брат от брата укрепляем, яко град тверд (Притч. 18:19).

    Бывая на Святой Горе Афон, я всегда поражаюсь, как много паломников принимают афониты. Небольшие монастыри ежедневно размещают у себя от тридцати до ста человек, прибывших в монашескую республику. Как-то я спросил у монахов, трудно ли им дается это послушание? Ведь каждому гостю надо предоставить чистое белье, обед, и все это, конечно же, непросто для монастыря, где немного братии. Один из архондаричных – человек, который отвечает за прием паломников (место приема паломников называется архондарик), – в шутку ответил мне: «Это все машины делают». Машины стирают, это правда, но ведь белье надо собрать, загрузить, просушить, погладить, перестелить – и так каждый день.

    Не всякий человек, посетивший монастырь на Афоне, попадет на исповедь, поскольку на Святой Горе мало иеромонахов и исповедь для мирян ограничена; или на беседу со старцем. Но не исповедь и не беседы оставляют самое сильное впечатление от паломничества, а общий настрой монастырской жизни, богослужение и поведение братии, пребывающей в едином духе.

    В Грузии есть пословица: гость – от Бога. Известно, что в Грузии принято всё лучшее, что есть в доме, предлагать гостям. Как духовным принципом этим руководствуются и насельники монастырей. И, конечно же, не только грузинские монастыри известны своим гостеприимством. Сам я не раз становился свидетелем проявления необыкновенного радушия в монастырях, в которых меня никто не знал. Как-то мне довелось побывать в женском монастыре на Скадарском озере, где игумения сама накрывала на стол гостям в архондарике, хотя в монастыре около двадцати человек сестер и было кому этим заняться. Сначала я даже не понял, что это игумения. А когда понял, мне захотелось узнать, в чем причина такой доброжелательности, и я спросил ее: «Матушка, почему у всех ваших сестер такие радостные лица?» И она ответила сначала в шутку: «Солнце, море, фрукты…» Но потом все же пояснила: «Нашим духовником является митрополит Амфилохий, мы часто причащаемся, и общий настрой сестер в монастыре такой: мы должны исполнить заповеди Христа в своей жизни. Молитва и пост – средства, а не цель, в достижении этого. Целью является исполнение заповедей о любви к Богу и ближнему». Радушие и доброжелательность, какие я видел у этих сестер, имеют великую силу и способны преобразить душу приходящего к ним человека.

    Иногда несколько фраз, сказанные с любовью братом за свечным ящиком, доброжелательный ответ на вопрос, кому поставить свечку или как пройти к источнику, простое человеческое внимание назидают не меньше, чем слова Священного Писания и святоотеческих творений. В одном из Патериков есть такой пример. Ученик пришел в келью старца, келья была открыта и, войдя, ученик застал старца за чтением молитвенного правила. Увидев гостя, старец оставил правило и начал беседовать с ним. Когда ученик получил ответы на свои вопросы, он стал просить прощения у старца за то, что оторвал его от важного дела. На что старец ответил ему: «Мое дело принять тебя с любовью и отпустить с любовью». Этого правила придерживаются или должны придерживаться насельники монастырей: «Принять с любовью и отпустить с любовью», потому что «слова назидают, а дела влекут», как гласит пословица. Не столько окормление, сколько доброжелательный и участливый дух братии, великодушие и гостеприимство – притягивают в монастыри людей.


    Это так, но ведь очевидно, что поток паломников в городских монастырях России несравним с тем количеством мирян, которые посещают городские монастыри Черногории, Сербии и даже Греции… Надо полагать, это и в самом деле может мешать уединению и молитве насельников?

    И не только городские. Свято-Троицкая Сергиева лавра, вроде бы, находится не в столице, но паломников и туристов в лавре бывает по несколько тысяч человек в день. Оптина Пустынь – тоже не городской монастырь, но в выходные и праздничные дни народу там больше, чем в любой городской обители. Люди всегда тянулись в монастыри, а монастыри на протяжении всего времени своего существования прирастали новыми храмами, строениями, землями, чтобы обеспечить место для всех, кто желал в них молиться. Обитель преподобного Сергия начиналась с храма и двух хибарок, а превратилась в лавру. Строительство в нем шло непрерывно, и кому-то, конечно, могло это не нравиться, как мог не нравиться и поток людей, посещавших монастырь. Но если человек решил стать монахом, то ждать, что правильная духовная жизнь начнется лишь тогда, когда для этого будут созданы благоприятные внешние условия, – это тупиковый путь. Кто-то из мудрых людей сказал: «Для того чтобы начать что-либо, не надо быть великим. Но если ты начнешь что-либо, великое может совершиться».

    Вспоминается история, как монах искал уединенного места. Один монастырь показался ему многолюдным, другой, третий... Везде его что-то раздражало. Может быть, те же самые паломники или строители. В конце концов он, поменяв много разных монастырей, оказался в Египетской пустыне. Построил себе глинобитную хибарку, встал ночью на молитву и поймал себя на том, что ему мешает шум тростника, колеблемого ветром. Лишь тогда он пришел в себя и сказал: «Куда бы я ни пошел, идеальных условий не будет».

    Преподобный Никон Оптинский говорил: «В этом мире не было, нет и не будет покойного места. Единственное покойное место, которое мы можем найти, это наше сердце, очищенное покаянием и любящее Бога».

    Монахам дана привилегия постоянно находиться в монастырях, пользоваться благами обителей – жить в этих стенах, дышать воздухом вечности. Это – аванс от Церкви и этим надо делиться! В своем недавнем интервью настоятельница Новодевичьего монастыря в Санкт-Петербурге, игумения София (Силина) рассказала, как два будущих епископа попробовали сами создать монастырь, стали строить кельи, обзавелись хозяйством, но все это оказалась не по силам двум молодым людям, и они лишь потеряли на этом здоровье. А мы приходим в монастыри и пользуемся тем, что дает нам Церковь: живем в намоленных местах, служим в храмах, которые были построены нашими предшественниками. За нас всё уже сделали святые, а мы лишь пользуемся тем, что нам оставлено. Но ведь надо понимать, что это дано нам авансом, надо благодарить Бога за то, что люди тянутся в монастыри. Мы лишь отрабатываем своим служением то, что получили даром. Мы предоставляем верующим православным людям самое главное – богослужение. Храм – для людей, и молитва в храме – для людей. А личный подвиг монаха – в келье, где нет и не должно быть паломников. Но если испорчена душа, тогда и сама келья может превратиться в базар. Не паломники являются причиной уныния и недоброжелательности монаха, а духовная неустроенность. В мужских монастырях всегда были, есть и будут паломницы, как были, есть и будут в женских обителях строители, инженеры, охранники... Человек, вставший на путь иночества, призван заботиться о том, чтобы стяжать правильное внутреннее устроение, а не жаловаться на отсутствие благоприятных условий.

    Кто-то из мудрых сказал, что корабль тонет не тогда, когда он плывет по воде, а тогда, когда вода попадает внутрь. Корабль Церкви плывет по житейскому морю. Вокруг монахов, подобно воде вокруг корабля, всегда находятся люди. Но пока мир не начал проникать в сердце монаха, люди не представляют для него опасности. Ты можешь находиться среди этого мира, и не повреждаться, а быть ему помощником. Старец Паисий, прославленный ныне в лике святых, предлагает такой образ монаха: «Монах, говорит он, – это не лампочка, которая висит над городским тротуаром и светит пешеходам, чтобы те не спотыкались. Монах есть далекий маяк, утвержденный высоко на скалах и своим сиянием освещающий моря и океаны для того, чтобы корабли шли верным путем и достигали Бога – пункта своего назначения».

    Батюшка, Вы руководите жизнью монастырского подворья в Москве. Скажите, насколько сильно отличается духовная жизнь на подворье от духовной жизни в самом монастыре?

    Когда я оказался на подворье Оптиной пустыни, я написал об этом письмо отцу Иоанну (Крестьянкину), и батюшка ответил мне, что подворье – это продолжение монастыря в городе. Какой был образ жизни, настрой и распорядок в монастыре, таким он должен оставаться и на подворье. Руководствуясь этим советом, вот уже двадцать лет мы ежедневно служим в храме святых первоверховных апостолов Петра и Павла братскую полунощницу с монашеским правилом. Но, как в самом монастыре, так и на монастырском подворье все зависит от внутреннего устроения братии. Пчела везде сможет найти цветы и собрать нектар, а муха и в цветущем саду найдет навозную кучу.

    Обсуждение каких тем, прозвучавших на круглом столе в Санкт-Петербурге, хотелось бы продолжить на предстоящих монашеских форумах?

    Хотелось бы пожелать участникам монашеских собраний больше уделять внимания практической стороне обсуждаемых проблем, делиться положительным опытом, рассказывать о том, какие были сделаны выводы из того, что пришлось пережить как искушение, побольше озвучивать рекомендаций для устроения монашеской жизни. Хочется узнавать о том, как находились решения сложных проблем. На прошедшем круглом столе всех очень впечатлил рассказ митрополита Святогорского Арсения о том, как Святогорская лавра приняла 30 000 беженцев во время кризиса на Украине, как жители этой страны, находившиеся по разные стороны баррикад, сплотились для того, чтобы помогать тем, кто остался без крова и средств к существованию и приехал за помощью в лавру, потому что больше просто некуда было ехать.

    Понравился участникам круглого стола и пример, который Вы привели в качестве ответа на вопрос, всем ли помогать, кто просит помощи у монастыря. Ведь не секрет, что часто те, кто просит на билет и на лечение, обманывают насельников.

    Да, я вспомнил, как однажды, подводя итоги за отчетный период, сотрудники бухгалтерии подворья обнаружили, что сумма наших пожертвований нуждающимся составила 300 000 рублей, а сумма средств, пожертвованных нам, – 3 000 000 рублей. Другими словами, ровно в десять мы раз мы получили денег больше, чем раздали бедным. Это ни в коем случае не совет о том, чтобы раздавать с целью приумножить, а, скорее, просто иллюстрация того, как соблюдение принципа духовной жизни – что посеешь, то и пожнешь – приносит сторичный плод. Как сказал однажды архимандрит Лаврентий из Троице-Сергиевой лавры: «Если есть возможность помогать, помогайте, чтобы не пропустить Христа». В руки монастырей и Церкви дается благополучие, чтобы разумно, сердечно, благодатно оно было роздано. И всем нам хочется напомнить слова Иоанна Златоуста, который сказал, что наша милостыня должна соответствовать нашему состоянию, иначе может произойти так, что наше состояние начнет соответствовать нашей милостыне. А кто-то из отцов сказал, что когда Бог на первом месте, тогда все остальное на своем.

    Источник: monasterium.ru

    • 22 Авг 2017 18:50
    • от monves
  4. Посреди мира и вдали от него: отношения монахов...

    Доклад епископа Борисовского и Марьиногорского Вениамина на круглом столе «Особенности устроения монашеской жизни в городских монастырях» (Санкт-Петербург, 8–9 августа 2017 г.).

    Приступая к рассмотрению данной темы, следует заметить, что перечень обителей, которых эта тема касается, значителен. Утрата духа отречения от мира может происходить не только в многолюдных городских монастырях, но и в сельских обителях, и даже в удаленных малых монастырях, посещаемых экскурсионными и паломническими группами. И все же многое в духовном устроении обители определяется внутренним настроением братии.

    В качестве примера сохранения духа отречения от мира приведу случай из жизни одного пустынника, жившего в 50–70-х годах ХХ столетия на Кавказе. Однажды, по необходимости, направляясь в город за продуктами, он вынужден был остановить попутную грузовую машину и попросить его подвезти. Водитель откликнулся на просьбу, а вскоре еще раз остановился, чтобы взять другого попутчика, женщину. Так и ехали они втроем: водитель с женщиной оживленно беседовали и переглядывались, а монах тихо сидел между ними, погрузившись в молитву и совершенно не реагируя на соседей. Прошло время, машина остановилась, и только тогда монах стал слышать и видеть, что происходит вокруг, услышал и прозвучавший несколько раз вопрос, обращенный к нему: «Вы выходите?»

    Далеко не каждому из монахов, а точнее совсем немногим доступна такая сосредоточенная молитва с полным отрешением от внешнего мира. На пути к ней у новоначального есть опасность повредиться, сбиться с пути. Добавим еще, что ко всякому, даже малому духовному деланию новоначальный подвижник вынужден прилагать немало усилий, брани, самопринуждения. С ним случается то, о чем пишет преподобный Иоанн Карпафийский: «Печаль великая, уныние, воздыхание, томление, слезы» [1]. К тому же и внутри у приходящего в обитель подчас бывает много враждебного Богу, искаженного, жестокого, окамененного. Ведь приходя из мира в монастырь, новоначальный приносит с собой и мирской дух. Благо, если опытный духовник или игумен увидит опасность и предупредит ее, как, например, сделал в Бозе почивший архимандрит Иоанн (Крестьянкин), обращаясь в письме к одному из вопрошавших его совета: «Вы хотите принести в монастырь монархически-патриотический дух. А это – заведомое разрушение монашеского духа, и потому совет мой Вам один – живите дома и делайте то дело, которое благословил Вам Господь в настоящий момент, – преподавайте... Не связывайте себя обетами, которые ни Вам сейчас, ни другим не принесут предполагаемой пользы».

    Говоря о грехе или добродетели, святые отцы имеют в виду при этом:


    1) добродетель или грех как отдельное дело;


    2) добродетель или грех как соответственное настроение души человека (настроенность на достижение безстрастия, жизнь по Боге и т. д., или иначе);


    3) добродетель или грех как состояние души, которое свойственно человеку (человек кроткий, по сути своей, стяжал эту добродетель и т. д.).


    Думается, что и каждая обитель с некоторой условностью может характеризоваться общим «настроением» или «состоянием», которое сказывается на всей братии, и в то же время братия во главе с игуменом формирует это внутреннее состояние обители. Примеры тому можно привести разнообразные. И если говорить о русских монастырях, то нельзя полностью согласиться с пессимистичным мнением архимандрита Лазаря о том, что «мир проник, просочился во все внутренности монашеского корабля, завязшего носом в мели и разбиваемого с кормы набегающими волнами… и уже редко обретаются верные монашескому духу иноки (нет опытных наставников), царят своеволие, своемыслие, своенравие. Многие монашествующие выдумывают свои учения, несогласные со святоотеческой традицией».

    В настоящее время живое, взвешенное общение с греческими монастырями, обращение к опыту лучших русских дореволюционных монастырей помогает настроиться на правильный лад и при внимательном отношении игумена к данной теме постепенно сформировать новую, а точнее, обрести утраченную в былые годы настроенность монастырского братства.

    Как это происходит? И что этому содействует? Видимо, эти вопросы и нужно сегодня сообща обозначить и поделиться мнениями.

    Конечно, большая ценность для обители, если целеустремленность и опыт достижения соответствующего добродетельного состояния уже приобретены некоторыми из братии обители – прежде всего игуменом – живой пример которых помогает и вдохновляет братию. Если же этого нет, то, сообща следуя общим внешним правилам и дополняя их заботой о духовной настроенности, можно со временем прийти к желанному результату.

    Сами по себе внешние правила не должны носить только форму запретов или благословений. Лучше, если они будут понятными для братии, лаконичными, основанными на творениях святых отцов и поданными в удобоприемлемой форме, живо прилагаемой к повседневной жизни. По слову архимандрита Эмилиана (Вафидиса), в своих отношениях с людьми вне братства монахи «не должны забывать, что монашеский опыт… приобретается деннонощными трудами и неослабевающими подвигами. …воспоминание “прежнего жития” или впутывание в мирскую жизнь разрушают ограду монашеского образа жизни» [2].

    Предложим вашему вниманию некоторые принципы или способы «сохранения в обители духа отречения от мира».

    Родители и родственники монахов считаются родителями и братьями и сестрами всего братства и, как по Богу живущие, они заслуживают почитания и поддержки, но члены общежития, разумеется, отделены от своих домашних. В кельях должно избегать принимать родственников или друзей.

    Прием вообще всех гостей совершается с простотой и любовью. Сам игумен избегает заниматься служением гостям, чтобы не отвлекаться от своего основного служения. Знакомые братству лица принимаются в монастырской гостинице, располагающейся за территорией монастыря, и участвуют в богослужении.

    Всякое общение братии с посетителями происходят в специально отведенном месте, в рамках благословения отца игумена. Монашествующие ничего не разглашают людям, не входящим в братство, и не привносят в него идеи или факты внешнего мира, только лишь по благословению.
    Закрытая для посещений паломников территория святого общежития должна соблюдаться с благоразумием и внимательностью [3].

    Труд – основной источник возрастания духовности у монахов, он, и особенно ручной труд, является важным деланием братства и способом добывания необходимых экономических средств для независимого от внешнего мира существования. При открытии церковных магазинов, чайных на территории монастыря (лучше, конечно, вне стен обители) требуется осмотрительность: не повредит ли это монашествующим, несущим там послушание, или же работающие здесь миряне не внесут ли мирское влияние [4].

    Важно, чтобы монах не просто трудился на послушаниях, а при этом имел смиренный о себе помысел, внимал себе, не осуждал других, не празднословил и прочее. В связи с этим полезно меньше привлекать паломников для работ с братией и избегать рекламирования для привлечения мирян. Если нет возможности обойтись без проживающих при обители трудников, то следует максимально сократить их количество. Недопустимо присутствие среди них лиц, имеющих дурные наклонности. Духовная работа с целью выявления и приготовления достойных кандидатов в монашество и удаление вредящих братству должна быть попечением всей старшей братии. Мелочей при этом не может быть.

    Помимо тщательного изучения и впитывания Священного Писания, серьeзным занятием братии является чтение святоотеческих творений, которые дают знания и предпосылки к пониманию общежительных обычаев и духовного служения, постоянно напоминают об отречении от мира.

    Некоторые из братии священного общежития, после получения благословения от игумена, могут взять на себя миссионерское и общественное служение, если у них есть к тому желание и призвание. Но лишь настолько, насколько это не вредит их главным монашеским обязанностям и задачам, а также не помешает общежитию в исполнении основной своей миссии [5]. Не должно быть искусственного навязывания или искусственного стремления к этому.

    Жизнь уединeнную и более соответствующую святоотеческой традиции нужно организовать, заботясь о внимательном выполнении Иисусовой молитвы и монашеского правила, со вниманием к себе, как видим из примера в начале нашего слова.

    В храме должно быть определено для монахов место, отдельное от мирян, лучше, если для каждого брата. При возможности – отдельный вход в храм. На клирос важно не привлекать мирян, так как братия теряет для себя нужность служб и ответственность за служение Богу. Практика показывает, что при правильном занятии специалистов с братским хором пение налаживается и приобретает особое молитвенное звучание, превосходящее пение лучших профессионалов с «поставленными голосами».

    Для монахов должна быть отдельная территория, «закрытая» для мирян, предусматривающая возможность погулять в монастырском саду или парке, посидеть в беседке в уединении. Немалый положительный результат принесет практика установления вечером или днем времени покоя (определенное время, когда звучит «колокол молчания» и не благословляется хождение по обители, разговоры). Все пребывают в кельях и занимаются духовным деланием, отдыхают. Это древняя практика, которая существовала еще в Киево-Печерской лавре при преподобном Феодосии.

    Для отца игумена и старшей братии, имеющей опасность рассеяния, в духовной жизни помогает регулярное на один день пребывание в келейном уединении в обители или на монастырском подворье, в скиту или месте уединения.

    В тех обителях, где братия «изнемогает» от множества посетителей, хорошим выходом видится ограничение времени или дней посещения мирянами монастыря. Пример тому – женская обитель Суроти и мужская в Метеорах в Греции, монастыри на Афоне. Кроме того, возможно смещение начала утреннего богослужения ближе к полуночи. При этом для проведения экскурсий можно привлекать мирян, но под попечительством монахов. Впрочем, всякое участие мирских людей, если невозможно его избежать, должно быть во внимание игумена или старших из братии, утвердившихся в добродетели. Таким же следует поручать дела вне обители, чтобы не привносился мирской дух по возвращении их.

    Особым искушением для монахов являются современные средства коммуникации и интернет. Недопустимо свободное пользование компьютером, видео- и аудиотехникой (смотри поучение святого Василия Великого о поведении новоначального).

    О современных средствах коммуникации довольно полно и убедительно говорил преосвященный Марк, архиепископ Берлинский и Германский на одном из круглых столов. Добавлю лишь, что у преподобного Амвросия Оптинского и преподобного Силуана Афонского есть полезные нашему времени мысли для монашествующих о вредности чтения газет, что позволяет провести параллель с современной прессой, TV и Интернетом. Кроме того, чтобы не искали монашествующие чуждого источника информации, полезным видится практика знакомства с основными новостями через отца игумена на братских собраниях или после трапезы.

    Выходы из общежития, в прямом смысле или переносном – с помощью современных средств коммуникации – само собой, означают участие в том, от чего отверглись монахи. Всякое необходимое общение с миром происходит в ведении и по воле игумена. В необходимых внешних выездах, в которые посылается монах, он должен быть, по возможности, не один.
    Серьезные проблемы или же препятствия к духовному преуспеянию могут возникать через знакомство братии с прихожанами и паломниками, налаживание контакта без благословения игумена. Здесь может быть интерес узнать новости, получить утешение в виде каких-либо продуктов или вещей, либо денег. Все это можно ограничить посредством напоминания о хранении духа нестяжания, общежития и послушания отцу игумену.

    На тех послушаниях, где вероятно завязывание контакта, братию можно периодически менять. Взявший себе что-либо без благословения игумена может причащаться только после исповеди этого греха игумену.

    Конечно, далеко не всех способов и мер ограждения от мира мы коснулись. В каждой обители свои особенности, но вместе с тем и много общего. Чтобы ничего не упустить из внимания, отец игумен проводит братские собрания, исповедует братию и с членами Духовного собора отлаживает внутренний уклад обители.

    Но главным видится – научиться братии беречь благодать, полученную через молитву, уединение, пост и другие монашеские дела, при этом обращая внимание: через что происходит ее потеря. Таким опытом Сам Господь научает подвизающегося внимательной жизни. А вкусивший опыта богообщения уже подсознательно будет стремиться избегать лишнего общения и тем паче душевредного. Таким образом, если в обители братия будет в поиске духовного совершенства, многие правила будут сами собой разумеющимися и, более того, каждый будет по совету духовного отца сам добавлять себе правила для утверждения на пути спасения. Если же мы научимся молиться, Дух Божий просветит нас, мир низойдет на нас, и мы найдем правильный выход из всех затруднений.

    [1] Иоанн Карпафийский, преподобный. Слово к монахам Индии. П. 3.

    [2] Архимандрит Эмилиан. Слова и наставления, Т. 1–2. – М: Храм св. мученицы Татианы, 2006. С. 127.

    [3] Там же. С. 127–129.

    [4] В некоторых обителях в Беларуси, как и в некоторых монастырях на Афоне принципиально нет церковных лавок, например, в монастыре Симона-Петра.

    [5] Архимандрит Эмилиан. Указ. соч. С. 111.

    Источник: monasterium.ru

    • 15 Авг 2017 18:36
    • от monves
  5. Не сбиваться с главного курса

    Беседа редколлегии альманаха «Соловецкое море» с Наместником и игуменом Спасо-Преображенского Соловецкого ставропигиального мужского монастыря, директором Соловецкого государственного музея-заповедника архимандритом Порфирием.

    УРОЖАИ МОНАСТЫРСКИЙ

    – Благословите, отец Порфирий! Может быть, традиционно начнем нашу беседу с наиболее памятных событий ушедшего года?

    Самое радостное событие ушедшего года – великое освящение Троицкого собора Святейшим Патриархом Кириллом. В монастырском укладе из года в год главные события – это Пасха, Рождество, праздники соловецкие. Но это лишь вершина айсберга. Подлинная история монастыря только на Страшном суде будет известна. Эти события совершаются в тишине кельи, в тайне молитвы сокровенной, сердечной, богослужебной. О них мы, к сожалению, поговорить не сможем. Такие события остаются известны только человеку, с которым они произошли, отчасти духовнику, близким духовным лицам и Богу-сердцеведцу. Плоды Духа Святого – в праведности. Хочется верить, что они собирались братьями как главный урожай монастырский.

    Прошедший год отмечен гибелью нашего послушника Валерия Гречихина. В его уходе различимы следы Промысла Божия. Он стал первым насельником нового братского кладбища в Филипповой пустыни. А при жизни каждое воскресенье, какая бы непогода ни стояла за окном, по благословению приходил туда и читал у креста акафист Святителю Филиппу. Валерий, как и все мы, имел немощи, трудности в характере своем, но и боролся с ними посильно. Царство ему Небесное!

    – А как у Вас лично прошел год, были какие- то яркие встречи, паломничества, такие моменты, воспоминание о которых согревает?

    – Много было и радостных, и горестных переживаний. Монаху все надо измерять ростом духовным. В духовной жизни на месте стоять невозможно. Если человек не падает, это уже достижение. Что-то удалось, что-то не удалось. Запоминающимися внешними событиями не измеряю свою жизнь. А внутреннюю жизнь нужно ли обсуждать?

    Из хороших новостей ушедшего года есть особо радостная и для вашего Морского музея – вскоре Храм Новомучеников в Бутово передаст монастырю частицу мощей преподобного Иринарха. Эта святыня из личных вещей священномученика Сергия Голощапова. Его рукой подписано: «Преподобный Иринарх Соловецкий» <его память – 30 июля, приходится на день рождения Соловецкого Морского музея. – Ред.».

    СТРОИТЕЛЬСТВО И РЕСТАВРАЦИЯ

    – Прошлый год соловчанам и гостям островов запомнился небывалым размахом строительных и реставрационных работ в монастыре и в поселке. Наибольшее общественное внимание, быть может, незаслуженно, вызвала история с новым зданием музея, строительство которого после выступления ряда экспертов было приостановлено. Какое решение стало окончательным: прекратить строительство, продолжить, перестроить здание по новому проекту?

    – Однозначно, нужен новый проект, который бы всех устроил. Нужно снизить этажность здания. Пока разработчики предлагают варианты. Чтобы не повторять допущенных ошибок, на сей раз должно быть правильно проведено согласование с Комитетом всемирного наследия ЮНЕСКО. Ждем результата, а пока стройка законсервирована. Все эти процессы контролирует федеральное правительство в связи с тем, что вопрос по Соловкам вместе с Херсонесом вынесен на рассмотрение сессии Комитета, которая состоится в Польше в начале июля.

    – А электростанция окончательно переезжает на новое место?

    – Основное технологическое оборудование уже давно в новом месте – через дорогу. В старом здании котлы допотопные стоят, земля на несколько метров пропитана соляркой. Если снять оборудование и рекультивировать почву, то может получиться неплохой выставочный зал. Есть и такой проект среди предлагаемых. Но и здесь трудностей немало. Так, в старом здании размещены склады, рабочие места. Можно представить себе и инженерные проблемы и затраты, если решаться на замену грунта под зданием, а это слой до шести метров при обильных грунтовых водах…

    – Не меньшие споры, чем о строительстве нового здания музея, вызвало решение реставраторов убирать лишайник с крепостной стены…

    – Убирать его или нет, должны решать специалисты. Как были, так и есть две противоположные точки зрения. Они сталкиваются в ходе рабочих совещаний. Только в споре профессионалов рождается истина. Если же профессиональный спор выходит на общественный уровень… это как богословские споры IV века – когда вопрос о Троичности Бога или о Двух Природах Христа обсуждался на базарных площадях. Но для нас очевидно, что если и беспокоиться за судьбу пятисотлетних валунов, то делать это надо в последнюю очередь – после реставрации сгнивших кровель и конструкций. А тем временем пусть ботаники, архитекторы и прочие специалисты «выясняют отношения».

    – Не раз приходилось слышать расхожее мнение, что ошибочные или спорные строительные и реставрационные решения на Соловках – плод некомпетентности монахов, которые не могут грамотно распорядиться памятниками архитектуры, оказавшимися в их пользовании. Такое мнение основано на неосведомленности о действительном положении вещей – вопросы реставрации и восстановления, как известно, решает на Соловках не монастырь, а соответствующие государственные органы. И все же хочется задать вопрос: при всех нынешних административных, юридических и финансовых реалиях способен ли монастырь хоть как-то влиять на ход восстановительных работ?

    – В системе о государственной реставрации есть шесть основных участников: генеральный подрядчик, генеральный проектировщик, пользователь, авторский надзор и технический надзор. Монастырь является пользователем. Это целый ряд прав и обязанностей, которые мы в меру своих сил и осуществляем. Но архитектурные и инженерные решения лежат на совести проектировщиков, а качество их воплощения – на совести строителей. Мы, например, не разбираемся в лишайниках или в высолах на кладке. На то есть профессионалы – одни проектируют, другие воплощают проекты в жизнь. Каждый отвечает за свои действия. Поэтому такого рода претензии к нам – просто не по адресу.

    – Отец Порфирий, в монастыре продолжаются не только реставрационные, но и восстановительные работы. Какие из ближайших планов в этой области Вы бы отметили?

    – Надеемся, что в следующем году будет заново отстроен храм прп. Онуфрия Великого. Проект есть, осталось получить согласование ЮНЕСКО. Есть благотворители, есть строители, которые отнеслись к этому проекту с самым чутким вниманием. Это будет ближайшее подворье монастыря с уставом приходского храма. Будем просить благословения, чтобы там можно было совершать таинство венчания. Уже занялись созданием копии иконы преподобного Онуфрия. Оригинал иконы из разрушенного храма сейчас хранится в музее «Коломенское». В таком же стиле и такого же размера будет написана и другая — «Собор новомучеников и исповедников Соловецких». Это будут две главные храмовые иконы, которые отразят его трагическую судьбу.

    – А восстановление исторического монастырского кладбища вокруг храма планируется?

    – О какой-либо сохранности могил, о возможности восстановить некрополь, по-видимому, говорить не приходится – слишком все разорено. Но в любом случае это вопросы следующего этапа. Все пространство вокруг храма именуется в генплане «мемориально-парковым комплексом». Пусть он проектируется на конкурсной основе, обсуждается. Новых братских захоронений на этом месте не будет. У нас есть новое Филипповское братское кладбище.

    ТРУДНИКИ, ДЕТИ И БРАТИЯ

    – Всем известна старинная соловецкая традиция: трудник приезжал в монастырь, чтобы потрудиться в нем целый год. А сейчас трудники-годовики в монастыре есть?

    – Есть разные категории трудников, есть среди них и годовики. Но хотел бы сказать о главном. Трудничество, думаю, – наиболее плодоносное изо всех возможных для мирян соприкосновение с обителью. (Я имею в виду духовную пользу для самого человека.) По существу, это не что иное, как опыт полноценной монастырской жизни при сохранении мирского статуса. В трудах, в молитвах, в общении он вполне ощущает себя членом монашеской семьи, а это значит, что ему приоткрывается та тайна, о которой говорит Лествичник: если бы люди знали благодать монашества, то все бы убежали в монастыри…
    Ежегодно монастырь принимает множество трудников самого разного возраста и социальною положения. Кто-то впервые живет в одной комнате с кем-то еще; кто-то из соседей прошел нелегкие жизненные университеты. Но при всех различиях ли люди друг другу родственны духовно. В круг трудников мы не допускаем носителей чуждого духа. Приобретается уникальный опыт братского общения. Во Христе нет социальных различий – отличия исключительно в личных достоинствах. А как взрастает человек если это прочувствует! И снова повторю – братия очень внимательно относится к трудникам. Предоставь это сообщество самому себе – никакой пользы не будет, а то и вред.

    – А братия в Соловецком монастыре прибавляется?

    – Братия прибавляется, но понемногу, постепенно. Слава Богу, к нам идут стремящиеся к монашеству. Ощутима нехватка братии в священном сане, особенно в паломнический сезон. Для посвящения в сан теперь необходимо богословское образование. Системы дистанционного обучения пока нет. Обещают вскоре создать. А пока священноиноки все прежние. Силы убавляются – и возраст, и Север берут свое. Но Господь не оставит! Вот неожиданно появились достойные священник и дьякон, желающие поступить в обитель.

    – Отец Иаков уже не первый год приглашает в Савватиевский скит подростков. Многие из них находятся в непростых жизненных ситуациях. В скиту они и трудятся по силам, а главное – учатся молитве. И это тоже продолжение дореволюционной традиции, когда родители отправляли своих «безбрадых» чад на воспитание и обучение в монастырь…

    – Важно и то, что у отца Иакова созданы условия для приема детей. Бытовые условия отвечают самым взыскательным требованиям, поэтому можно принимать группы. Все лето уже расписано. Насколько благотворно действует на юные души пребывание в атмосфере монастыря, убеждаешься всякий раз на опыте. Недавно, например, архангельские кадеты провели у нас три дня. Даже самые лучшие школы и интернаты не способны так живо погрузить их в мир веры и молитвы. Здесь ребята вырываются из напряженного информационного и насквозь секуляризованного пространства, погружаются в естественную благодатную жизнь, в живое, а не виртуальное общение.

    – А как поживает монастырская воскресная школа для детей? Участвует ли в ее работе братия.

    – Братья приходят в школу, но не на них, конечно, все держится, а на учителях. С воскресной школой тесно связана по духу и но занятиям шкода ремесел и музыкальная школа. Всем учителям – низкий поклон.

    Вновь, на сей раз со страниц вашего альманаха. Хочу поздравить с 25-летием нашу замечательную Соловецкую музыкальную школу и ее бессменного создателя, руководителя и труженика – Надежду Арсеньевну Леонову!

    ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ ДУШИ

    – Среди приезжающих на Соловки и приходящих на исповедь много ли таких, которые исповедуются в первый раз?

    – Да, много таких, не знающих даже азов веры.

    – А что чаще приводит людей к этому: трудности или, наоборот, радости, или внутреннее томление? Может быть, батюшки делились своими наблюдениями?

    – Жизнь всякий раз подтверждает то, что записано святыми отцами об обращении человека к Богу. Святитель Феофан Затворник в «Пути ко спасению» замечательно изобразил этот главнейший судьбоносный и уникальный для каждого человека момент. Здесь действует Сам Бог-Вседержитель – Его призывающая благодать. Выглядит все так: вдруг приходит прозрение. Человек начинает отчетливо чувствовать пустоту, бессмысленность своей жизни, как ни полна она деятельностью. Это и есть первый момент в духовном рождении человека (как в притче о блудном сыне: «пришел в себя» (Лк 15. 17). Если он не остановится на этом, а придет к Отцу Небесному, войдет в Его Церковь, то так начнется в нем новая благодатная жизнь, спасительная и радостная.

    Господь строит спасение людей. Одних призывает. Других – всех нас, уже призванных – воспитывает: не достигнем ли степени избранных? На третьих являет Свое долготерпение.

    – Когда человек начинает делать самые первые шаги в духовной жизни, благодать действует в нем особенно явственно. Он воодушевлен, чувствует неотступную помощь Божию. Но потом проходит время и приходят трудности, а вместе с ними порой – и смущение. Человек начинает размышлять: вот, я сейчас так нуждаюсь в Его помощи, а ее нет; быть может, не любит меня Бог или Он не всемогущ? Что бы Вы посоветовали людям, находящимся в таких сомнениях?

    – Совет один: знать закон действия благодати Божией в душе человека. После призвания к вере и вступления в Церковь благодать действенно присутствует в нас: сначала – сокровенно, а если кто достойно пройдет этот период воспитания, то тогда Дух Святой явственно освящает человека. Эти два этапа яснейшим образом описаны в полном согласии со Священным Писанием и великими святыми древности святителем Феофаном в его «Пути ко спасению». Премудрость вначале «стропотно» – сурово, строго ходит с человеком, по слову премудрого Сираха – наводит на него боязнь и страх оставления Божия, и так продолжается долго, пока Бог не найдет душу человека верной. И только тогда благодать «паки возвратится прямо к нему» – явится снова как бы после разлуки – «и возвеселит его, и открыет ему тайны Своя» (Сир 4. 18–21). Дай Бог всем нам хотя бы приблизиться к этому состоянию!

    Возвращаясь к советам: очень рекомендую иметь упомянутую книгу святителя Феофана как учебник, буквально выучить ее наизусть. По ней нетрудно понять, на каком уровне духовного развития находишься и что надо делать в своем положении.

    Все мы без исключения пережили опыт призывающей благодати – на ее крыльях мы вошли в Церковь Христову. Но первая благодать действует недолго – не больше двух-трех лет. За это время нужно приобрести здравые понятия и навыки серьезной духовной жизни.

    Очень часто новокрещеные с восторгом осваивают лишь внешнюю церковную жизнь – разного рода деятельность, утешительное общение в среде единодушных людей. Глубинного же воцерковления – освоения вековой церковной мудрости – не происходит. Бог в древности устами пророка Исайи обличал церковных людей того времени: «Приближаются ко Мне люди, устами своими чтут Меня, сердце же их далеко» (Ис 29. 13). Если это про нас, то что далее? Господь, как положено, забирает первую благодать. Идти в храм, поститься, молиться становится тяжко. Человек принимает те мысли, которые прозвучали в Вашем вопросе, уступает им, возвращается к прежнему образу жизни. Кстати, здесь же и объяснение причины, почему дети в церковных семьях при достижении юношеского возраста также отпадают от Церкви.

    Если приложить к сказанному исторический масштаб, то мы подходим к коренным – духовным – первопричинам гибели всех православных империй. Внешняя прекрасная форма, унаследованная от живших во Святом Духе предков, вступает в конфликт с внутренним содержанием людей, которое стало сплошной тлен и персть. Обряды исполняются, а христианская правда ушла из жизни… Трудно жить с Богом, быть народом-богоносцем! Потому что Бог – ревнитель, и неискреннее сердце Он отвергает. Не удержались на высоте призвания ни Ветхозаветная Церковь, ни новозаветные народы, и потому на разрушение преданы и Иерусалимский храм и наши сорок сороков на город. Здесь справедливый суд Божий. В Его глазах нет большего лукавства, чем сохранять лишь облик истины и благочестия, когда их духа и силы уже нет. Лучше, правдивее не делать вида благочестия, когда его нет. Известно, что из храма Христа Спасителя перед революцией после службы мешок скорлупы от семечек выметали, а господин Ульянов-Ленин и тысячи ему подобных предъявляли начальству бумагу о прохождении Таинств Исповеди и Причастия.

    МОНАШЕСКОЕ СЛУЖЕНИЕ

    – Вы уже седьмой год наместник Соловецкого монастыря. Что самое тяжелое в Вашей деятельности?

    – В служении наместника много внешних забот и впечатлений. А духовная жизнь протекает только при условии внутренней собранности. Всегда есть соблазн поддаться удовлетворению от успешного решения внешних задач или, наоборот, потерять равновесие сердца из-за неизбежных скорбей. По-человечески естественно, а для духа – губительно... Восстанавливаются храмы, стены – хорошо. Но необходимо наполнить их молитвами. Вот явился прекрасный воссозданный Троицкий собор. Но это лишь предпосылка к духовной жизни, но не она сама. Как говорится, Бог – не в бревнах, а в ребрах. А плод духовный, по апостолу, – в добродетели, в праведности, в нравственности и вере (Гал 5. 22).

    Но без искушений нет искусности! С трудностями стараюсь справляться. По крайней мере, есть понимание иерархии ценностей. И одно дело, когда внешними делами монах занимается по послушанию, – тогда Господь «немощное врачует». А если монахи имеют возможность жить в глубокой тишине и работать над собой, но при этом переключаются на строительство, ремесло, искусство, науку – здесь сбой навигации.

    – В одном из интервью Вы говорили, что одна из первых задач братии монастыря состоит в том, чтобы как можно больше открыться миру и выпол­нять миссионерские функции. Что-то изменилось?

    – Никогда в качестве первой, то есть главной задачи монастыря какое-либо внешнее служение я не считал. Мое непоколебимое убеждение таково: лучшее приношение монаха миру – это его отреченность от мира. «Инок» – значит иной. Человека по-настоящему обогащает встреча с действительно другим человеком – носителем иной жизни, иного опыта. Если этого нет, то мы становимся такими же, как живущие в миру. Если к нам приходят в монастырь для того, чтобы получить совет по политическим, общественным, экономическим вопросам, и мы настолько компетентны, что все знаем, то есть следим за ходом этих событий внимательнейшим образом, разбираемся во всем, то мы – политологи, социологи, экономисты, но не монахи. Монах не должен этого всего знать. Мир получает великую пользу, если в монастыре живут люди не от мира сего. Сколько раз выношенное в пустынной тишине слово разума духовного обращало заблудившихся к Богу! Вот вам и самый действенный миссионерский проект. Конечно, мы и книги пишем, и устраиваем выставки, и в интернете присутствуем. Но все это – в свое время и на своем месте, далеко не первом.

    – Благодарим за беседу, отец Порфирий. Что Вы пожелаете редколлегии альманаха и читателям «Соловецкого моря»?

    – От всего сердца пожелаю, выражаясь вашим морским языком, не сбиваться с главного жизненного курса – ко спасению. Пусть душа при всех наших неисчислимых заботах будет сориентирована на эту одну заветную звезду!

    Источник: solovki-monastyr.ru

    • 02 Авг 2017 19:15
    • от monves
  6. Роль монастырей в жизни Российского государства

    Доклад, прочитанный на конференции, посвященной 680-летию преставления преподобных Кирилла и Марии, родителей преподобного Сергия Радонежского, 25-летию общецерковного прославления их в лике святых и 25-летию возрождения монашеской жизни в Хотьковской обители. 16 июля 2017 года.

    Первые монастыри появились на Руси тогда, когда монашество прошло уже длительный, в несколько веков, исторический путь от египетских пустынь до Палестины, Константинополя и Святой Горы. Разработало правила подвижничества, оформленные в различных уставах, создало великую аскетическую литературу, испытало практикой различные формы устроения монашеской жизни. Новопросвещенным русским христианам предстояло вобрать, усвоить всю полноту и цельность аскетической традиции и вместе с тем выбрать из нее то, что наиболее соответствовало новым естественно-географическим и социокультурным условиям, создать собственный аскетический идеал.

    Государственная деятельность

    Монастыри появляются на Руси сразу после принятия Христианства как официальной религии. Игумены монастырей во второй половине XI века уже имели авторитет в обществе. Вместе с архиереями они представляли собой высшее духовенство, которое могло простирать свое влияние не только на народ, но и на дела государственные. Архиереи были миротворцами среди князей, игумены в этом отношении были их деятельными и усердными помощниками. Князья в своих взаимных спорах обращались к архиереям, а в их отсутствии к игуменам, ища в них посредников. Игумены монастырей принимали участие в княжеских съездах, хлопотали об освобождении пленников, являлись заступниками вдов, сирот, неправедно осужденных.

    Время прп. Сергия, игумена Радонежского (1314–1392 гг.), и его учеников – самая яркая пора в истории нашего монашества. Значение прп. Сергия для жизни тогдашней Руси было исключительным и неповторимым. Прп. Сергий стал для Русской земли нравственным воспитателем народа и идеальным образом соединил в себе редкую степень подвижничества и уникальное по высоте и влиянию служение миру. До XIV века на Руси преимущественно были особножительные монастыри, в которых монахи жили на некотором удалении друг от друга, каждый вел свое хозяйство самостоятельно, а на богослужение и общие молитвы братия собирались в определенное время. В обители прп. Сергия поначалу тоже был такой устав, но Преподобный лучшим посчитал для спасения души иметь устав общежительного монастыря, когда братия не имеют ничего личного, ведут совместное хозяйство на пользу всего монастыря под руководством игумена.

    Распространение общежительных монастырей в северо-восточной Руси, начатое прп. Сергием и продолженное его учениками, оказалось в прямой связи с духовно-культурными и политико-идеологическими запросами вступившего на путь национально-государственной консолидации великорусского общества. Своим примером иноки общежительных монастырей, строем и укладом своей жизни показывали преимущество объединенных усилий по сравнению с раздробленностью феодального общества. Принцип соборности и одинаковости иноков в киновии, подчиненных одному игумену, направлял и народную мысль к общественному идеалу – объединению и централизации Руси. Если в XII–XIV вв. существовала договорная модель отношений между князьями, и при невыполнении договора одной из сторон он мог быть расторгнут, то в XV в. мы видим уже принципиально другой строй общественных отношений в Московской Руси. Все социально-политические связи оказываются так или иначе замкнуты на фигуре Великого князя.

    Этические нормы общежительных монастырей также оказали влияние на формирование нравственного идеала в великорусском обществе. Тип общежительного монастыря являл собой особую целостно организованную модель общественных отношений, утвержденную на двух опорах, – братства и послушания. Монашеская этика исходила из представления о себялюбии, как основы греховных страстей в человеке, а поэтому весь строй отношений в общежительном монастыре был направлен на то, чтобы не допустить даже попыток личностного самоутверждения кого-либо из братства, поддержание братской одинаковости среди иноков. Все иноки в киновии равно находились под властью игумена. Являясь посредником между Богом и послушником, настоятель принимает на себя миссию о спасении своих насельников, в силу чего братия должны проявлять полное послушание игумену и отсечение своей воли. Однако от наставника требовалось пользоваться своей огромной властью с рассуждением, учить «с тихостью и кротостью», наставлять личным примером.

    Социально-политический идеал, предполагавший единство Русской земли в виде братского союза князей под водительством Великого князя, явился отражением устройства общежительного монастыря. Период с середины XV в. до середины XVI в. был временем окончательного оформления политической доктрины московского самодержавия. Сочинения Иоанна III и Иоанна IV показывают, что представления этих царей о сущности своей власти воспроизводят основные черты, которыми характеризуется власть игумена в общежительном монастыре: богоустановленность царя как и игумена, предстояние царя пред Богом за своих подданных как и игумена за своих насельников, ответственность пред Богом за своих подопечных, единовластие, полное единодушие братии с игуменом для устройства жизни в монастыре во спасение души, так и недопустимость инакомыслия с царем, соработничество народа с царем для устройства России как дома Пресвятой Богородицы, как Хранительницы истинного Богопочитания, православной веры. Эти принципы обеспечивали создание прочных общественных связей, а на их базе сплочение различных социальных групп.

    Православная монархия в России – это уникальное, единственное во всемирной истории государств явление. Общежительные монастыри не только приняли широкое участие в общественной жизни русского народа, но и послужили образцом в самом устроении Русского государства.

    Просветительская деятельность

    С самого начала своего появления монастыри занимались просветительской и пастырской деятельностью. Монахи были духовниками и учителями народа. При некоторых монастырях существовали школы, в которых обучались грамоте и богословию. Монастырь был местом, откуда распространялось образование; где насельникам прививались навыки к труду, вера и нравственность. Так как монахам предписывалось, кроме рукоделия и молитвы, прилежать чтению книг духовно-назидательных, то составление библиотек было заботой монастырского начальства. В стенах монастырей создавались и переписывались рукописи. В домонгольский период на Руси не было ни ученой, ни литературной письменности. Первыми произведениями этого времени мы обязаны исключительно монахам (сказания о святых, летописи монастырей, душеспасительные поучения). Монастыри были культурными центрами страны. Архитектурные ансамбли Троице-Сергиева, Соловецкого, Иосифо-Волоколамского, Ново-Иерусалимского и многих других монастырей имеют высокое художественное значение. В обителях хранилось и создавалось множество произведений искусства. Монастырские иконописные школы оставили после себя великолепные росписи и иконостасы. Блестящие по технике исполнения и художественному вкусу создавались в монастырях плащаницы, пелены, хоругви, в основном это изготавливалось в женских обителях. А наши знания о прошлом страны были бы значительно беднее без документов, дошедших из монастырских архивов.

    Экономическая деятельность

    Большинство монастырей Киевской Руси домонгольского периода были городскими или расположенными вблизи городов, устраивались князьями и боярами. Попечитель монастыря наделял обитель участками земли для дальнейшего ее материального обеспечения.

    Со второй половины XIII в., времени начала монгольского ига, было создано значительное число новых обителей, изменились их местоположение, естественно-географическая среда. Стали преобладать пустыни, расположенные вдали от городов, часто в лесистой или заболоченной, труднодоступной местности. Одновременно с колонизационным крестьянским потоком шел поток и монастырский. Под влиянием внутренних и внешних факторов началось движение пустынножителей, мощный импульс которому дала деятельность прп. Сергия Радонежского, его учеников и последователей. Их жажда «отвержения мира» оказалась в сопряжении с процессами освоения земель северо-восточной Руси, окультуривания дикой природы, расчистки лесов под пашни, освоения природных угодий и промыслов, прокладки дорог, открытия водных источников, изменения ландшафта страны с природного на антропогенный.

    Некоторые из пустынных обителей превращались в крупные монастыри, местность вокруг которых постепенно заселялась. Пустынь могла иметь значительные земельные владения и крестьян. Создавалась разветвленная система хозяйственных, торговых, судебных и других связей с окружающим миром, усиливалась экономическая функция монастырей в общественной жизни – не только в освоении земель, но и в организации производства, кредитовании крестьян. Уже в XV в. некоторые монастыри добились экономического процветания. К началу XVII в. монастырское хозяйство отличалось большей устойчивостью, чем светское, оно было более вовлечено в товарно-денежные отношения, в монастырях скапливались значительные суммы денег. Крупнейшие монастыри того времени: Троице-Сергиев, Кирилло-Белозерский, Иосифо-Волоцкий, Соловецкий – играли ощутимую роль в общественном производстве, были сильными хозяйственными единицами и оказывали организующее влияние на хозяйственно-экономическую жизнь своей округи.

    Уложение Монастырского приказа 1649 г., указы Петра I 1701 г., Указ о секуляризации церковных владений 1764 г. Екатерины II лишили Синод, архиерейские кафедры и монастыри имений. Все земельные угодья теперь поступали в казну и передавались в управление светским властям. Монастырям были оставлены только небольшие сады, огороды и пастбища. Монастыри приходили в упадок, а многие из них закрывались. Постепенное смягчение отношения императоров к Церкви, начиная с Павла I, послужило возрождению старых монастырей и открытию новых. К 1917 г. их было 1257. Увеличены были денежные пособия от казны, монастыри вновь стали превращаться в крупных землевладельцев благодаря чему смогли значительно расширить хозяйственную деятельность. В своих владениях монастыри вели высокоэффективные хлебопашество, огородничество, садоводство, скотоводство, птицеводство, пчеловодство, имели свои мастерские и заводы.

    В действительности богатых обителей было немного, подавляющее большинство составляли бедные монастыри. Обычно они располагались в отдаленных глухих местах и, имея недостаточные земельные угодья, жили скудно, пробавляясь мелким рукоделием и подаянием.

    В 1917 г. стихийный захват церковных земель начался еще при Временном правительстве, когда на местах практически не было твердой власти и по существу царила анархия. Крестьяне самовольно захватывали земли монастырей и приходского духовенства. В 1929 г., с началом коллективизации, вышло постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях». Прокатилась новая волна разрушения храмов и монастырей. Для последних это стало полным прекращением любой деятельности.

    В 1988 г. было торжественно отмечено 1000-летие Крещения Руси. С этого момента началось возрождение православных монастырей. Некоторые из них столкнулись с большими трудностями: храмы, как правило, находились в разрушенном состоянии, жилые корпуса заняты жителями и учреждениями, отселение которых растянулось на много лет. Более благополучно шло обеспечение монастырей необходимыми землями.

    В настоящее время монастыри существуют в основном на собственные средства: от своего хозяйства на выделенной им государством земле, добровольные пожертвования прихожан и благотворителей. Монастыри в Москве и других крупных городах, помимо подсобных хозяйств, имеют свои издательства, иконные и книжные лавки.

    Социальное служение

    В деятельности первых монастырей на Руси уже проявлялись следующие формы социального служения: страннолюбие, которое выражалось в предоставлении ночлега и питания для паломников и путешествующих, призрение, т.е. уход за больными и немощными, благотворительность, т.е. оказание материальной помощи нуждающимся.

    К началу XIII в. междоусобные войны князей привели к распаду Киевской Руси. Если до нашествия монголов существовала не только церковная благотворительность, но и частная милостыня, и княжеское попечение о нищих и убогих, то в период ига служение милосердия сосредоточилось в основном в лоне Церкви. Этому способствовало то обстоятельство, что монгольские ханы уважительно относились к представителям любой религии. Давали архиереям охранные грамоты, освобождали храмы и монастыри от поборов.

    В этот период число монастырей увеличилось. Возникло мощное монашеское движение там, где монастырей прежде было мало, – в Ростово-Суздальской земле и Заволжском крае. За 100 лет с 1340 по 1440 гг. появилось 150 новых обителей. Окрепнув, они оказывали помощь всем нуждающимся. Вплоть до начала XVIII в. больные и престарелые, нуждающиеся в лечении и уходе, содержались главным образом в богадельнях при монастырях и церквах. Указы Петра I в 1701 г. и Екатерины II в 1764 г. о лишении монастырей своих имений значительно ограничили их благотворительную деятельность. Постепенное возвращение монастырей к экономической деятельности с конца XVIII в. позволило им активнее совершать социальное служение. И уже в 1864 г. императором Александром II было принято законодательство, регламентировавшее церковную благотворительность.

    Падение крепостного права способствовало изменению положения женщины в обществе, она получила относительную свободу, могла чаще принимать самостоятельные решения. В XIX в. появляются женские общины, как переходная форма от мирской жизни к монашеской. В течение столетия было основано около ста таких общин, которые преимущественно трудились в богадельнях. Некоторые из них впоследствии были возведены в ранг монастырей с сохранением благотворительной деятельности. Социальные и военные потрясения начала XX в., Первая мировая война, способствовали росту числа насельниц в женских обителях. Особенностью многих женских монастырей стала строгая подвижническая жизнь, сочетавшаяся с широкой социальной и благотворительной деятельностью, организацией школ, библиотек, приютов, всевозможных рукодельных и иконописных мастерских, больниц и богаделен.

    После октябрьских событий 1917 г. монастыри были закрыты, поэтому всякие проявления служения обществу были сведены на нет.

    С развалом Советского Союза, а соответственно и целостной системы социального обеспечения, миллионы наших соотечественников оказались за чертой бедности. Восстанавливающиеся монастыри стали возрождать и древние традиции благотворительности. В некоторых обителях стали организовываться детские дома, приюты, пансионы, школы, богадельни, центры реабилитации.

    Покровский Хотьков ставропигиальный женский монастырь также участвует в социальной, благотворительной и просветительской деятельности. В монастыре проводятся бесплатные экскурсии и трапезы для паломников, благотворительные трапезы и угощения в дни престольных праздников и памятных дат. В 1991 г. еще на приходе была открыта Воскресная школа. С 2000 г. при монастыре действует Православный детский пансион для детей, попавших в трудную жизненную ситуацию. С 2005 г. существует богадельня.

    Монастырь оказывает посильную помощь нуждающимся (малоимущим, тяжелобольным, многодетным). Осуществляет благотворительную помощь инвалидам, одиноким старикам. Ежегодно к праздникам Рождества Христова и Пасхи сестры обители посещают этих людей с праздничными наборами продуктов и духовной литературой. Регулярно отправляется духовная литература, пояса «Живый в помощи…», нательные кресты в Софринскую бригаду.

    Традиционно в обители для детей города 7 и 8 января устраиваются Рождественские праздники, всем детям раздаются сладкие подарки, взрослым – духовная литература. В праздник жен-мироносиц проходит концерт для прихожан и гостей обители, организованный силами детей пансиона и Воскресной школы.

    Религиозная деятельность

    Но самое главное дело, которым должны заниматься монастыри, – это дело религиозное. Что такое религия? Слово «религия» происходит от латинского «религарэ». С латинского языка переводится, как «восстановление связи». То есть восстановление той связи с Богом, которую утратили Адам и Ева. А поскольку Бог есть Дух, т.е. Сущность умозрительная, умопостигаемая, то и связь с Богом устанавливается в невидимой, духовной области. Устанавливается эта связь преимущественно посредством молитвы, и молитвы умной. Этим и должны заниматься монахи в первую очередь. В Евангелии Христос говорит: «Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь». Эти слова обращены ко всякому последователю Христа. Но поскольку люди, живущие в миру, обременены заботами по благоустройству земной жизни, решают вопросы экономики, сельского хозяйства, транспорта, медицины, образования и т.п., а мы, монахи, пользуемся плодами этой деятельности, то мы должны молиться за весь мир. Это дело можно рассматривать с двух сторон. Молиться за весь мир, т.е. предстоять пред Богом за весь мир. А второе – молиться за весь мир как бы вместомира. И внешнему по отношению к монастырям миру не следует ожидать, а тем более требовать от монашества ни хозяйственной, ни социальной, ни государственной или др. деятельности. Эта деятельность может быть, но отношение монахов к ней должно быть, как к рукоделию, чтобы ум ни в коем случае полностью в нее не погружался. По каким же критериям тогда можно оценить религиозную деятельность монашества? Ответ нам дает прп. Нил Мироточивый: «Если монахи живут с чистым расположением, то мир благообразится, т.е. делается нравственнее. Чистое расположение монаха состоит в том, дабы совершенно отречься от жизни мирской, кружительной; кружения же жизни мирской суть: многопопечение, многозаботливость и сокровищствование. Действие сих трех последних на мир таково, что из-за них помрачает себя мир и не видит благодати Божией. Так точно помрачается этими тремя и монашеская жизнь».

    После отпадения западного христианства от Православия, от истинного Богопочитания, католическое монашество, наряду с тремя обетами о нестяжании, безбрачии и отсечении своей воли, ввело еще один обязательный обет – служение миру. А теперь мы видим результат этой обязательной деятельности. Самые низменные, безнравственные явления исходят именно из западноевропейской среды и активно наступают на сознание наших соотечественников. Поэтому главное дело для жизни нашего Отечества, которое могут и должны совершить монастыри, – это дело религиозное, духовное, молитвенное.

    Источник: monasterium.ru

    • 01 Авг 2017 14:07
    • от monves
  7. Наставление новоначальным сестрам (2 часть)

    «У Бога для каждого впереди только свет»

    Монахиня: Может, у меня и не получится жить так, как я скажу, но хочется это проговорить: самое ужасное — это жить в монастыре самовольно, потому что это разрушение. Важно не только слушать, что тебе скажут, но еще и спрашивать, что делать.

    Еще не нужно сравнивать себя ни с кем, потому что если увидишь красоту чьей-то жизни, будешь унывать, что ты не так живешь, а не увидишь красоту — будешь осуждать. Каждый пришел со своими немощами и пытается просить у Бога помощи, чтобы исцелиться, измениться. Это долгий процесс и может тянуться годами, десятилетиями… Мы все на разных стадиях болезни. Не нужно смущаться какими-то немощами монашествующих сестер, которые давно уже в монастыре.

    Также нужно быть острожными в общении с братией, не пытаться им помогать своими силами. Потом сильные привязанности получаются, потери, страдания, и никакого спасения ближнего не происходит. Человека спасает Бог.

    Очень большая у нас привилегия, что мы можем исповедоваться раз в неделю и что у нас есть духовник. Те искренность, доверие, что мы имеем, — это такая защита, больше которой я не знаю. И большей помощи я тоже не знаю.

    Я это говорила исходя из прожитого, а не из книжек.

    Матушка: Очень важно учиться не верить себе. Если стараться это делать, то жизнь пойдет по-другому. Многие вопросы отпадут.

    Батюшка: Все проблемы возникают из-за того, что человек раздваивается. Начинает все видеть по-человечески, то есть временно. Состояние человека начинает диктовать ему правила жизни. Мы совсем не похожи друг на друга, когда сами по себе, но когда мы с Богом — мы единое целое, потому что Христос посреди нас.

    Монахиня Мария: Скажу из своего опыта. Бывает, что человек внутри проживает трагедию, и ему кажется, что это все — тупик. Все рушится, изнутри ты разваливаешься на тысячу частей и, кажется, не соберешь осколков. Ты жил-жил, а потом выясняется, что все было неправильно. И кажется, что этот момент не пережить, и вообще, твоя душа погибла, и уже ничего не вернуть. Тебе кажется, что ты совсем упал, жизнь в монастыре не сложилась, в монахи ты не годишься… И враг сразу внушает: «Что ты тут делаешь? Зачем пришел? Ты такой негодный! Уходи!» (в монастыре обычно такие мысли приходят). А потом проходит время, и все разрешается, все успокаивается. Оказывается, это вовсе не трагедия была, а небольшой естественный кризис, кризис роста. И таких кризисов много в жизни. Поэтому я призываю всех сохранять спокойствие!
    Батюшка: Это в миру все построено на трагедиях, потому что мир во зле лежит. Все-таки жизнь с Богом — это другой мир. Должны быть вера, надежда и любовь.

    Монахиня Марфа: Каждый проживает период очищения от упоения собственным «я», которое очень трудно увидеть. Я только теперь понимаю, сколько нужно лет, чтобы хотя бы начать видеть эту большую ошибку в жизни! И сколько лет потребуется, чтобы это изменить… Этот процесс очень болезненный, потому что приходится расставаться с иллюзиями. В эти моменты можно ошибиться и заунывать от того, что что-то не получается. Но все это ты приобрел неправильным путем. Бог это забирает, и ты остаешься голенький. Поэтому самый большой ужас — это принять себя таким, какой ты есть. С другой стороны, это и есть начало настоящей жизни. Поэтому если нам удержаться и не отступить, не потерять это место и сестер, не потерять надежду на Бога, то я думаю, что у Бога для каждого впереди только свет.

    Монахиня Тавифа: Мне нечего сказать. Хотя бы одно что-то из вышесказанного исполнить… Чем дальше живешь, тем больше возникает вопросов, хотя в начале тебе казалось, что была какая-то ясность.

    Батюшка: Это хорошо или плохо?

    Монахиня Тавифа: Я не знаю.

    Батюшка: На мой взгляд, это хорошо. Значит, ты не умерла. Какой у тебя сейчас основной вопрос?

    Монахиня Тавифа: Как сохранить связь с Богом, если ты все делаешь для того, чтобы она прервалась? Как не потерять надежду?

    Батюшка: Надо учиться. Мы должны помогать друг другу, поддерживать. В принципе наши ситуации очень похожи. Когда в человеке Бог, он становится внутренне спокойным, устойчивым. Но когда действует грех, то человек чернеет. И тогда ничего хорошего не жди. В таком состоянии ничего хорошего не скажешь. Это опасно, через тебя будет идти разрушение. Дьявол хочет, чтобы в таком состоянии человек заразил кого-то, смутил, чтобы грех пошел дальше. Надо бежать в «скорую помощь» — прижечь рану, чтобы она не стала смертельной.

    Монахиня Иулиания: Мать Тавифа затронула тему о связи с Богом. Но как она осуществляется? Это же не просто какая-то медитация или чувство, связь происходит через людей, через обстоятельства. Монастырь учит через самые простые житейские дела не сбиваться на обыденщину, а стараться напряженно жить внутри и трактовать все события, особенно тревожащие, как какое-то послание Божие.

    Когда я приходила в монастырь, у меня было совершенно наивное представление о том, куда я иду и что меня ждет. Все мы, конечно, испытали чувство призыва. Я шла, точно как с обрыва в воду. И потом постепенно Господь мне показывал, что тут главное: через сестер, через благодать, которая в начале присутствует очень явно…

    Весь урок вот в чем: мне казалось, что я иду в царство добра и справедливости, своего рода «коммунизм»: каждому по возможностям и по потребностям. На самом деле все совершенно иначе. Здесь не демократия: равенство, свобода и братство. У нас маленькое Небо, и должна быть иерархия, и ее нельзя попрать. Есть духовник, игумения, старшие сестры…

    Батюшка: Что позволено одному, не позволено другому, и это нужно принять. Если человек с этим не смирится, то будут большие проблемы.

    Монахиня Иулиания: В связи с этим я часто вспоминаю один случай. Мы только въехали в новый корпус, была такая радостная суматоха. И вот одна сестра говорит: «Матушка не благословляет на эту вешалку подрясники мокрые вешать. Но ведь в инструкции написано, что она 8 кг выдерживает! А мокрый подрясник весит меньше, чем 8 кг!» Ей отвечают на это: «Матушка говорит, чтобы не вешали». — «Да нет, вы ж меня не поняли! Можно же повесить, никакого вреда не будет».

    На самом деле тут происходит событие непослушания послушницы игуменье. Даже если бы игуменья сказала сломать эту вешалку и поставить ее перед кроватью, чтобы она там тебе мешала, — поставь. И не нужно обсуждать внутри себя, а тем более снаружи мотивы, по которым начальство тебе говорит то или иное. Все начинается с малого.

    Батюшка: Самое страшное в этом. Я говорю вот так, человек не соглашается, но делайте, конечно… Это мое малодушие, потому что человек неправильно живет, и мне надо было настоять, надо было заставить, а ты просто жалеешь себя, жалеешь свои нервы.

    Монахиня Иулиания: Сначала в монастыре мне дали послушание в аудиостудии — делать два диска нашего новоиспеченного праздничного хора. И я так увлеченно стала этим заниматься: тексты какие-то писала, с дизайнером работала. И вот проходит какое-то время, я начинаю думать: «Почему мне никто ничего не говорит?.. Может, сроки какие-то есть, может, надо как-то поднажать или вообще не так надо делать?» Но раз никто ничего не говорит — я делаю вывод, что все хорошо.

    И вот меня вызвали на собрание старших сестер и спрашивают: «Расскажите, почему Вы так затягиваете работу? Что случилось?» И у меня вырвалось: «Так что ж вы не сказали? Я бы все сделала!» А мне отвечают: «Так Вы ж спрашивайте, сестра Ирина, спрашивайте!»

    Для меня это было большим уроком. Тут есть момент, что сестры не хотят навязываться, чтобы не ранить человека, а если ты сам спросишь, то тебе все охотно расскажут и объяснят.

    Недавно вычитала и записала у отца Андрея Логвинова такое маленькое предостережение, такой белый стих: «Господь нам шлет смс-ки / по небесному телефону /ежедневно и не по разу, /а мы недоступны в сети. /И что ж Ему теперь делать? / Аппаратик мобильный — сердце — / подарил Он всем в день рожденья. / А мы не выходим на связь…»

    << Наставление новоначальным сестрам (часть первая)

    Источник: obitel-minsk.by

    • 06 Апр 2017 13:08
    • от monves
  8. Наставление новоначальным сестрам (1 часть)

    Монашество — это лучшее, что Бог может дать человеку

    Батюшка: Вся жизнь еще впереди, и можно искать земного жениха, а можно пойти к Жениху Небесному. Это очень серьезный выбор. Его нельзя делать скоропалительно.

    Мы понимаем, что сегодня не можем соответствовать словам Господа: отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф. 16: 24). Но это не повод к унынию и к тому, чтобы брести, куда захочется. Все-таки у нас есть возможность не терять Бога и потихонечку готовиться к моменту, когда душа поверит в свое бессмертие и любовь Божию. То, что ты проживаешь, и сегодня кажется невыносимым, неприемлемым — на самом деле единственное, что ты имеешь, и большего ты не сможешь.

    Поэтому хотелось бы, чтобы сестры поделились своими мыслями, своим маленьким опытом. Ведь есть и Божие, есть и красивые моменты, когда человек забывает о себе и живет для других, — тогда получается настоящая жизнь. Эти эпизоды не часты. К сожалению, иногда человек становится не способным увидеть их, потому что фон серости, повседневности, рутины перекрывает все. Не хотелось бы, чтобы наш монастырь превратился в музей восковых фигур. Надо бороться, чтобы сестра была живой, а не мертвой. Мертвые пусть хоронят своих мертвецов, а у Бога все живы. Поэтому, чтобы сестры быстрее разобрались, что такое хорошо и что такое плохо, мы должны им помочь и поделиться своим опытом. Хотелось бы, чтобы мы воспитывались на правильных образцах. Сегодня все ждут чуда какого-то, потрясений, откровений. Это в корне неправильный ориентир, который ни к чему хорошему не приведет.

    Навыки у человека сохраняются десятилетиями. Христос пришел, чтобы мы начали новую жизнь, открыли глаза и увидели, что Бог рядом. Для этого нужно успокоиться, прийти в себя. Только в благодарной душе, в душе, которая понимает, что она в руках Божиих, может появиться связь с Богом, которая дает возможность победить естества чин. Плоть и кровь горячатся, и человек не понимает, что он делает и для чего.
    Нам нужно быть внимательными друг к другу, ничего не требовать, а пытаться служить, пусть даже добрым словом или мыслью. И так постепенно, по капельке крови Христовой, реставрировать все ветхое, мертвое, грязное, больное… А еще лучше все снести и начать строить по-новому. Дешевле будет.

    И не надо здесь что-то выдумывать. Есть старшие и есть Господь, который скажет тебе через них, если ты захочешь Его услышать. И не надо путаться. А путаемся мы потому, что не хотим смириться, не хотим принять волю Божию, а настаиваем на своем. И человек мечется, как белка в колесе, теряет силы, время, а внутри пустота. Не хотелось бы, чтобы это было с нашими сестрами. Нужно, чтобы было наполнение, служение. Конечно, без ошибок здесь не обойдется. Но если ничего не делать, то и ошибок не будет.

    Плоть и кровь немощны. В какой-то момент ты чувствуешь, что сил у тебя больше нет, находит уныние. И с этим тоже нужно смириться. Кажется, что все бесполезно, ничего не изменится. Это надо прожить.

    Достойно. Перетерпеть то, что внутри творится, не копаться в этих состояниях — они пройдут, и делать свое дело, пока есть силы. А когда уже нет сил, тогда отдохнуть, но не жаловаться на судьбу. Потому что это значит обвинять Бога в том, что «Он обо мне не заботится». Бог на все смотрит с перспективой. Он есть начало и конец.

    Послушница Ксения: Самая большая ошибка — это жалеть себя. Когда что-то делаешь, а потом перестаешь, то вернуться обратно очень трудно…

    Батюшка: …Ты сам себе опускаешь планку.

    Послушница Ксения: Легче не спускаться с какой-то ступеньки, чем потом снова на нее подниматься. Это чувствуешь постоянно. Мне очень близки монашеские собрания не столько вопросами, которые здесь обсуждаются, сколько тем, что раскрывается отношение сестер друг к другу, стираются стереотипы, мнения...

    Когда, например, человека ругают в школе или еще где-нибудь, то сразу о нем формируется мнение, и ты начинаешь вести себя соответственно, свысока. А тут я вижу красоту в обратном. Сегодня ты слушаешь про будильник, открытую или закрытую форточки, еще про что-нибудь или просто слушаешь о сегодняшнем состоянии сестры, а завтра тебя точно так же выслушают и помогут, и это красиво. И учишься не осуждать, не ставить себя выше.

    Батюшка: Страшно, когда человек ставит себя выше кого-то. Мы приблизительно все абсолютно одинаковые, нам нечем гордиться.

    Послушница Ксения: Хотя это не всегда получается, в целом в этом я вижу большую красоту.

    Батюшка: В мире нет времени говорить о будильниках и о таких как бы кажущихся мелочах, а на самом деле это не мелочи. В мире вообще нет времени говорить с человеком, даже с самым близким, потому что мир задает тот ритм, в котором человек глохнет, слепнет… Страшное дело. Люди становятся чужими: вроде рядом, но абсолютно не понимают и не слышат друг друга. Такое одиночество, пустота! Пустыня образуется в душах людей. Грех опустошает. А мы должны эту пустыню возделывать. Это получится только в том случае, если все мы будем двигаться в одном направлении, вместе. А если разбредемся по разным сторонам, то образуется еще большая и страшная пустыня.

    Монахиня Надежда: Когда я впервые попала на сестрическое собрание, то меня коснулся дух семейной любви. Я смотрела на сестер, батюшку, на их взаимоотношения... Мне хотелось стать частичкой большой семьи. Когда я пришла трудится в трапезную как паломница, то основательных мыслей о монастыре у меня не было. И вот, помню, у батюшки был День ангела, все сестры собрались в трапезной поздравлять, а я дверь приоткрыла и подсматривала, и что-то внутри говорило, что в следующем году я буду в этой семье. Так оно и случилось.

    Хотелось бы пришедшим сестрам пожелать, чтобы они никогда не жалели о своем выборе. Монашество — это самое лучшее, что Бог может дать человеку. Никогда не жалейте о своем выборе и не бойтесь. Если Господь касается сердца, призывает — это самое лучшее, самое верное, что вообще для нас может быть.

    Желаю сестрам, чтобы они понуждали себя посещать церковные службы. Если в начале такая привычка, навык появится, то потом это очень поможет. Вначале мне по благодати Господь давал силы ходить на все службы, и потом это очень помогло. Душа уже просит этой пищи, тянется.

    Батюшка: Нужно себя настроить. Когда я пришел в храм, мне сказали, что даже если вдруг начнешь терять сознание — не бойся, а стой до конца. Действительно, когда человек приходит в храм и ничего не знает, то враг начинает гнать его, вплоть до того, что, кажется, сейчас упадешь, и конец тебе. Надо стоять! Это очень важный момент. Тут вырабатывается навык. И в момент, когда тебе кажется, что все — конец, приходит помощь Божия. А когда этого опыта нет, то человек уйдет, он не будет до конца стоять.

    Монахиня Надежда: С одной стороны, человеку нужно пройти свой путь, испытать, как говорится, на своей шкуре. Одно дело, когда тебе что-то советуют, а другое — самому вляпаться и прожить, чтобы болело. Вот тебе говорят: надо слушаться, а ты понимаешь это по-своему. Тебе кажется, что ты слушаешься, а на самом деле это самообман. И чтобы это понять, нужно время и терпение.

    Надо верить, что если Господь сюда меня привел, то Он меня ведет и потихонечку воспитывает. Ошибки есть всегда, потому что грех живет. Просишь Бога, чтобы это видеть и не коснеть в упрямстве и самомнении. Сестры помогут. Мы живем в общежительном монастыре, поэтому помощь всегда рядом: Господь действует через каждого из нас. Нужно довериться Богу и сказать: «Мое спасение — в Твоих руках».

    Фрагменты монашеского собрания.

    Источник: obitel-minsk.by

    • 06 Апр 2017 12:47
    • от monves
  9. Молитвенник или социальный работник: взгляд на...

    В начале прошлого столетия на страницах журналов «Душеполезное чтение» и «Богословский вестник» развернулась дискуссия, представляющая определенный интерес и сегодня. Начало обсуждению вопроса об активном привлечении монашествующих к делу благотворительности и к труду на благо общества положила статья А.В. Круглова «На службе миру – на службе Богу». Ее автор обрушился с критикой на современный уклад монастырской жизни. Главным объектом критики стала социальная пассивность обителей. В ответ на призыв к монастырям служить миру архимандрит Никон (Рождественский) опубликовал статью апологетического содержания под названием «Православный идеал монашества», раскрывавшую совершенно другой взгляд на иноческий путь.

    Отношения между миром и монастырем не были простыми, потому что монах и мир – понятия несовместимые, однако спасая свою душу, монах не гнушается труда и преобразует в том числе и физически этот мир. Это обстоятельство объясняет наличие у монастырей не только богатого опыта в духовной жизни, но и обширной хозяйственной деятельности. Именно последняя стала соблазном при поиске путей решения проблемы общества: а почему бы не привлечь имеющийся монастырский потенциал, не обязать монахов заняться трудом на благо общества? Этот вопрос привлёк к себе активное внимание на страницах как церковной, так и светской печати в начале прошлого столетия. Площадкой для обсуждения стали страницы журналов «Душеполезное чтение» и «Богословский вестник».

    В 1902 г. на страницах журнала «Душеполезное чтение» была опубликована статья А. В. Круглова (1852–1915) «На службе миру – на службе Богу»[1], положившая начало дискуссии. Поэт, писатель и журналист не был чужд народнических идей, а позднее – и толстовства; А. В. Круглов, тем не менее, был известен в литературном мире как автор детских поучительных рассказов.

    В статье А. В. Круглов обрушивается с критикой на современный уклад монастырской жизни, главным объектом критики в котором служит социальная пассивность обителей. За горячность напора и яркие, почти лозунговые средства выражения статья «На службе миру – на службе Богу» впоследствии стала известна в публицистике как «призыв» к монашествующим поступить на службу миру.

    В своих рассуждениях А. В. Круглов обращает внимание на бездействие монастырей в деле служения народу, тем самым принижая значение монашества в его аскетическом воплощении как жизненного пути. Для него характерны следующие выразительные сравнения: «Почему работа в больнице помешает спасению, а сидение в книжной лавке не мешает? Почему занятия в школе несовместимы с делом спасения, а заведывание монастырскими гостиницами – совместимо»?[2] Итак, автор считает, что для монастырей настало время деятельного участия в деле «здравия» и «духовного просвещения» народа.

    В качестве образца он приводит Покровскую женскую общину в Киевской епархии, при которой существовала больница, где любой нуждающийся мог получать бесплатную медицинскую помощь. Ухаживали за больными сами сестры монастыря, что весьма высоко оценивал А. В. Круглов, указывая на спасительное значение этого служения для самих насельниц. Помощь больным – не единственное направление служения для иноков. Монастыри, по мысли автора детских рассказов, должны стать ещё и цитаделями просвещения для неграмотного народа и воспринять множество других полезных для общества видов деятельности.

    Однако широкая социальная благотворительность наверняка потребует большого напряжения сил от каждого монаха в отдельности. Останется ли у него время для совершения умной молитвы, чтения Священного Писания и иных аскетических упражнений? Не закружит ли отрекшегося от мира инока водоворот мирских забот? А. В. Круглов допускает, что это может помешать монастырям воспитывать старцев и подвижников, но тут же делает оговорку: «Но ведь таких не много и ныне, хотя монастыри не несут ещё нового послушания.

    Они будут, конечно, и всегда редки, и их нечего считать, тем более, что новое послушание их не касается и мешать им не может»[3]. Призыв автора к «службе миру» показывает, что в русском обществе к началу ХХ в. теряется понимание и адекватная оценка сути монашеского делания. Монастыри в глазах общественного мнения превратились в обители «бездельников», прожигающих огромные средства без результата и которые должны наконец-то начать трудиться на общее благо.

    В ответ на «призыв» к монастырям служить миру, прозвучавший в статье А. В. Круглова, архимандрит Никон (Рождественский)[4] (1851–1919) написал статью апологетического содержания под названием «Православный идеал монашества», раскрывавшую совершенно другой взгляд на иноческий путь. Эта точка зрения была обусловлена жизненным путем архимандрита Никона. Постриженик Свято-Троицкой Сергиевой лавры, окончивший Заиконоспасское духовное училище и Московскую духовную семинарию первым учеником, но, что наиболее важно, на протяжении многих лет живший в монастыре, отец Никон опытно знал, что представляет собой монашеская жизнь.

    В своём ответе будущий архиепископ честно признается, что монашество его времени действительно не соответствует своему идеалу: указывает на упадок дисциплины, нравственности и развитие пьянства в монастырях[5]. Однако вслед за этим автор разворачивает полемику против тезисов А. В. Круглова. По мнению архимандрита Никона, основное содержание «призыва» сводится к следующей мысли: «современные иноки далеки от идеала и их надобно приблизить [к этому идеалу – В. М.] посредством понижения сего идеала…»[6] Но само понижение идеала монашества на практике окажется отрицанием этого идеала, а призыв к более широкой социальной деятельности предстанет не чем иным, как «идеальным суррогатом», который никак не способствует спасению души, а лишь понятнее мирскому человеку[7].

    Идея А. В. Круглова, состоящая в желании во что бы то ни стало превратить монастыри в больницы и школы для народа, решительно не приемлется отцом Никоном[8]. Он полагал, что призывающие монастыри к новому служению на самом деле всего лишь не понимают «монашеского идеала»[9]. В то время как А. В. Круглов видел в деятельности сестринской общины под Киевом идеальное благотворительное заведение, архимандрит Никон оценивал такого рода обители низко и даже видел в них прямое влияние западного монашества с его системой орденов и искажённой духовностью.

    Апологет иночества полагал, что такие обители хотя и заслуживают уважения, но всё же их нельзя считать полноценными монастырями[10]. Опираясь в своих суждениях на традицию аскетической письменности, он утверждает, что мысли монаха должны быть всецело сосредоточенны на деле личного спасения души как первейшей и важнейшей цели[11]. Эти выкладки архимандрита Никона показывают, что столкновение во мнениях о жизни монастырей касаются не столько внешнего устройства, сколько внутреннего, коренного понимания самой сущности монашества. А. В. Круглов мыслит идею спасения в самом прагматичном, почти протестантском варианте, в то время как архимандрит Никон полагает всю жизнь инока в постоянной борьбе со страстями – битве за чистоту сердца.

    Отец Никон излагает собственное видиние устройства монашеской жизни, которое, впрочем, не выходит за рамки святоотеческого учения. Святой идеал иночества он видит в бегстве от мира, а не в службе ему[12]. Монастыри мыслятся школами и приютами «духовной подвижнической жизни», тихими пристанями «среди бурного житейского моря для тех, которые хотят найти себе уединение, простор, свободу, словом – уголок тихой пустыни»[13].

    Призыв открывать при монастырях больницы воспринимается автором как подмена иноческого идеала[14]. Архимандрит Никон не без основания считает, что если бы служение больным входило в разряд упражнений для монашествующих, то святые отцы сказали бы об этом[15]. Такое делание передавалось бы от учителей к ученикам, но все они бежали в пустыню, а значит, их поступками двигал иной идеал – идеал удаления от мира, – который с трепетом хранят монашествующие[16]. Архимандрит Никон задаётся вопросом: «Не будет ли это подменой заветов и преданий монашества мирскими порядками под предлогом служения человечеству?»[17] Служение ближним воспринимается им как послабление для монахов, которые не способны нести обычные для отрекшихся от мира подвиги[18]. Этот род деятельности на ниве служения Господу апологетом личной аскезы допускается лишь как исключение из правила, которое нельзя возводить в ранг примера для монахов, ищущих христианского совершенства[19]. Основным делом монаха, по мысли архимандрита Никона, является молитва: «что такое монах?» – спрашивает публицист. И сам отвечает: «Это – делатель непрестанной молитвы Иисусовой»[20].

    Социальное служение монастырей представляется возможным лишь как дополнительная нагрузка при сохранении тех условий, которые позволяют жить монаху в соответствии с монастырским уставом. Отец Никон спешит напомнить, что монастыри не отказывают паломникам и больным в помощи – существующие при крупных монастырях больницы в статье признаются «делом нужды»[21]. Он констатирует факт, что вследствие той же необходимости монахам приходится ухаживать в обителях за больными мирянами, заниматься обучением детей и даже издавать литературу[22]. Архимандрит Никон, говоря, что монастырские школы и больницы, чаемые «призывом», на практике уже существуют, но, в отличие от А. В. Круглова, не считает это нормой. Душа подвижника уже не может полностью сосредоточиться на главном монашеском делании. «Дело» заменяется на «поделие»[23], поэтому исполнение мирских дел у иноков составляет предмет своего рода самобичевания. В качестве примера насельник Троице-Сергиевой лавры приводит слова преподобного Дорофея, обращенные к своему ученику: «Досифей! Ты хороший постельничий, но хороший ли ты монах?» [24]

    Также в статье даётся прямой ответ А. В. Круглову на его мнение о равнозначности послушания в книжной лавке и в больнице. Архимандрит Никон утверждает, что послушания в лавке и в монастырской гостинице не мешают иноку приходить на богослужения. В то время как послушание в школе или больнице требует полной самоотдачи, и посещение богослужения может уйти на второй план[25]. Он полагает, что духовная жизнь при таком положении дел окажется в запущенном состоянии [26].

    Архимандрит Никон даёт однозначную оценку современного ему положения дел: «Пусть плохи современные иноки, но неповинны в том уставы монашеские. Оттого и плохи иноки, что самовольно отступают от своих заветов и уставов»[27]. По его мнению, менять или вводить что-то новое – значит лишиться благодатной силы, которая воспитала людей сильных духом, истинных ревнителей Церкви Христовой. Наконец, апологет монашества разводит идеал монашеской жизни и гуманитарного служения по разным углам: «Кто хочет подвига ухода за больными, или труда в школах, тот пусть и идет в те благотворительные заведения, где это нужно. Ему нечего делать в монастыре, если он не хочет во всем всецело принять уставы и предания монашества от веков древних принятые…» [28]

    Архимандрит Никон, как никто иной, понимал значение сохранения самобытных монашеских традиций, соблюдение которых приводит подвижника к христианскому идеалу равноангельской жизни. Ему были чужды идеи внешнего совершенствования общества, перед ним был идеал внутреннего делания. Только через избавление от страстей человек действительно может помочь ближнему. Именно монастыри с их идеалом отрешенности от всей мирской службы в пользу всецелого служения Богу могут дать пристанище для жаждущих спасения душ. Однако если этот идеал подменить или внести в него коррективы, то ищущие совершенства души уже не смогут найти этого пристанища. И, как правильно замечает архимандрит Никон, если принять тезисы А. В. Круглова и его соратников, то главное дело инока уйдет на периферию[29]. В угоду критикам внешнее делание затмит главное – молитвенный труд.

    Дискуссия об идеале монашества, развернувшаяся более века назад, затронула важные и актуальные до сего дня вопросы. Во-первых, это давление мира на Церковь. Люди с секулярным мышлением, видя лишь внешнюю сторону монашеской жизни и не понимая её сущности, пытаются перестроить её в соответствии со своими собственными понятиями. Задача верующих в этом случае и отстаивать церковный взгляд на жизнь, и доносить его до мира. А, во-вторых, это вопрос связей между людьми. Имеет ли право отдельная личность отстраняться от проблем и бед всего общества? Ответ на этот вопрос находится в возможности увидеть то, что не заметно при первом взгляде. В этой связи уместно привести слова Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла: «Нам иногда говорят: “ну что монахи, сидят в затворе, — надо к миру обращаться, на мир воздействовать!” Конечно, надо, и пастырское слово Церкви обращено к миру, но монашествующие воздействуют на мир силой своей молитвы и своего духовного подвига, соприкасаясь с которым, многие меняют своё отношение к Богу, к Церкви и очень часто — всю свою жизнь»[30]. А если так, то ещё неизвестно, кто больше участвует в жизни и сохранении мира: оставшийся в нём или ушедший?

    [1] Круглов А. В. «На службе миру – на службе Богу» // Душеполезное чтение. 1902. Октябрь. С. 186–193.

    [2] Там же. С. 191.

    [3] Там же. С. 188.

    [4] Впоследствии архиепископ Вологодский и Тотемский.

    [5] Никон (Рождественский), архим. Православный идеал монашества // Душеполезные чтения. 1902. Октябрь. С. 194–209.

    [6] Там же. С. 195.

    [7] Там же.

    [8] Там же. С. 197.

    [9] Там же. С. 197.

    [10] Там же. С. 197.

    [11] Там же. С. 198.

    [12] Там же. С. 199.

    [13] Там же. С. 199.

    [14] Там же. С. 200.

    [15] Там же.

    [16] Там же. С. 204.

    [17] Там же. С.204.

    [18] Там же. С. 200.

    [19] Там же.

    [20] Там же. С. 201.

    [21] Там же. С. 201.

    [22] Там же.

    [23] Там же.

    [24] Там же.

    [25] Там же. С. 203-204.

    [26] Там же. С. 204.

    [27] Там же. С. 205.

    [28] Там же. С. 206.

    [29] Там же. С. 209.

    [30] Кирилл (Гундяев), патр. Доклад на Собрании игуменов и игумений Русской Православной Церкви в Москве, 22 сентября 2016 года // Патриархия:[сайт]. URL:http://www.patriarch...xt/4621772.html (дата обращения: 24.09.16)

    Источник: bogoslov.ru

    • 24 Фев 2017 13:46
    • от monves
  10. Рождение монашества

    Феномен монашества

    Монашество – это не только христианское, но и общерелигиозное явление. Еще до появления христианства на исторической арене монашество уже существовало в лоне восточных религиозных культов. В иудаизме в эпоху возникновения христианства тоже бытовали религиозные общины, такие как ессеи в Палестине или терапевты (целители) в Египте, которые помимо аскезы сформировали определенный образ жизни, напоминающий монашеский. Однако, если восточным религиям, господствующая тенденция которых – уход от мира, аскеза и монашество изначально присущи, то в иудаизме, как и в любой другой религии с мессианским или пророческим характером, они возникают как средства выражения религиозного чувства. С другой стороны, аскеза как особый образ жизни, являющийся обязательным условием для ухода из мира и развития монашества, была известна уже в эллинистическом мире.

    Христианский аскетизм

    В ареале распространения христианства аскетизм, на основе которого позднее появилось монашество, возник не как необязательный придаток, но как основная составляющая христианской веры и как основное следствие творения нового во Христе человека. Отречение от всего, составляющее основу аскетической и монашеской жизни в христианстве, было явлено самим Христом в качестве обязательного условия для всех, желающих следовать за Ним: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною», «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником». Христианин призван жить в мире как «пришлец и поселенец» в ожидании Царствия Божия. Кроме того, выбор девственности и безбрачия вместо брака во имя Царствия Небесного прямо декларируется в Новозаветных книгах. Апологет Иустин отмечает, что многие христиане, как мужчины, так и женщины, в первые десятилетия II века и в 60 и 70 лет пребывают в девстве. Апологет Афинагор Афинский немного позже свидетельствует: «Можно найти множество мужчин и женщин, которые состареваются безбрачными, надеясь теснее соединиться с Богом». Наконец, молитва, пост, смирение и взращивание в душе добродетели составляют основные элементы христианской жизни с момента ее появления.

    Крайнии тенденции

    Идеи крайнего аскетизма распространились во втором веке в русле религиозно-философского течения гностицизма, в основе которого лежит метафизический дуализм и полное презрение к миру. Для гностиков мир и все, что связано с ним, не обладает положительной ценностью. Еврейский Бог – Демиург, являющийся творцом мира, считается гностиками низшим Богом. Высший и Благой Бог не участвовал в сотворении мира. И потому они проповедовали тезис «кажимости» воплощения Высшего Бога в лице Иисуса. Гностики, то есть те, кто обладает искрой блага, спасаются от творений Бога-Демиурга через презрение ко всему творению. Так возникли тенденции к крайнему аскетизму, дошедшие до полного отрицания института брака, и одновременно на тех же самых основаниях появилось и противоположное движение – к крайней этической раскрепощенности, к снятию всех нравственных запретов (так называемый антиномизм). В то же время в противовес идеям гностиков, адресованным «знающим», то есть интеллектуальной элите, Маркион, создавая свои религиозные общины, обратился, прежде всего, к низшим социальным слоям. Данные общины имели не только ярко выраженную аскетическую направленность, но и сходную с монашеской организацию. Наконец, монтанизм, который в свою очередь получил распространение среди бедноты Фригии, а позднее и Северной Африки, помимо ярко выраженного аскетизма характеризовался и стремлением к уходу от мира. Известно, что Монтана хотел собрать всех своих последователей во Фригийском городе Пепуза.

    Аскеза и монашество

    Знаменательно, что на протяжении трех первых веков истории Церкви, несмотря на активное развитие аскетизма, не существовало организованного монашества. Хотя многие христиане жили как монахи в миру и хотя общая ориентация раннего христианства содержала в себе все предпосылки, породившие позднее монашество, факты удаления от мира и жизни в пустыни начали наблюдаться лишь после середины III века и оформились в общественный институт в IV веке. Таким образом, аскеза, изначально являющаяся одной из обязательных составляющих христианского образа жизни, нашла свое особое выражение в монашестве.

    Постановка проблемы

    Здесь возникает вопрос: почему монашество возникло с такой задержкой в истории Церкви? Какие факторы обусловили то, что аскеза, изначально присущая христианской жизни, вылилась в особую форму монашества в этот период? Само собой разумеется, что в данном случае мы не рассматриваем монашество в богословском аспекте и не пытаемся объяснить его с точки зрения призвания Божия, а также призвания человека, но пытаемся подойти к нему как к институту Церкви. И потому мы постараемся объяснить факт его появления через события и изменения в общественной жизни.

    Социальные условия

    Итак, основными изменениями, произошедшими в означенный период в жизни христиан, были: усиление гонений против христиан с середины ΙΙΙ века, окончательное их прекращение в IV веке, признание христианства как государственной религии, связанное с массовым вступлением язычников в христианскую Церковь и усилением церковной организации. Эти события, проходившие на фоне общего социального и экономического кризиса, ознаменовавшего этот период, очевидно, связаны с появлением монашества. И потому необходимо более подробно рассмотреть, какую роль мог сыграть каждый из этих факторов в возникновении монашества.

    Гипотеза первая

    Первая гипотеза, с помощью которой мы попытаемся объяснить это явление, может быть сформулирована следующим образом: усиление гонений против христиан с середины III века привело к бегству верующих из населенных районов в пустыни, куда не могло добраться государство со своими карательными органами.

    Исторические источники сообщают, что многие христиане были вынуждены, группами или поодиночке, покинуть место своего пребывания и бежать в пустыню, чтобы избежать заточения. В частности, историк Созомен сообщает, что многие его современники считали гонения против христиан причиной возникновения монашества:

    «Другие же говорят, что причиною его были случавшиеся по временам гонения за веру, и что эта жизнь получила начало, когда христиане, убегая от преследований, делали себе жилища в горах, пустынях и лесах».

    Эта гипотеза, однако, не дает полного объяснения феномену монашества. Гонения, действительно, могли стать причиной бегства христиан в пустыню и таким образом сыграть свою роль в появлении монашеского образа жизни, однако они не могли привести к его сохранению и дальнейшему оформлению в особый институт. После прекращения гонений должен был бы прекратиться или, по крайней мере, значительно сократиться и поток христиан в пустыню. В действительности, однако, произошло прямо противоположное. Бегство христиан в пустыню не только не остановилось после прекращения гонений, но и усилилось.

    Гипотеза вторая

    Вторая гипотеза состоит в следующем: прекращение гонений и признание христианства в качестве свободно исповедуемой религии привело к обмирщению жизни христиан и вызвало протесты многих верующих, выразившихся в массовых уходах в пустыню и созданию там монастырей.

    Известно, что со второго десятилетия IV века не только исчезли все внешние препятствия, но появились и прагматические причины для крещения в христианскую веру. И действительно, многие в тот период стали христианами для того, чтобы получить определенные социальные или экономические привилегии. Это явление привело к резкому возрастанию числа христиан и к обмирщению их жизни. Однако оно же привело и к ослаблению единства христианских общин, в которых возобладали тенденции к индивидуализму. И подобно тому, как в социальной жизни индивидуализм является причиной ухода из социума, проявляющегося в форме индивидуального самоубийства, так и в религиозной жизни индивидуализм привел к уходу от мира, проявившемуся в переходе в монашество. Уход из мира, являющийся в определенном роде самоубийством на уровне социального общения, становится воскресением в перспективе высшего общения, то есть общности с Богом, через которое восстанавливается на новом уровне и общение с ближними. Монах покидает своих ближних не из ненависти к ним, но из-за невозможности жить рядом с ними той религиозной жизнью, которой он хочет. Таким образом, монашество возникает как своего рода «анти-социум», который, не являясь по сути своей противоположностью мирской жизни, создает предпосылки для последовательной христианской жизни, перспективой которой является всеобщность – единение со всеми людьми.

    Знаменательно в этой связи наблюдение Василия Великого о важности монашеской жизни: «Душевной собранности способствует и уединение по месту жительства… Сверх других многих неудобств, душа, смотря на множество живущих беззаконно, во-первых, не находит времени очувствоваться в собственных своих грехах и сокрушаться покаянием о прегрешениях, напротив же того, чрез сравнение себя с худшими приобретает какое-то мечтательное понятие о заслуге; а потом мятежами и недосугами, какие обыкновенно производит мирская жизнь, будучи отвлекаема от драгоценного памятования о Боге, не только лишается возможности радоваться и веселиться о Боге, утешаться Господом и усладиться словесами Господними… но и совсем привыкает к пренебрежению и забвению судов Божиих. А больше и пагубнее сего зла и потерпеть невозможно».

    Гипотеза третья

    Третья гипотеза, объясняющая развитие христианского монашества, связывает это явление с экономическим и социальным кризисом той эпохи. В частности, утверждается, что рождение монашества может в известной степени считаться одним из результатов социальных проблем, возникшем благодаря совпадению аскетических стремлений христиан с полным обнищанием общества, произошедшим в то время.

    Связь экономической и религиозной жизни человека в целом известна. Бедность, увеличение налогов, финансовый кризис, коррупция власти и общая социальная нестабильность, ознаменовавшие эпоху правления Диоклетиана, естественным образом способствовали бегству в пустыню и развитию монашества. С уходом от мира христиане не только обретали более благоприятные условия для аскетической жизни, но и спасались от невыносимых экономических и социальных притеснений. Не случайно монашество было более распространено в Египте, и особенно в Фиваиде – аграрном районе, особенно пострадавшим из-за экономического и социального кризиса.

    Связь ухода в пустыню с экономическими и социальными предпосылками находит себе подтверждение в монастырской традиции. Так, к примеру, в «Луге духовном» – сборнике изречений святых отцов – в повествованиях об авве Олимпии и о другом монахе, жившем вместе с аввой Пафнутием, их приход и возвращение в монашескую жизнь соответственно объясняются социально-экономическими причинами. Значение этих причин, однако, не стоит переоценивать. Сходные условия существовали в жизни христиан и ранее, но не приводили к уходу от мира. Более того, на основании дальнейшей истории монашества легко убедиться, что ни периоды расцвета монашества не совпадают непременно с экономическими и социальными кризисами, ни уходящие в монашество не происходят всегда из беднейших и низших слоев общества.

    Гипотеза четвертая

    Наконец, четвертая гипотеза может быть сформулирована следующим образом. Укрепление института Церкви ограничило ее харизматическую составляющую и создало необходимость создания новых возможностей для взращивания харизматической жизни. Ответом на эту вновь возникшую потребность стало появление монашества.

    Одновременно с развитием института Церкви появляются, как известно, и различные общины христиан, которые, вступая в конфликт с официальной Церковью, призывают к возвращению к «подлинной» религиозной жизни (например, монтанисты, новатианцы, донатисты). Одновременно, впрочем, и в лоне самой Церкви многие верующие, не подвергая сомнению сам ее институт, стремятся к более полному опыту харизматического содержания христианской веры. Эти тенденции становятся более ярко выраженными, начиная с III века с усилением института Церкви. Так возникла необходимость в новом жизненном пространстве для верующих, которым стала пустынь. Уход в пустыню не был уходом из Церкви, но уходом от мира. Монах уходил в пустыню с тем, чтобы всецело посвятить себя новой жизни, которую предлагала ему Церковь. Этот уход можно было бы считать и своего рода протестом против жизни христиан в миру. Такой взгляд, однако, в целом не представляется верным. Монашествующие христиане и христиане-миряне никогда не вступали в противостояние или в конфликт друг с другом. На протяжении всего Средневековья, и в дальнейшем, в Новое время, не только существовали тесные связи между монастырскими и приходскими христианскими общинами, но и в целом монашество оставалось идеалом общественной жизни для верующих в миру. Это было особенно характерно для восточного средневекового христианства, где социальная жизнь верующих несла ярко выраженную печать монашеского идеала.

    Согласно Эрнсту Трёльчу, с развитием Церкви образовалась глубокая пропасть между нею и миром, который теперь необходимо было либо отвергнуть, либо принять во всей его совокупности. Монашество пошло по первому пути, а широкие народные массы христиан – по второму. Однако это объяснение, которое также предполагает противопоставление монахов христианам-мирянам, не соответствует исторической действительности. Монашество не должно рассматриваться как раскол христианства, к нему нужно относиться как к усилению христианской жизни. А усиление, в свою очередь, не означает конфликта, но представляет собой распределение послушаний внутри единого церковного целого.

    Подводя итог, мы можем сказать, что христианское монашество как организация аскетической жизни верующих возникает под влиянием всех названных факторов. Все вышеуказанные причины: в начале усиление гонений, изгнавшее многих христиан в пустыни, затем общий экономический и социальный кризис, далее, обмирщение жизни христиан в мире, ослабившее единство церковных общин, и наконец, укрепление института Церкви, породившее необходимость нового пространства для взращивания харизматической жизни, – внесли свой вклад в рождение и формирование христианского монашества.

    Источник: Георгиос И. Мандзаридис «Социология христианства», изд-во «Пурнара», Фессалоники. С. 101-110.

    Перевод с новогреческого: редакция интернет-издания «Пемптусия».

    Источник: pemptousia.ru

    • 07 Фев 2017 17:09
    • от monves
  11. Стеснение собственного «я»

    Основой книги митрополита Месогейского и Лавреотикийского Николая «Человек на границе миров» послужили его беседы в онкологическом отделении детской больницы. Пастырь Элладской Православной Церкви размышляет о сокровенном мире личности, о смысле боли и страданий, о встречах с Богом и насущных проблемах современного человека, не давая готовых ответов, а предлагая задуматься над смыслом происходящего в нашей жизни.

    Жития святых мы читаем не для того, чтобы полностью подражать их примеру, — невозможно воплотить в нашей жизни то, о чем мы читаем. Мы не можем, к примеру, подражать святому Алипию Столпнику, прожившему на столпе 53 года, когда у нас не хватает мужества простоять в церкви и одного часа. Однако, читая его житие, мы говорим: «Боже! Какая благодать была дарована этому человеку! Какая выдержка, какое терпение, какое горение! Какой любовью должна была пламенеть его душа!» И тогда мы обращаемся с молитвой ко святому: Святый угодниче Божий, моли Бога о нас, а также молимся Господу: Господи Иисусе Христе, помилуй нас. И молитва эта идет с необыкновенной легкостью благодаря такому великому примеру — благодатному человеку, стяжавшему Христа.

    Итак, читая о духовных подвигах или о жизни мучеников, о высоких проявлениях любви ко Господу, мы мерим себя этой мерой. Мы легко смиряемся, и это привлекает благодать Божию. Исчезает дерзость мнимого разумения таинств Божиих или лжеощущение благодатного состояния.

    Иной раз, читая аскетические произведения и встречая в них мудрое изречение: «Все спасаются, я же один погибаю», мы тут же возвышаем других и смиряем себя. В своем сердце и в мыслях мы считаем, что другие нас превосходят. Они спасаются, в то время как мы потеряны, мы погибаем по своей же собственной вине. Разве могут при таком воззрении появиться в душе человека осуждение, гордость и жестокосердие?

    Внутреннее смирение можно возделывать и другим способом. Наш эгоизм проявляется через нашу волю в виде притязаний, либо через наши чувства в виде самооправдания и излишней восприимчивости, либо через наш разум в виде упрямого и непреклонного мнения. Если мы ослеплены эгоизмом, то мы не слышим нашего ближнего, а значит, не слышим и гласа Божия. Мы не желаем признать и понять волю другого человека, а потому нам трудно принять и волю Божию. Наши ближние даны и служат нам видимым образом Божиим в нашей жизни. Если мы позволим совершаться их воле в нашей жизни, то мы с легкостью примем и Божию волю. Если мы будем думать об их правах, а не о своих собственных, то сможем распознать в нашей жизни и Божии права.

    Прислушиваясь с уважением к их мнению, мы позволим действовать в нас Божию просвещению. Итак, тот, кто отсекает свою собственную волю, не доверяется своему собственному суждению и отказывается от своих собственных прав, является защищенным от всего вышеперечисленного и начинает стеснять свое собственное «я». Это нас смиряет и одновременно соделывает свободными.

    Не существует такого врага, который мог бы помешать нам в духовной жизни. Есть только один враг — это мы сами. Только одна болезнь — это эгоизм. Если мы боремся со своим эгоизмом, то постепенно создаем в самих себе атмосферу смирения.

    Эгоизм же иногда проявляется как тщеславие, а иногда как самовосхваление, очень часто как самолюбие или себялюбие; порой в очень открытой форме, как, к примеру, гнев или зависть, а порой в более скрытой и тонкой форме, как чрезмерная восприимчивость, недовольство, обидчивость и т.п.

    Небольшого примера достаточно, чтобы понять глубину скрытого в нас эгоизма и нашей невидимой от него зависимости. Например, мы смотрим фотографию, на которой запечатлены пять человек, между которыми находимся и мы. На кого мы посмотрим прежде всего? Чье лицо мы будем пытаться найти и узнать первым? Конечно же, свое собственное. И если так получится, что задний фон на фотографии вышел очень хорошо, и цвета на фотографии удачные, и все лица имеют выразительность, только наше лицо вышло с полузакрытыми глазами — согласитесь, явление не столь редкое, — то и фотография уже нам не по душе, хотя всем остальным она нравится. В этом и обнаруживается действие нашего скрытого эгоизма.

    Очень велико в нас стремление к самооправданию. Мы не можем терпеть, когда с нами поступают несправедливо. И более того, мы не терпим тех людей, которые имеют несовместимый с нами характер или, так сказать, трудны для нас. Мы не понимаем, что хотя хорошие люди (добродетельные, или, как мы считаем, «легкие») и являются нашими братьями, однако трудные люди (так называемые грешники, которые, пожалуй, лишены добродетелей и раздражают нас) могут быть на самом деле еще лучше, поскольку они возлюбленные братья Христовы. Мы противимся этой действительности и таким образом отказываемся быть ближними, друзьями и братьями Самому страдающему Христу.

    Все это происходит с нами ежедневно в каких-то конкретных жизненных ситуациях или когда мы сами ощущаем свое собственное «я» как некий туман, покрывающий нас и препятствующий явлению Бога. Как мы уже говорили выше, наш эгоизм явным образом проявляется в основном либо через наше настойчивое мнение, либо чувственно как самооправдание, либо через нашу волю как удовлетворение только собственных желаний. С ними мы и должны вести брань: пойти к своему духовнику, проявить послушание, сопротивляться, насколько это возможно, чтобы таким образом возделывать в себе разум любомудрый. И даже более того, нам нужно приобрести разум духовный.

    Обычно мы очень умны (профессора, так сказать!), когда дело касается выявления слабостей и страстей других, но абсолютно слепы, когда это касается наших собственных страстей. А потому мы поступаем несправедливо как по отношению к самим себе, так и в наших отношениях с Богом. Мы ущемляем Господа в Его праве действовать в нас и преображать нас, возводя нас от образа Божия к Его подобию.

    Источник: pravoslavie.ru

    • 02 Фев 2017 17:49
    • от monves
  12. «Жительство не по плоти, но по духу»

    Доклад наместника монастыря святых Царственных страстотерпцев в урочище Ганина яма (Екатеринбургская митрополия) на XXV Международных Рождественских образовательных чтениях. Направление «Древние монашеские традиции в условиях современности» (Зачатьевский ставропигиальный женский монастырь. 26–27 января 2017 года).

    Есть в жизни современных монастырей некоторые проблемы, которые заставляют нас обратить на них особое внимание. По сравнению с 1990-ми и 2000-ми годами, когда русское монашество переживало свой удивительный расцвет, желание служить Богу на этом поприще уже не вызывает горения в стольких сердцах. Сливки со слоя, позволившего появиться новому качественному монашеству в России после отказа от атеизма, мне кажется, щедро сняты. Но если те люди жаждали служить Богу, то новому поколению, выросшему на потреблении разнообразных извращенных духовных суррогатов, трудно увидеть Христа и сознательно, до конца жизни, пойти за Ним. Поскольку представители последнего поколения вроде бы не были лишены знания о Господе, свои сведения они черпали откуда ни придется.

    Иеромонах Серафим (Роуз) говорил: «Люди духовно и нравственно истощились и истрепались. Они когда-то уже слышали о христианстве, а теперь оно им надоело, и они от него устали. Трудно вдохновиться при виде всего этого. То там, то здесь появляются немногочисленные новообращенные, которые видят в христианстве нечто свежее, которые находят в христианстве нечто несообразное обыденному о нем мнению. И все же мало, очень мало вдохновляющего в этом мире, если взглянуть на него глазами православия... Сам феномен отпадения от Истины заключается в том, что люди не могут свежо воспринять благовестие. Они уже слышали о нем, и у них есть прививка против него».

    Уровень многих приходящих теперь в обители послушников, во всяком случае, за пределами крупных мегаполисов, позволяет говорить не только об охлаждении их сердец, но и о серьезных проблемах с личностным, порой интеллектуальным развитием, с физическим здоровьем.

    Эти молодые люди, попадая в обители и даже проявляя искреннее стремление познать истинную веру, к сожалению, в процессе дальнейшей монашеской жизни очень легко уязвимы. И такую незаживающую рану наносит им непрерывный контакт с миром. Они привыкли носить весь мир с собой в кармане и могут искренне полагать, что, находясь территориально в пределах монастыря и при этом активно используя средства связи, они все равно пребывают в монашеском уединении. Нашим предкам достаточно было запретить выход молодому монаху за ворота монастыря, пока он не созреет до того, чтобы это не нанесло ему вред. Сейчас иноку нет необходимости формально нарушать этот запрет. Имея в руках мобильный телефон, он оказывается в эпицентре мирской жизни, доступный любым соблазнам, даже не осознавая, что гаджет, с которым он вырос, который долгие годы подменял ему родительскую заботу, юношескую дружбу, открывает прямую дорогу злу в его сердце. Такой молодой монах считает, что игумен, лишающий его телефона и интернета, просто человек старого времени, который не понимает, как удобно решать с их помощью многие насущные вопросы.

    Святейший Патриарх Кирилл недавно сказал: «Человек приносит три обета и соблюдает их, но устраниться от мира, постоянно пользуясь мобильным телефоном, не может. Связь с интернетом такая, что никаких сил не хватает, чтобы ее пресечь. Древние отцы имели свои искушения и соблазны и преодолевали их, а у нас с вами – свои искушения. И не иметь мобильный телефон и не блуждать с его помощью по миру, это для современного человека нелегкая аскеза. Не всем так повезло с месторасположением монастыря, – продолжил с иронией Святейший, – как Костомаровской Спасской обители, которая находится в низине “палестинского пейзажа”, где, чтобы кому-то позвонить, нужно каждый раз забираться на холм».

    Новые времена – новые соблазны, но сами страсти и добродетели не могут быть нами не узнаны, они хорошо описаны и древними святыми отцами, и современными нам практиками духовной жизни. Такими как, например, известный богослов, схиархмандрит Эмилиан (Вафидис).

    В своей книге «Слова и наставления» старец пишет, что «самый страшный враг, порождение постпромышленной эпохи – это информационный бум, который на самом деле есть развлечение от лукавого. Человек, заваленный миллионами картинок, телевизионных передач, другой продукцией средств массовой информации, теряет покой, самообладание, способность к созерцанию, обращается к внешнему, делается чужим сам себе, одним словом, теряет рассудок».

    Хотя, разумеется, дело не только в средствах связи. Перед современным монашеством также остро, как и пред нашими предшественниками, стоит вопрос: насколько мы можем позволить себе те или иные технологические новшества. Нужна ли нам снегоуборочная машина, имеют ли наши кухни, к примеру, право быть оснащенными по последнему слову техники или наш удел жить при печах и свечах? Говоря о проблемах, которые стоят за использованием технологий, казалось бы, освобождающих время монашествующих для молитвы и святоотеческого чтения, отец Эмилиан предлагает прилагать к технологиям, допустимым или недопустимым в монастыре, два критерия: умеренность и бодрствование, трезвение. Говоря об умеренности, он ссылается на преподобного Петра Дамаскина, который, в свою очередь, так определял достаточность для обители следования за новшествами: «Всё то, что превыше необходимости, есть то, что не приносит пользы для спасения души или поддержания сил тела, служит препятствием для хотящего спастись».

    Вот только искать границу между необходимостью и избыточностью – задача для каждого из нас. И по тому, как мы ее определяем, Господь определяет наш собственный духовный уровень.

    О бодрствовании и трезвении авва Эмилиан пишет следующее: «Учение отцов Церкви о трезвении ума вооружает человека, помогает ему предотвратить разрушительные последствия эпохи технологий. Оружия воинствования нашего не плотские, но сильные Богом на разрушение твердынь (2 Кор. 10:4), – говорит апостол Павел. Трезвение охраняет любого человека. Оно есть “постоянное приобщение благу в веке сем и в будущем” и “путь, возводящий в Царство наших душ и будущего века”.

    Трезвение есть привилегия не одних подвижников, созерцателей, но и всех тех, кто имеет сознание, пользующееся миром сим, как не пользующееся (см. 1 Кор. 7:31).

    В эпоху технологий человек становится потребителем и рабом изготовленной им продукции. Затем, сохраняя этот статус, он попадает в еще одно рабство – информации и образов, заполняющих его жизнь.

    Давайте вооружимся умеренностью и трезвением, извлеченными из опыта монашеской жизни, из нашей православной традиции, – призывает нас авва Эмилиан. – Они для “всякого человека, грядущего в мир” упразднят рабство и сохранят его здравие и господство. Ибо он есть сын Божий».

    Вместе с тем он осмысляет проблему применения в Церкви современных технологий во всей полноте и так формулирует к ней церковное отношение: «Технология развивалась – от земледелия до промышленного переворота. По Божию благословению за усердные труды человеку удалось сохранить, несмотря на грехопадение, свое господство над природой. Ибо технологии, которые явились следствием человеческого разума, удовлетворяли необходимым для выживания потребностям человека. Это отличало его от животных и иных природных элементов, и так достаточно приспособленных для выживания. Нужно сказать, что в древние времена в тексте Священного Писания не существовало различия между словами “ремесло – искусство” и “технология”, которые, как отвечающие естественным потребностям, были синонимичны слову “благо”. Ремесло предшествовало появлению механики как самой необходимой из технологий. Время шло, и повышалось мастерство. Именно оно встало на службу не нуждам человека, а производству и извлечению выгоды.

    Поэтому для того, чтобы сохранить свое господство над природой в процессе развития технологий, человеку необходимо не переступить разумного логического предела. Технология не есть нечто, существующее само по себе, но замысел о приложении внутренних законов и природных элементов, земных и небесных, во благо. А “сам человек имеет (согласно Григорию Нисскому) правильное устроение, к Небесам он устремляется и на вышний мир взирает. Именно это указывает на его царское достоинство”».

    Авва Эмилиан убежден, что Церковь и монашество не расположены враждебно к прогрессу и технологиям. «Напротив, – пишет он, – монахи на протяжении столетий показывали серьезные результаты научной и технической изобретательности.

    На Западе в Средние века монахи восстановили культуру, разрушенную нашествиями варваров. Монастыри являлись очагами точных наук, там развивались математика, зоология, химия, медицина. Так, монахи изобрели поднятие целины в земледелии. Многие достижения монахов были положены в основу развития технологий.

    Святой Афанасий Афонский установил на Святой Горе механическую тестомесилку, приводимую в движение волами, что позволило монахам не пропускать богослужений. Этот агрегат, как рассказывается в житии святого, был “прекраснейшим по искусности изобретением”. Все сферы своих занятий обогатили монахи подобными выдумками».

    Но мы понимаем, что не это было целью тогдашнего монашества, не может быть оно целью и для нас, сегодняшних.

    Преподобный Паисий Святогорец однажды рассказал о своем разговоре с одним американцем. Авва спросил у пришедшего: «Чего вы достигли, будучи столь великим народом?» – «Мы, – отвечает тот, – слетали на луну». – «А она далеко?» – «Полмиллиона километров». – «И сколько же вы потратили, чтобы слетать?» – «На это утекли целые реки долларов». – «А что, до Бога не долетели? Бог далеко?», – поинтересовался отец Паисий. – «Очень далеко», – ответил американец. – «А мы до него на одном сухаре долетаем», – ответил авва.

    «Знание естественного, – утверждает преподобный Паисий, – способствует стяжанию знания духовного. Однако, не выходя из естественного знания, человек не выходит из естества и не восходит на небо. То есть он не выходит из рая земного того сада, который орошали воды Евфрата и Тигра, он радуется прекрасной природе и животным, но не восходит в небесный рай, чтобы возрадоваться вместе с ангелами и святыми. Для того чтобы войти в небесный райский сад, необходимо иметь веру в Хозяина этого сада; чтобы возлюбить его, необходимо признать свою греховность, смириться; чтобы познать, беседовать с Ним в молитве и прославлять Его – и когда Он помогает нам, и когда Он испытывает нас».

    Общежительный монастырь должен, при всех трудностях обеспечения в обители столь необходимой для духовного возрастания тишины, создать условия для созидания дороги в этот сад Хозяина, а для этого нужно приобретение монахами опыта прямого общения с Господом, понимания ими, что они в каждую минуту предстоят перед Ним. «Человек становится монахом для того, чтобы войти в дом Божий и вступить в непосредственное общение с Богом, – пишет старец Эмилиан. – Быть монахом – значит быть изгнанником, пленником, отделиться от всех и, следовательно, жить один на один с Богом».

    Да, задачей игумена или духовника обители является наставление неопытного монаха. Именно они создают для него возможности для монашеского становления. Но связка учитель-ученик работает только тогда, когда не только учитель учит, но и ученик прилагает все силы для постижения преподаваемой науки. Если молодой монах не готов слышать своего отца, то до конца своих дней он останется незрелым.

    Преподобный Паисий Святогорец в одной из своих бесед рассказывал: «Большинство приходит в монастыри молодыми, находит там духовных родителей и может так и остаться в детском состоянии, с детскими претензиями, тогда как, находясь в миру, они уже были бы родителями сами. Из детства они так и не выходят – не в добром смысле, а в плохом, то есть остаются инфантильными. Можно и такое увидеть: человек состарился, но если он не начал работать головой, то радуется карамельке или маечке. “А мне батюшка кофточку купил”, – хвалился один старенький афонский монах и показывал теплую фуфайку, которую дал ему его старец. Ну совсем как маленький мальчик, которому мама купила пиджачок с погончиками!

    …Давайте будем младенцы на злое, но не по уму (см.: 1 Кор. 14:20). Иначе как в нашу жизнь войдет отвага? Как к нам придет мужество? – призывает отец Паисий, – Монах, для того чтобы преуспеть, должен размягчить ту жесткость, которая в нем есть, то есть ему надо сделать свое сердце чуть материнским. Монахине же, для того чтобы преуспеть, нужно стяжать себе немножко мужества».

    Для того же, чтобы обрести такие качества, мы должны научаться закрываться от мира. Даже в той крупной обители, где, предположим, кипит миссионерская и благотворительная жизнь, где город поселяется прямо во дворе монастыря. Где паломников, по нужде и без нужды жаждущих общения, иногда больше, чем монахов.

    Занимаясь делами благотворительности, миссионерства, окормляя многочисленные больницы, воинские части и приюты, желая принести пользу нуждающимся, мы вновь забываем об умеренности, о которой говорит нам старец Эмилиан. Да и сами люди, которые вроде бы зовут нас на разнообразные беседы, порой остаются духовно неудовлетворенными общением с нами. Позвольте, если уместно, привести такое сравнение: наши предки употребляли в пищу малое число самых простых, но естественных продуктов, а мы сегодня, пытаясь насытиться, с чувством тяжести выходим из-за столов, на которых рыба на самом деле не рыба, а овощи – не овощи. Как пищевые суррогаты не дают нам насыщения, так и наши напутствия, если они не водимы Самим Духом, не дают окормляемым ни ответов на их духовные запросы, ни побуждают их внимания к трепетному слушанию.

    Преподобный Паисий Святогорец говорит: «Проповедуют многие, но немногие вызывают у людей доверие к себе, поскольку их жизнь не соответствует их словам. Но монах не произносит громких проповедей, рассчитанных на то, чтобы его услышали другие. Он молча проповедует Христа своей жизнью и помогает ближнему своей молитвой. Он опытом живет Евангелие, и Благодать Божия его выдает. Так монах проповедует Евангелие способом наиболее достоверным, а это и есть то, чего жаждет мир, особенно сегодняшний. Когда монах говорит, то он выражает не просто мысль, но опыт. Однако и мысль, высказанная монахом, тоже несет в себе свет».

    Отец Паисий поясняет нам: как же сделать себя достойным своих слов, как найти те слова, которые найдут отклик в сердцах: «Дело монаха – стать сосудом Святаго Духа. Он должен сделать свое сердце таким чутким, как листочек сусального золота. Все делание монаха есть любовь, и в путь свой он тоже выходит от любви к Богу, которая заключает в себе и любовь к ближнему. Монах размышляет о несчастье человечества, его сердце уязвляется болью, и он непрестанно сердечно молится о мире. Так монах милует мир молитвой. Есть монахи, помогающие людям больше, чем мог бы помочь им весь мир. К примеру, человек мирской помогает бедняку килограммом риса и парой апельсинов, да и те часто дает лишь для того, чтобы его увидели другие, которых он сам при этом еще и осуждает за скупость. Но монах творит молитву и ею, в молчании, шлет целые тонны помощи своим ближним».

    Если духовного делания не происходит, то наступает обмирщение, которое, если можно так выразиться, идет с двух сторон. Со стороны мира, который не удовлетворяется нашим благовестом, но все же имеет тоску по сакральным смыслам, и который начинает искать их не там или наделяет ими не то. Сегодня сакральный смысл придается порой самым неожиданным вещам: к примеру, плотским отношениям или машинам, модельным брендам. И нас уже не удивляет такой речевой штамп, как икона стиля. Искусствоведы тоже рассуждают о сакральном искусстве: художниках, режиссерах и их экспериментах.

    С другой стороны, обмирщаются и наши обители, все более вовлекаясь в жизнь мира. Пусть и с благими намерениями вести социальную, миссионерскую работу, и рискуют при этом погружении приобрести черты мира.

    Преподобный Паисий Святогорец, видевший подобные ситуации, пишет: «В монашество глубоко проник мирской дух, и зло не стоит на месте. Монахи должны проявить себя монахами, а не мирянами. Мы утратили присущую прежним поколениям простоту. Молодыми монахами движет сейчас мирская логика и мирская воспитанность: они стараются не потерять свою репутацию и часто ориентируются на законы светского общества. А еще совсем немного лет назад в монашеских общежитиях можно было увидеть состояние, описываемое в “Лавсаике”. Одни уходили в монастырь от божественной ревности, другие – от покаяния. Обстоятельства, приводившие их в обитель, были разными: один уходил в монастырь после смерти жены, другой поступал туда, покаявшись в прежней, мирской жизни. И бесноватых можно было встретить в монастырях: они приходили туда за помощью, молитвами отцов исцелялись, оставались там и принимали постриг. А если потом они совершали какое-нибудь бесчинство, то в них опять входил нечистый дух. Поэтому в общежитиях были и бесноватые. Были и прельщенные, были и Христа ради юродивые, были монахи, обладавшие даром прозорливости и дарованиями исцелений. Было великое разнообразие! А сегодня не встретишь ни прозорливца, ни чудотворца, ни бесноватых, ни юродивых ради Христа. У нас иное юродство – юродство мира сего. Во главу угла мы поставили собственную голову, и от этого повредились умом. В нас вошло много мирской логики, и эта многая логика разрушила всё. И худо то, что мы этого не понимаем.

    Иноки некоторых обителей, заполонив сегодня свою жизнь множеством различных удобств, делают ее тяжкой. Слишком отвлекаются на вещи, нужды в которых нет, а то духовное, чем подобает заниматься, оставляют. Если юные, приходя в монастырь, меняют мирское неспокойствие на дух светского учреждения, то покоя они не найдут. Потом, чтобы развлечься, они захотят заниматься духовным туризмом, ездить по экскурсиям. Найдется и такой, что скажет: “А мне хочется в отпуск”, тогда как монаху подобает отлучаться из своей кельи с болью».

    Так что же, ради затвора монахам отказаться от миссионерства? А может быть, вспомним преподобного Серафима, когда именно и с чем он вышел к людям? И вряд ли кто-нибудь оспорит, что отдача от миссии отца Паисия гораздо выше, чем от нашего, порой, многоделания на этом поприще.

    «Монах не намечает собственной программы действий, не составляет мирских проектов миссионерской работы, – говорит авва Паисий, – он идет вперед без всякого собственного плана, и добрый Бог включает его в Свой божественный план, а если это понадобится, то Он ведомым Ему способом может послать его и на апостольский подвиг. Бог не требует от монахов, чтобы они выходили в мир и водили людей за ручку. Он хочет, чтобы монахи опытом своей личности давали людям свет и таким образом руководствовали их к вечной жизни. То есть служение монаха не в том, чтобы помогать миру, находясь в миру. Монах уходит далеко от мира не потому, что он ненавидит мир, но потому, что он любит его. Живя вдали от мира, монах своею молитвой поможет ему в том, в чем нельзя помочь по-человечески, но одним лишь божественным вмешательством. Поэтому монах должен находиться в постоянной связи с Богом, принимать от Него сигналы и указывать людям путь к Нему».

    А на вопрос, до какого предела монах должен забывать о себе, помогая людям, святой Паисий отвечал: «До того, пока он видит, что людям есть от этого польза. Но если я совершенно отдамся в руки мирян, то и сам превращусь в мирского человека. Когда монах якобы для того, чтобы помочь людям мирским, делает то, что монашеству не приличествует, то людям это не помогает. К примеру, какой-то монах может стать прекрасным таксистом. И денег-то за проезд он брать не будет, и разговоры-то духовные с пассажирами он будет вести... Но это не монашеское дело. Иногда встречаешь у монахов дух мирской, а у мирских – монашеский. А поэтому Христос скажет в жизни иной: “Ты снимай-ка схиму, а ты надевай”. Человек мирской, возжелав жизни монашеской, освящается. Но если монах возжелает мирской жизни, то он идет в вечную муку. <…> В том, что не приличествует монашеству, душа инока покоя не найдет. А с того мгновения, как его душа потеряла покой, он должен искать и найти причину этого».

    Наши богословы-современники дают нам и конкретные рекомендации: как обезопасить монаха от мира.

    К примеру: «Не ходи повидаться со своими родственниками, не позволяй приходить им повидаться с тобой, не стремись часто бывать у них, – обращается к монахам архимандрит Эмилиан в своей книге «Трезвенная жизнь и аскетические правила». – Правилами монастыря должны быть те самые правила, которые ввели великие отцы Церкви, и те слова, которые произнес Сам Христос. <…> Монастырь не ограничивает монахов, он оставляет их свободными, потому что принимает и немощь человеческого естества. Однако монахи должны каждый раз испытывать себя перед Богом».

    Однако, если проблема угрозы монастырям со стороны мирского информационного пространства или использования в нашем быту технологических новшеств относительно нова, то вопрос о степени вовлечения обители в хозяйственную деятельность, о степени духовной безопасности этого процесса имеет долгую историю.

    Для монастыря участие в общественном воспроизводстве – явление естественное и насущно необходимое. Монашеский труд – это прежде всего лекарство от праздности и способ полезного времяпрепровождения. К тому же любая обитель должна обеспечить пропитание своим монашествующим.

    Даже 5000 суровых аскетов Нитрийской пустыни еще в начале V века занимались рукоделием и продавали свои изделия на рынке. В числе хозяйственных построек монастыря были пекарни, выпекавшие хлеб не только для его нужд, но и для отшельников, удалившихся во внутреннюю пустыню. Монастырские врачи и аптекари следили за здоровьем насельников обители. Слава нитрийских подвижников широко распространилась в империи и привлекла в пустыню огромное количество мирян-странников. Но ведь именно поэтому уже к середине того же века монахи постепенно покинули Нитрию в поисках молитвенного уединения. Так что такое близкое соседство пустыни с миром привело в данном случае к переносу монашеских келий.

    И все же есть вопросы о том, насколько должна соотноситься хозяйственная деятельность с реальными потребностями монастыря. Чтобы труд был монаху во благо, чтобы обитель кормила себя и могла все-таки кому-то помочь, но при этом не превращалась ни в сугубо экономическое образование, ни была сметена желающими получить от нее материальную выгоду, или чтобы обитель не потонула в хозяйственной разрухе. Такие вопросы вставали перед монашествующими испокон века.

    Да и перипетии государственного вмешательства в жизнь русских обителей приводили то к экономическому расцвету монастырей, то к их упадку. Поэтому у русского монашества накоплен немалый опыт как выживания в нищете и подполье, так и опыт финансового благополучия.

    Вспомним один из самых ярких церковных споров на имущественную тему двух русских святых – преподобных Нила Сорского и Иосифа Волоцкого.

    В начале XVI века великий князь Московский, который стремился создать постоянно действующее войско для защиты своих границ, раздал в поместья служилым людям из Москвы обширные земельные владения в Новгородской земле, ранее принадлежавшие митрополиту и богатейшим монастырям. Новгородский архиепископ Феофил, последний владыка, избранный самими новгородцами, решительно протестовал против этого, но в 1480 году он был смещен с кафедры, а все церковные и монастырские владения были тщательно описаны в 1490–1491 годах московским подьячими. В 1499–1500 годах была проведена новая конфискация церковных и монастырских земель в пользу государства. Причем пострадали и бедные монастыри.

    На Церковном соборе 1503 года был поднят вопрос о том, следует ли монастырям владеть селами. Именно он и разделил приверженцев Нила Сорского и Иосифа Волоцкого. Аскет Нил Сорский высказывался против монастырских владений и личной собственности монашествующих. Однако взгляды Иосифа Волоцкого нашли преимущественную поддержку. Он доказывал, что имения позволяют монастырю помогать бедным, спасают от голода. Также, «если у монастырей не будет сел, – утверждал Иосиф, – то как честному (знатному) и благородному человеку постричься в монахи; если же не будет честных старцев в монастырях, то откуда взять на митрополию, или архиепископа, или епископа и на всякие честные (почетные) власти? А не будет честных старцев и благородных, то и вере будет поколебание».

    Как показал нам Господь, и тот и другой спорщик вошли в число Его угодников в чине преподобных. Поскольку ни владение имуществом, ни отсутствие такового не решают вопросов спасения.

    Именно об этом предупреждает нас Священное Писание: Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут (Мф. 6:19).

    Спасение монаха, как и любого другого человека, зависит не от богатства, а от пристрастия к нему. Хотя такую привязанность может испытывать нищий. И раздавший сокровища богач может поскользнуться на привязанности к тому малому, что у него осталось.

    Преподобный Паисий Святогорец рассказывал: «К сожалению, торгашеский дух потихоньку проникает в монашество до самого мозга костей. Ко мне в каливу зашел как-то один монах. Я плел четки. “Ты, – сказал он мне, – такие четки на тридцать три узелка раздаешь в благословение. А я одну такую четку могу продать даже и за пятьсот драхм! И я с ними, как ты, не рассусоливаю: как только заканчиваю узелки, обрезаю края и немного схватываю их между собой, чтобы понапрасну не расходовать шерсть. И сутаж, который остается от крестов, у меня тоже в дело идет – подшиваю и его. И бусинок не использую. Прибыли у меня выходит побольше твоего!” – “Слушай, – ответил я, – да как же тебе не стыдно! Разве ты не понимаешь, что в тебя вселился торгашеский дух? Я с 1950 года монах, но такое слышу впервые!”»

    Приводит он и другой случай: «Один мой знакомый посетил некую обитель, а потом рассказывал: “Да там настоящее ателье! А матушка-игумения что за диво! Торгуй она пуговицами в Монастыраки в Афинах, так вот была бы на своем месте! Уж такая у нее в этих делах хватка!” То есть монастырь – это ателье. Потом он превращается в фабрику, потом в супермаркет, а потом в ярмарку! Несчастные мирские люди хотят от нас, монахов, чего-то высшего. Но для того чтобы достичь высшего, нам должно избегать всякого человеческого утешения. <…> Монастыри имеют духовное предназначение. В них не должно быть начала мирского, но лишь духовное, чтобы они преисполняли человеческие души райскими сладостями. Ну куда нам соревноваться с мирянами в мирском! Ведь как ни возьми, у них все равно возможностей побольше нашего. Если же монашеская обитель живет духовно, то знаете, как она заставляет мир задуматься! Когда присутствует благоговение, страх Божий, когда нет ни мирской логики, ни торгашеского духа, это умиляет мирян», – говорит авва Паисий. И именно такая обустраиваемая в наших обителях жизнь и должна отвечать на все вопросы о том, какая социальная работа должна проводиться в монастырях.

    Бедность, посылаемая некой обители во испытание, также может быть и добрым уроком, и камнем преткновения при ропоте, при желаниях большего. Главное в такой ситуации – не оставлять своего главного монашеского делания – молитвы и не предаваться расслабленности и лени.

    «Труд, – утверждает еще один святогорец, архимандрит Елисей, игумен монастыря Симонопетра, – занимает очень важное место в жизни монаха, но он не важнее таких монашеских принципов, как отречение от мира и безмолвие. Было бы хорошо, если и в современных монастырях труд оставался бы лишь поделием, второстепенным делом. Таково было отношение к послушаниям в православных монастырях, и старец Эмилиан желал, чтобы это соблюдали и мы. В уставе женского монастыря Ормилия он писал: “Трудиться нужно умеренно, занимаясь такими работами, которые, по возможности, не создают шума, не способствуют развлечению и не нарушают единства сестринства. При этом работать до́лжно ответственно, с усердием делая то, что в твоих силах. Необходимо соразмерять труд с физическими и душевными силами насельниц, учитывать их духовные нужды и способности”.

    Сегодня, когда почти все работы механизированы, благочинные и старшие по послушаниям должны внимательно следить за тем, чтобы из-за индивидуализации труда не разбивалось единство жизни братий. Важно, чтобы во время монастырских трудов сохранялась внутренняя собранность и чувство общего предстояния пред Господом, благодаря чему монахи и на послушаниях остаются такими же беспопечительными, спокойными и радостными пред Богом, какими бывают в храме.

    Сохранение на послушаниях истинно монашеского духа зависит не только от старших братьев, но и от всех насельников. Иногда бывает, что сами братья настолько привязываются к своему послушанию, что уже не мыслят себя без этого дела. Они даже не позволяют никому постороннему вмешиваться в их работу. Истинный монах, напротив, должен исполнять послушание без пристрастия, хотя и по совести. И потому на Святой Горе есть мудрая традиция, которая, правда, не всегда соблюдается в полной мере. По этой традиции ежегодно каждого монаха, если возможно, назначают на новое послушание, для того чтобы он мог избежать пристрастия к своему делу».

    И тогда, вслед за апостолом Павлом мы могли бы сказать: Великое приобретение – быть благочестивым и довольным. Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него. Имея пропитание и одежду, будем довольны тем. А желающие обогащаться впадают в искушение и в сеть и во многие безрассудные и вредные похоти, которые погружают людей в бедствие и пагубу. Ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям (1 Тим. 6:6–10).

    Сегодня мы рассмотрели те риски, которые могут стать угрозой жизни для современной обители. И, надеюсь, в словах наших духовных отцов узнали применяемые в жизни наших обителей рецепты созидания многотрудного монашеского подвига.

    «Все это многотрудный подвиг, – напоминает нам Святейший Патриарх, – но подвиг, доступный современному человеку. Без этого подвига монашествующий остается мирянином, одетым в монашеские одежды. С такими мирянами я, к сожалению, очень часто сталкивался. Одет по-монашески он или она, но человек совершенно не монастырский. Преодолевать это тяготение и искушение мира – это и есть сердцевина монашеского делания. Весь мир сегодня жаждет свидетельства о Боге и смотрит на монастыри с надеждой, желая увидеть в монахах подлинных подвижников, своей жизнью свидетельствующих о Христе».

    Литература:

    1. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл. Доклад на Собрании игуменов и игумений Русской Православной Церкви 22 сентября 2016 года. Электронный ресурс: http://www.patriarch...xt/4621772.html

    2. Паисий Святогорец, преподобный. Слова. Т. 1. С болью и любовью о современном человеке. Электронный ресурс: https://azbyka.ru/ot...e-slova-tom1...

    3. Паисий Святогорец, преподобный. Слова. Т. 2. Духовное пробуждение. Электронный ресурс: https://azbyka.ru/ot...-slova-tom2/6_2

    4. Эмилиан (Вафидис), схиархим. Православная духовность и «революция технологий». Электронный ресурс: https://azbyka.ru/ot...ija-tehnologij/

    5. Эмилиан (Вафидис), схиархим. Монашеская жизнь. Электронный ресурс: https://azbyka.ru/ot...sheskaja-zhizn/

    6. Архимандрит Эмилиан (Вафидис). Трезвенная жизнь и аскетические правила. – М.: Паломник, 2016.

    7. Серафим (Роуз), иеромонах. Человек против Бога. Путь ко спасению в современном мире. Электронный ресурс: http://profilib.com/...tiv-boga-27.php

    8. Архимандрит Елисей (Святая Гора Афон). Православное монашество и вызовы современного мира. Электронный ресурс: http://monasterium.r...-sovremennog...

    9. Реутский А. Три ключевые проблемы монастырской жизни. Церковный вестник, 23 сентября 2016 года. Электронный ресурс: http://www.e-vestnik...koy_gizni_9662/

    Источник: monasterium.ru

    • 30 Янв 2017 11:45
    • от monves
  13. Научиться вмещать милость Божию

    О молитве Иисусовой — о том, как подходить к этому «умному деланию» современному христианину — размышляет игумен Нектарий (Морозов).

    Сокровенное поучение

    Прежде всего, что такое есть молитва Иисусова? Это определенное краткое молитвословие, которым мы молимся, призывая при этом имя Господа нашего Иисуса Христа. Оно может звучать по-разному, но в полном своем виде звучит как «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». Могут быть и сокращенные формы — например, «Господи, помилуй мя», однако для нас, для Русской Православной Церкви, в большей степени характерна все-таки форма полная.

    Каждое слово этой молитвы имеет огромное значение, и можно даже говорить о том, что в какие-то отдельные периоды, когда человек молится молитвой Иисусовой, то или иное слово этой молитвы приобретает для него значение большее, то есть больший отклик находит в его сердце.

    Традиция молиться короткими молитвами восходит к самым первым временам христианства. Уже у монашествующих в Нитрийской пустыне можно найти учение и наставления о том, что они именовали сокровенным поучением. Сокровенным — то есть ни для кого более не заметным. Смысл его заключается в том, чтобы на всё то время, которое остается между совершением положенных по чину молитвословий, наполнить ум и сердце тем содержанием, которое им должно быть свойственно, то есть обращенностью к Богу. Святитель Епифаний Кипрский как-то писал, обращаясь к монахам: если вы собираетесь для молитвы два, три или даже четыре раза в день, это не должно означать, что всё остальное время вы не молитесь. Примерно то же самое можно сказать и о жизни нашей: мы молимся утром, молимся вечером, некоторые из нас молятся в течение дня, но значительная часть дневного времени зачастую остается у нас совершенно напрасно проживаемой.

    Конечно, у нас есть дела, которыми мы заняты, есть наши обязанности, которые мы не можем игнорировать, но при этом у нас есть как таковые наш ум и наше сердце, которые должны иметь подобающее им занятие. Этим занятием, подобающим человеку по самому его происхождению, является размышление о Боге и обращение к Богу.

    На чем это внутреннее сокровенное поучение своего сердца мы можем основывать? Это может быть какой-то стих из псалма, нам особенно близкий; это могут быть двадцать четыре краткие молитвы по количеству часов дня и ночи, помещенные в вечернем молитвенном правиле, — какие-то из этих молитв. Это может быть молитва мытаря — собственно говоря, она и явилась прообразом молитвы Иисусовой. Ведь мытарь просит о том, чтобы Господь его помиловал. Того же самого желает и любой человек, который хочет достичь спасения: только лишь одного — милости Божией, потому что всё остальное, на самом деле, в нашей жизни не так уж и важно. Собственно говоря, даже когда мы стоим на богослужении, какие слова чаще всего поются в храме? «Господи, помилуй». По большому счету, можно сказать, что всё богослужение является неким раскрытием этих слов. Кому-то может показаться, что это преувеличение, но на самом деле, даже если слово «помилуй» всего не объемлет, слово «Господи» собой объемлет абсолютно всё. Может быть, даже и «помилуй» не понадобится, если человек вполне первое слово сможет понять.

    От пространного к краткому — и обратно

    Как следует молиться Иисусовой молитвой? На этот счет существуют разные взгляды, и можно порой встретиться с различными противоречащими друг другу мнениями. Есть люди, которые считают, что молитва Иисусова является какой-то особой молитвой, и достаточно начать просто ее повторять — и в жизни человека станут происходить изменения. Некоторых это приводит еще и к убеждению в том, что этой молитвой можно молиться только по благословению духовника и только будучи к этому в достаточной степени готовым. Но, безусловно, это не так. Любая молитва — это обращение к Богу, и какова форма этой молитвы, в каких словах она заключена, само по себе решающего значения не имеет. Иисусова молитва — такая же молитва, как и любая другая, просто очень удобная и для нашего сердечного восприятия, и для нашего ума. В любой пространной молитве заключено множество мыслей, и мы в процессе ее чтения зачастую рассеиваемся, наш ум отбегает. А здесь в очень короткой фразе заключается всё самое важное, и нам нужно сконцентрироваться всего лишь на какое-то мгновение, чтобы ее произнести. Потом опять сконцентрироваться и опять произнести и так далее. И это, на самом деле, наиболее простой способ научиться внимательной молитве.

    Некоторые духовные авторы считали, что человек сначала должен обучиться молитве Иисусовой и только после этого переходить к молитвословиям более пространным. Другие полагали, что наоборот: нужно начинать с молитвословий продолжительных, чтобы понять, о чем вообще должно молиться, и потом уже переходить к «Гос­поди Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного» как к тому, что всё это пространное, уже осознанное нами, вмещает в немногих словах. Мне самому кажется, что наиболее правы те, кто полагает, что нужно молиться параллельно — и одно творить, и другого не оставлять. Современному человеку обязательно нужны те пространные молитвы, которые составляют утреннее и вечернее молитвенное правило, и в это существующее правило нужно вводить и молитву Иисусову. На это не нужно никаких особых благословений, и ничего рискованного в этом (если мы относимся к этому просто как к молитве и не ищем какого-то сверхъестественного мистического опыта), повторюсь, нет.

    Подальше от мистицизма

    Но вот что хотелось бы сказать еще о правильном отношении… Если кто-то читал или будет читать Добротолюбие, славянскую его редакцию, то встретил или встретит там указания на некие физические моменты, способствующие совершению молитвы Иисусовой: сесть на низкую скамеечку, расположиться в укромном, неярко освещенном пространстве, низводить ум в сердце вместе с дыханием и так далее. Так вот, всего этого делать не нужно — для современного человека это даже вредно. Прежде всего потому, что многие из нас склонны к исканию разного рода «состояний»: сегодня редкий человек приходит в Церковь, не успев почитать что-нибудь из области оккультной литературы, позаниматься чем-то из восточных духовных практик. И когда человек читает такие «интересные» для него вещи о практике Иисусовой молитвы, они вызывают у него большое воодушевление, потому что кажутся похожими на то, что он слышал или практиковал в нехристианских учениях. Воодушевление совершенно ложное, потому что оно не имеет никакого отношения к молитве как таковой. И, кстати говоря, такой воодушевленный человек на самом деле может добиться какого-то «молитвенного состояния» — от определенного рода дыхания, положения тела можно действительно начать испытывать ощущения необычные: какую-то внутреннюю теплоту, успокоение. Но человек будет это всё приписывать действию молитвы, которой на самом деле у него нет, потому что он и не молился толком, а физическими упражнениями занимался. А это уже глубокое заблуждение.

    Может случиться так, что в то время, когда мы повторяем Иисусову молитву, нам начнут являться какие-то мысленные образы — не в результате применения дыхательных и прочих «практик», о которых я сказал выше, а как бы сами по себе. Как к этому относиться? Не пугаться, но и ни в коем случае не принимать — не фантазировать на эту тему, не впускать в свое сердце. Разумнее всего относиться к этому спокойно, говорить себе: «Вот у меня есть дело, я прошу Бога о милости. А что еще этому сопутствует, не суть важно». И не надо это каким-то образом пытаться оценивать. Лучше задать себе вопрос о вещах реальных: «Те ситуации, которые раньше задевали мое самолюбие, меня сейчас задевают так же?». И если мы понимаем, что все-таки в чем-то удалось смириться, благодарить за это Бога и стараться ни в коем случае этого не потерять.

    Не надо, живя в миру, пытаться повторять подвиг исихастов, которые имели абсолютно чистый от помышлений и образов ум, заключенный лишь в слова молитвы. Если человек, живя не в пустыне, а среди множества забот житейских, пытается взойти к такому напряжению ума, он может повредиться и умом, и душой. С такими случаями как раз и связаны представления об Иисусовой молитве как о чем-то неоднозначном и опасном. Но нужно понимать, что дело здесь совершенно не в молитве как таковой. И это не значит, что мы не можем молиться молитвой Иисусовой постоянно, что мы не можем к ней относиться как к глубокому, серьезному внутреннему деланию — напротив, она может и должна стать нашим достоянием, но происходить это должно не какими-то рывками, не через «медитирование», не через имитацию древнего подвижничества, а иначе.

    Осознать смысл слов

    О чем же необходимо заботиться, на что обращать внимание, приступая к молитве Иисусовой? Прежде всего, о том, чтобы не занимать свой ум чем-то посторонним, а занимать его именно словами молитвы и в каждое из ее слов стараться умом проникнуть. Преподобный Петр Дамаскин говорит, что ум, молящийся внимательно, утесняет сердце, то есть когда человек молится со вниманием, он в какой-то момент начинает понимать, о чем он молится. Зачастую нам кажется, что мы до конца понимаем смысл слов, с которыми обращаемся к Богу. Но вот однажды мы молимся, стараемся в эти слова проникнуть — и нам этот смысл вдруг раскрывается по-настоящему, пронизывает наше сердце, и мы понимаем, что раньше только лишь по поверхности скользили. Мы слышим «помилуй», мы слышим «грешного», и в некой полноте уже понимаем, что это такое, и сердце наше сокрушается в покаянии.
    Собственно, второе, о чем нужно заботиться — как раз о том, чтобы приступать к молитве с покаянным настроем. Ведь что такое молитва? Это прошение, это мольба. А кто умоляет, кто просит? Тот, кто очень сильно нуждается. Вот мы проходим каждый раз в храм — там у ворот находятся люди, которые нуждаются, и они просят. То же самое происходит и в молитве. И правильной будет только та молитва, в которой человек просит, но при этом хорошо понимает, что Господь ровным счетом ничего не обязан ему давать, — надеется на Его милость, но просит о ней как о каком-то чуде. Нужно научиться идти по этой тонкой грани: с одной стороны, на чудо надеяться, с другой — его не требовать.

    Обязательно нужно обращать внимание на то, какой плод приносит молитва в нашей жизни — меняется ли наша жизнь и в чем именно. В воспоминаниях архимандрита Рафаила (Карелина) о схиархимандрите Серафиме (Романцове) есть такой эпизод: к схиархимандриту пришла одна молодая пустынница, которая жила в горах Абхазии, и стала говорить о том, что она стяжала непрестанную Иисусову молитву. А эта женщина находилась в состоянии тяжелейшей прелести, что было совершенно ясно из того, что свидетельствовали о ней знавшие ее люди. И отец Серафим сказал ей примерно следующее: «Ты ничего не стяжала — ты просто привыкла: как попугай твердит одни и те же слова, так же и ты». И действительно, человек может просто научиться твердить Иисусову молитву, а не молиться ею — и это будет явственно как раз из того, что плода этой молитвы в его жизни никакого не будет. И покаяния никакого не будет — это будет молитва без покаяния. Поэтому помнить о связи молитвы и нашей жизни совершенно необходимо.

    Слезы боли и радости

    Когда мы повторяем, вслух или про себя, Иисусову молитву, очень важно приводить себе на память такую простую и ясную мысль: что мы предстоим пред Богом и Господь нашу молитву слышит: ни одно из слов, которые мы в этой молитве произносим, не пропадает напрасно. И еще: впереди у нас вечность и Страшный Суд, который определит нашу участь в вечности, но сейчас у нас еще есть время просить.

    Вполне естественно, если при этом мы будем ощущать и боль, и скорбь; естественно и то, что спустя какое­то время мы начнем чувствовать, что среди этой боли и скорби есть надежда. И может даже происходить так, что и боль усиливается, и надежда вместе с тем становится более крепкой и более основательной. Именно так рождается то, что святые отцы именуют радостнотворным плачем. Людям внешним это состояние представляется порой неким безумием: они не могут понять, как человек и радуется, и плачет одновременно, и они для себя делают вывод, что в Церкви собрались люди душевно поврежденные. Но на самом деле и в обычной жизни бывают ситуации, когда ты что-то очень важное потерял, когда вернуть это никакой надежды не осталось — и вдруг ты совершенно неожиданно получаешь то, чего уже не чаял. И ты не можешь никак свои чувства выразить и пережить иначе, кроме как в слезах, и в этих слезах боль претворяется в радость. Вот и в молитве что-то подобное происходит.

    О гордости нищих

    Надо сказать, что молитва Иисусова, если человек действительно ею молится, постепенно меняет сердце так, что оно становится способным милость Божию вмещать. Это очень существенный момент: для того чтобы милости Божией сподобиться, нам нужно самим быть в состоянии, когда мы эту милость принять можем. Что это значит? Можно провести аналогию с теми же самыми людьми, просящими милостыню у ворот храма. Бывает так, что сидит нищий, проходит мимо него кто-то из прихожан и дает ему пять рублей, десять рублей или просто горсть монет — а человек берет это всё, бросает в грязь и говорит: «Прошу подавать бумажные». Вот так же и мы поступаем по отношению к Богу, считая: «Этого мне в жизни недостаточно, я хотел бы претендовать на что-то большее». Естественно, что таким образом человек лишается возможности получить вообще что бы то ни было. Как и тогда, когда человек не протягивает руку, не показывает, что он нуждается в помощи, — от гордости. Нечто подобное происходит с нами, когда мы произносим слова молитвы, но наше сердце закрыто, оно не верит в милость Божию — и милость эта, обильно изливаемая, скользит по нему, как вода по какой-то обтекаемой, водонепроницаемой поверхности, не проникая внутрь. Поэтому говоря «Господи, помилуй», нужно стремиться смягчить свое жестокое сердце, помня, что мы просим о милости, которую нужно уметь с благодарностью принять, а не с гордостью отвергнуть.

    От островка к островку

    Как приобрести навык молитвы Иисусовой? Так же, как и навык молитвы в принципе, — регулярным образом в молитве подвизаясь. Лучше всего начинать с добавления к своему утреннему и вечернему правилу либо какого-то определенного количества молитв Иисусовых, либо определенного времени на эту молитву. Это количество и это время поначалу должно быть небольшим и, конечно, оно будет зависеть от наших сил и обстоятельств: для кого-то это будет двадцать молитв Иисусовых, для кого-то — двести, для кого-то — две минуты, для кого-то — двадцать минут. Суть здесь не в количестве, а в том, что просто должно быть время — ежедневно утром и вечером, когда мы молимся этой молитвой, и молимся внимательно. Утром молитву Иисусову лучше совершать сразу после пробуждения — до утренних молитв, а вечером — наоборот, после совершения вечернего правила, и потом уже, ложась спать, по возможности стараться этой молитвой продолжать молиться, чтобы с нею засыпать и просыпаться.

    А затем нужно по возможности наполнять этой молитвой свой день. Но это не должно носить характер какого-то напряжения: мы просто должны понять, когда мы в течение нашего дня можем молитве Иисусовой уделять время. К примеру, спускаемся мы каждое утро из квартиры на улицу, идем до остановки — в течение этого времени можно помолиться. И множество других подобных островков можно найти в бурном течении реки нашей жизни — и сделать их островками молитвы. Со временем человек так к молитве привыкает, что даже в каких-то делах, всецело требующих его участия, умудряется находить какие-то кратчайшие промежутки времени и туда молитву Иисусову вставлять. А некоторые даже приобретают навык одновременно молиться и разговаривать. Но всё это очень индивидуально, и нужно ориентироваться, в первую очередь, на то, чтобы делать свои дела должным образом, чтобы они от того, что мы внутри себя молимся, не претерпевали ущерба. Если мы углубляемся в молитву, но по отношению к своим обязанностям, к людям в это время пребываем в рассеянности, конечно, это ошибка. Причем это касается даже пребывания в монастыре, потому что у монашествующих, живущих в обители, тоже есть обязанности, и если кто-то из братии таким вот неправильным образом понимает молитвенный подвиг, это приводит к тому, что за него многое приходится делать или переделывать другим, поскольку у него всё валится из рук. Как вы понимаете, добродетелью это не назовешь.

    На самом деле, правильная молитва, с одной стороны, отрешает сердце человека от каких-то земных привязанностей, но с другой стороны, делает наш ум более ясным и помогает более разумно, внимательно подходить и к общению с людьми, и ко всему, за что мы несем ответственность. И именно к этому нам нужно идти.

    Конечно, очень может помочь в приобретении навыка Иисусовой молитвы и соответствующее духовное чтение. В качестве первых, основополагающих книг по этой теме можно рекомендовать сборник «Умное делание», составленный наместником Валаамского монастыря игуменом Харитоном (Дунаевым) в начале прошлого века; книги святителя Феофана Затворника «Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться» и «Письма о духовной жизни», где уделено очень большое внимание приобретению навыка молитвы вообще; соответствующие главы из «Аскетических опытов» святителя Игнатия (Брянчанинова). Кроме того, отдельные советы о молитве Иисусовой можно найти и у других более-менее близких нам по времени подвижников — в частности, у Оптинских старцев. С этого всего и стоит начинать ознакомление.

    Фото из открытых интернет-источников.

    Газета «Православная вера» № 24 (572). Подготовила Елена Сапаева.

    Источник: eparhia-saratov.ru

    • 23 Янв 2017 19:07
    • от monves
  14. Аскеза: упражнения в приближении к Богу

    Между тем слово «аскеза» происходит от древнегреческого слова ἡ ἄσκησις (askēsis), что значит «упражнение», «практика». Оно в свою очередь происходит от древнегреческого глагола ἀσκέω (askeo), что значит «обрабатывать», «упражнять», «тренировать». И исходя из этой этимологии, аскеза – это упражнения в приближении к Богу.

    Когда оппоненты монашества говорят, что аскеза – это умерщвление человека, то с точки зрения христианской аскетики они правы в своих суждениях с точностью до наоборот. Это действительно борьба и умерщвление, но человека ветхого, исполненного и испорченного страстями и грехами. Как говорил отец Александр Мень, «аскеза – это борьба с хаосом мыслей, чувств и желаний». В христианской антропологии считается, что человек состоит из тела, души и духа. Первые два начала – это «плоть», тот ветхий человек, которому на смену должен прийти человек новый, живущий по Евангелию. При этом в Православии считается, что в наибольшей степени евангельским нормам и требованиям соответствует монашество с его аскетическим жизнью и бытом. Монахи тем и отличаются от мирян, что, давая обеты нестяжания, целомудрия и послушания, они полностью подчиняют свою жизнь служению Богу. Без аскезы же, то есть без строжайших систематических и регулярных усилий, которые призваны подчинить телесные и душевные человеческие движения духу, такое служение невозможно. Недаром в Древнем Патерике на вопрос «кто такой монах», дается и такое определение: монах – это тот, кто во всем себе делает принуждение.

    Конечно, аскетические упражнения необходимы любому христианину, как монахам, так и мирянам. И пост, и борьба со страстями, и даже разумный жизненный режим – все это виды аскезы. Правда, как говорят Отцы Церкви, в аскезе нужно избегать всякой чрезмерности, особенно на начальных этапах. Излишняя ревность неподготовленных людей в аскетических упражнениях может привести к серьезным нарушениям в жизни тела и души, а затем и духа.

    Кроме того, нужно понимать, что аскеза, понятая как самоценность, может послужить поводом к гордости и самопревозношению. Главным критерием действенности аскетических упражнений служит отношение подвижника к людям. Если в подвизающемся человеке не становится больше любви к окружающим и сознания собственного несовершенства, то все аскетические «подвиги» напрасны и даже опасны.

    Юрий Пущаев

    Источник: foma.ru

    • 08 Дек 2016 12:39
    • от monves
  15. Сила имени

    Молитва Иисусова в православной духовности

    1. Молитва и безмолвие

    Когда молишься, оставайся безмолвен. «Сам ты должен молчать: пусть молитва говорит», — пишет православный автор [1]. Достичь тишины — самое трудное и решающее в искусстве молитвы. Тишина — не только негативное состояние, пауза между словами, временная остановка речи, но в высшей степени позитивное — состояние внимательной бдительности, ожидания и прежде всего вслушивания. Исихаст — тот, кто стяжал gsucia, внутреннюю тишину, или безмолвие, par excelence есть тот, кто слушает. Он слушает голос молитвы в своем сердце, сознавая, что этот голос не его собственный, но Другого, говорящего внутри него.

    Рассмотрим четыре кратких определения, и нам станет яснее, как соотносятся молитва и молчание. Для начала обратимся к «Краткому Оксфордскому Словарю». Там сказано, что молитва — это «…обращенное к Богу торжественное прошение… употребляемая в молитвословии формула». Поскольку здесь имеются в виду только слова и прошения о ниспослании благ, т. е. внешняя, а не внутренняя молитва, это определение представляется мало удовлетворительным.

    Гораздо больше о внутренней стороне молитвенного делания говорит один из старцев прошлого века. «Главное — надо стать умом в сердце пред Господом, — пишет епископ Феофан Затворник (1815-1894), — и стоять пред Ним неотходно день и ночь до конца жизни» [2]. Молиться, согласно этому определению, можно и ничего не прося, и даже — не произнося каких-либо слов. Акцент переносится с действия, ограниченного отрезком времени, на длящееся состояние. Молиться значит предстоять Богу в личном и непосредственном общении; знать всем своим существом — и интуитивно, и рационально и в подсознании, и в сверхсознании — что мы в Боге, и Бог в нас. Личные отношения между людьми не становятся глубже оттого, что мы без умолку вопрошаем и произносим слова. Напротив, чем лучше мы знаем друг друга и чем сильнее любим, тем меньше нужды говорить, как мы друг ко другу относимся. Личное общение с Богом строится точно так же.

    Два первых определения роднит одна общая черта: они больше говорят о человеческом действии, чем о божественном. Но инициатива в молитвенном общении принадлежит Богу, а не человеку. Здесь все зиждется на Его действии. В отрывке, взятом нами у св. Григория Синаита (+ 1346), говорится именно об этом. «И что много говорить? Молитва есть Бог, действующий все во всех» [3], — восклицает он, заканчивая весьма своеобразный текст, в котором, нанизывая эпитеты один на другой, пытается изъяснить суть умной молитвы. Молитва и есть Бог: я не творю ее, но приобщаюсь к ней; не я действую, но Бог действует во мне. «Не я, но Христос во мне», — писал апостол Павел (Гал. 2:20). Слова св. Иоанна Предтечи о Христе «Ему должно расти, а мне умаляться» (Ин. 3:30) очень точно указывают путь умной молитвы: именно в этом смысле молиться и значит хранить молчание. «Оставайся безмолвен, и пусть в тебе говорит молитва» — вернее, пусть говорит Бог. Молиться духом значит умолкнуть и внимать Богу, без слов говорящему в сердце; перестать делать самому и отдаться действию Бога. По византийскому чину Литургии, в самом начале, когда уже все готово к совершению Евхаристии, диакон подходит к священнику и произносит: «Время сотворити Господеви (время Господу действовать)» [4]. Так нужно относиться не только к Евхаристии, но и ко всякой молитве — частной или общественной.

    Четвертое определение, взятое у того же св. Григория Синаита, объясняет то, как Господь действует в нас. «Молитва — обнаружение крещения», — пишет святой [5]. Бог конечно же действует не в одних только крещеных. Он заботится о каждом без исключения, поскольку каждый сотворен по Его образу. Грехопадение затмило и замутило его, но не стерло бесследно. И в таинстве крещения он восстает в первозданной красоте и величии: тогда, как говорили святые отцы, Христос и Святой Дух поселяются во «внутреннем и тайном святилище сердца». Большинство людей не помнит своего крещеная, полученного в далеком детстве. И хотя Христос, в Которого облекается крещаемый, и Утешитель, Который нисходит в миропомазании, ни на миг не перестают действовать в нас, почти все мы — за редчайшим исключением — пребываем в полном неведении. И вот в подлинной молитве мы заново открываем в себе благодать крещения и выявляем ее. Если прежде мы не ведали о тайно живущей в сердце благодати, то в молитве внутренне прозреваем, познаем и чувствуем действие Духа — прямо и непосредственно. По словам святых XIV века Каллиста и Игнатия Ксанфопулов, «надо всячески и всеусильно стараться жить по законоположению всех боготворных заповедей Спасителя, чтобы через соблюдение их взойти опять к тому совершенному духовно-благодатному возображению и воссозданию, какое вначале туне даровано нам было во святой купели…» [6].

    «Я достиг цели уже в начале». Смысл молитвы можно выразить одной фразой: «Стань тем, кто ты есть». Сознательно и деятельно стань тем, кем ты являешься в потенциале и таинственно, ведь ты сотворен по образу Бога и заново сотворен в крещении. Стань самим собой; точнее — вернись к себе, открой Того, Кто уже твой, прислушайся к Тому, Кто непрестанно говорит в тебе, обладай Тем, Кто и в этот миг обладает тобой. Каждому, кто хочет молиться, Бог говорит: «Ты не искал бы Меня, если бы уже не нашел».

    С чего же начать? Как, войдя в дом свой и затворив дверь, помолиться, не просто вычитывая написанное в книгах, но — духом, живой молитвой творческого молчания? Как, перестав говорить, начать слушать? Когда наша молитва станет беседой Бога с нами, а не нашей попыткой что-то сказать Ему? Как от словесной молитвы перейти к безмолвной, от требующей самопонуждения к «самодвижной» (по выражению епископа Феофана), от моей молитвы к молитве Христа во мне?

    Один из путей вовнутрь есть Призывание Имени.

    2. «Господи, Иисусе…»

    Есть, конечно, и другие пути. Подлинное общение между людьми не складывается вне свободы и непосредственности, тем более без них не рождается духовная молитва. На тех, кто ищет молитвы, не налагаются предначертанные и неизменные правила; и никакие приемы — телесные или умственные — не могут принудить Бога отозваться. Его благодать нисходит как свободный дар: никакие методы или приемы автоматически не привлекут ее. Бог и человек встречаются в царстве сердца каждый раз по-новому. В Православной Церкви есть подвижники, которые мало говорят об Иисусовой молитве, а то и вовсе умалчивают о ней [7]. У нее нет исключительной монополии во внутреннем делании, но вместе с тем, вот уже несколько веков многие и многие христиане восточной традиции обретают царский путь, прибегая к ней. Впрочем, и не одной лишь восточной [8]. В последние семьдесят лет о Православии узнали на Западе, и ничто из его наследия не вызвало такого интереса, как Иисусова молитва; ни одной книгой не зачитывались так, как «Откровенными рассказами странника». В неправославном мире на долю этой загадочной и мало известной в дореволюционной России книги выпал ошеломляющий успех, и с того времени, как в 20-х годах нашего века она появилась на Западе, ее перевели на многие языки [9].

    Чем же так привлекательна Иисусова молитва и почему она так действенна? Не объясняется ли это четырьмя ее главными свойствами? Во-первых, простотой и доступностью. Во-вторых, полнотой содержания. В-третьих, силой Имени. И наконец, в-четвертых, внутренней дисциплиной неотступного повторения. Разберем все перечисленное по порядку.

    3. Простота и доступность

    Молитва с призыванием Имени, с одной стороны, крайне проста и доступна каждому христианину, с другой — вводит в таинственные глубины созерцания. Тот, кто намерен читать ее каждый день и подолгу, а тем более — сочетать ее с дыханием или иным телесным ритмом, непременно должен найти опытного духовного наставника, старца, хотя сделать это в наши дни очень нелегко. Те же, у кого личной связи со старцем нет, могут без опаски, не вовлекая телесных ритмов, начинать с малого: десяти-пятнадцати минут непрерывной молитвы.

    Ни учиться Иисусовой молитве, ни готовиться к ней заранее не нужно. Совет начинающему: просто начни. «Не сделав первого шага, — не пойдешь, и не нырнув в воду, — не поплывешь. То же и с призыванием Имени. Начни с любовью и благоговением, будь настойчив. Думай не о том, что призываешь Имя, а только о том, что предстоишь пред Иисусом. Произноси Имя неспешно, тихо и спокойно» [10].

    Выучить слова молитвы не составит труда. Чаще всего ее произносят так: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». Но единообразия здесь нет: иногда «помилуй мя» заменяют на «помилуй нас» или сокращают молитву до: «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя» или даже до «Господи, Иисусе»; наконец — крайне редко — до «Иисусе». Некоторые, напротив, прибавляют «мя грешнаго», усиливая покаянный аспект молитвы. Или, памятуя об исповедании апостола Петра по дороге в Кесарию Филиппову, произносят «…Сыне Бога Живаго…». Иногда в Иисусову молитву вставляют обращение к Божией Матери или святым. Но Имя «Иисус», составляющее суть молитвы, присутствует в ней всегда. Мы можем пробовать разное сочетание слов и подбирать то из них, которое нам больше подходит. Однажды выбранную формулу со временем можно менять, но только — не слишком часто. «Как растения не укореняются, если часто их пересаживать, так и молитвенные движения в сердце, при частой перемене слов молитвенных», — предостерегает св. Григорий Синаит [11].

    Иисусову молитву читают в самых разных обстоятельствах. У тех, кто хочет к ней приступить, есть выбор: молиться «свободно» или «по правилу». «Свободно» — значит не отрываясь от повседневных занятий, однократно или несколько раз подряд — тогда, когда, как нам кажется, время пролетает впустую. Как часто мы совершаем хорошо знакомые действия полуавтоматически: одеваемся, умываемся, штопаем носки и возимся в саду; идем или ведем машину, простаиваем на остановке или в автомобильной пробке. У нас есть время, когда нам выпадает посидеть в тишине перед тягостной или трудной встречей; когда не спится или когда мы уже проснулись, но еще не пришли в себя. Иисусова молитва хороша и своей краткостью. Когда трудно сосредоточиться, когда мы напряжены или сильно обеспокоены, она просто незаменима.

    Иисусова молитва помогает перебросить мост от нарочитых «молитвенных усилий» — за богослужением или дома — к повседневной жизни. «Непрестанно молитесь», — увещевает апостол Павел (1 Фее. 5:17). Но возможно ли это, когда столько нужно успеть? Ответ дает епископ Феофан, советуя: «Руками дело делать, а умом и сердцем с Богом быть» [12]. Неустанно повторяя Иисусову молитву, свыкаясь с ней и давая ей укорениться в сознании, мы ощущаем присутствие Бога везде: в храме и в уединении, на кухне, в цеху или в офисе. Мы становимся похожи на брата Лоренца, который был «ближе к Богу за повседневными делами, чем за духовными упражнениями». «Великое заблуждение, — писал он, — считать, будто время молитвы — это нечто особенное. Мы призваны быть с Богом и за работой и в час молитвы» [13].

    Иисусова молитва делается полнее и действеннее, если читать ее не только «свободно», но и «по правилу», то есть отдавая все свое внимание молитве и прекращая всякие внешние действия. Призыванию Имени отводят часть особого «времени молитвы», того времени, которое мы ежедневно посвящаем общению с Богом. Обычно, кроме Иисусовой молитвы, читают последования из молитвенников, псалмы, отрывки из Писания и молятся за других. Только очень немногие чувствуют призвание целиком отдаться Иисусовой молитве. По-настоящему, тот, кто предпочитает молиться «свободно» и никогда не призывает Имени «по правилу», не делает ничего дурного, и нет повода для беспокойства. (Два пути вполне независимы.)

    Для молитвы «по правилу», как и для «свободной», нет строгих правил. Положение тела не имеет особого значения. В православной традиции молитву чаще всего читают сидя, но можно и стоя, и преклонив колени, а если одолевают немощи или утомление, то и — лежа. И, как правило, в темноте или с закрытыми глазами, а не перед иконой, освещаемой лампадой или свечой. Старец Силуан Афонский (1866-1938), когда молился, прятал в шкаф часы, чтобы не отвлекало тиканье, и надвигал на глаза и уши толстую шерстяную монашескую шапку [14].

    Темнота, однако, действует усыпляюще! Если на молитве клонит в сон, нужно встать с колен или сиденья, осенить себя крестным знамением после прошения и поклониться, касаясь пола правой рукой. Можно сделать и земной поклон — преклонив колени и коснувшись лбом пола. Сиденье для молитвы не должно быть расслабляющим, а тем более — пышным, хорошо, если оно без ручек. В православных монастырях обычно используют низкую скамейку без спинки. Можно молиться и стоя и воздев руки.

    Иисусову молитву часто читают, перебирая четки, обычно с сотней узелков. Делают это не столько для того, чтобы считать, сколько для того, чтобы сосредоточиться и удержать ритм. Из опыта хорошо известно, что если руки заняты, легче успокоить тело и сконцентрироваться на молитве. Увлечение же количественными оценками — по четкам или как-то еще — отнюдь не поощряется. В «Откровенных рассказах странника» старец строго наказывал, сколько раз в день нужно повторять Иисусову молитву: сперва 3 тысячи, потом — 6 тысяч, и наконец, — 12 тысяч, не больше и не меньше. Это — совершенно необычное внимание к количеству. Видимо, дело здесь не просто в числе, а во внутреннем расположении странника: старец хотел испытать его послушание и посмотреть, готов ли тот без колебаний исполнить все, что он ему наказывает. Нам же больше годится совет епископа Феофана: «Вы говорите, что иногда забываете счет молитв по четкам. Беда невелика. Когда есть припадания к Господу, яко присущему, со страхом и упованием, это лучше всякого выполнения числа молитв» [15].

    Иногда Иисусову молитву читают в собрании, но чаще всего — в одиночку, вслух или про себя. Православные, если и читают вслух, то не нараспев. На молитве не должно быть ничего вымученного и натянутого. Слова не следует нарочито подчеркивать; внутренний нажим — излишен. Пусть молитва выработает свой ритм и расставит акценты. Со временем она сама «запоет» внутри нас. Старец Парфений Киевский сравнивал течение Иисусовой молитвы с нежным журчанием ручейка [16].

    Из сказанного достаточно ясно, что призывать Имя можно в любых обстоятельствах. Иисусова молитва доступна каждому, везде и во всякое время. Она подходит и «начинающим», и опытным; ее можно читать и вместе, и поодиночке; она уместна в пустыне и в городе, в тишине и покое, в неимоверном шуме и суете. Всегда ей найдется применение.

    4. Полнота

    Русский Странник был прав, утверждая что богословски Иисусова молитва «заключает в себе все Евангельские истины» и «есть сокращение всего Евангелия» [17]. Ее краткая формула выражает два главных таинства христианской веры: Воплощения и Троицы. О двух природах Христа Богочеловека молитва говорит прежде всего: о человечестве, коль скоро Он именуется человеческим именем «Иисус», которое Мария дала Ему по рождении Его в Вифлееме, и о вечном Божестве, поскольку Он прославляется как «Господь» и «Сын Божий». Кроме того, Иисусова молитва прикровенно указывает на три Лица Святой Троицы. Обращение ко второй Ипостаси, Иисусу, как к «Сыну Божию», радразумевает присутствие Отца; Дух же Святой присутствует, поскольку «никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым» (1 Кор. 12:3). Таким образом, Иисусова молитва является не только христоцентричной, но и тринитарной.
    Универсальна она не только богословски, но и духовно, поскольку объемлет две главные стороны христианского опыта: во-первых, поклонение, благоговение перед славой Божией и полное любви обращение к Богу; во-вторых, покаяние, сознание своей греховности и своего недостоинства. Читая Иисусову молитву, мы движемся по кругу — то восходим вверх, то нисходим вниз. Произнося в начале: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий…», мы поднимаемся к Богу, заключая же: «…помилуй мя, грешнаго», с покаянием возвращаемся к себе. «А когда человек вкусит благодати Господней, — говорится в беседах Макария Великого, — он радуется, но вместе сокрушается и боится» [18]. Такова внутренняя динамика Иисусовой молиты.

    Прошение «помилуй» связывает и примиряет две упомянутые «стороны» — видение божественной славы и переживание человеческой греховности. «Милость» есть мост от Праведного Бога к падшему творению. Обращаясь к Богу «помилуй», мы оплакиваем свою беспомощность, но и взываем к Нему с надеждой; исповедуем грех, но и верим в его преодоление; утверждаем, что Бог в Своей славе принимает грешника, и просим способности принять Его прощение. Иисусова молитва не только зовет к покаянию, но и рождает уверенность в том, что Бог прощает и обновляет. Само имя «Иисус», составляющее сердцевину молитвы, прямо говорит о спасении: «Наречешь имя Ему Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их» (Мф. 1:21). В Иисусовой молитве есть печаль о грехе, но нет безысходности. Это, по выражению преподобного Иоанна Лествичника (+ 649), — «радостотворный плач».

    К богословскому и духовному богатству Иисусовой молитвы нельзя относиться как к чему-то отвлеченному, напротив, оно — живо и действенно. Тем и ценна эта молитва, что с ее помощью оживают истины веры, которые прежде воспринимались лишь внешне, теоретически. Все наше существо открывается им навстречу. Но для того, чтобы понять, в чем ее секрет, нужно поговорить еще о силе Имени и о дисциплине повторения.

    5. Сила Имени

    «Имя Сына Божия велико и неизмеримо, и оно держит весь мир», — говорится в «Пастыре» Ерма [19]. Только уяснив, в чем сила и достоинство Божественного Имени, можно оценить ту роль, которую играет Иисусова молитва в православной духовности. Если эта молитва и превосходит многие другие по творческой силе, то именно потому, что содержит Имя Бога.

    В ветхозаветной традиции, да и в других древних культурах, имя человека таинственно связано с его душой [20]. Имя в каком-то смысле отражает личность человека во всем ее богатстве. Узнать его — то же, что, познав внутреннюю суть человека, установить с ним связь и даже получить некую власть над ним. Именно поэтому скрыли свои имена и таинственный посланник, боровшийся с Иаковом у потока Иавок (Быт. 32:29), и ангел, отвечавший Маною: «Зачем ты спрашиваешь о имени моем, оно чудно» (Суд. 13:18). При всякой глубокой перемене в жизни меняют и имя. Так, Аврам становится Авраамом (Быт. 17:5), а Иаков — Израилем (Быт. 32:28). Савл после обращения нарекается Павлом (Деян. 13:9), и монаху при постриге подбирают новое имя — в знак радикального обновления, которое он претерпевает.

    В ветхозаветной традиции очень серьезно относились к действию во имя другого, к тому, чтобы призвать имя или позвать по имени. «Когда имя произносят, оно оживает и тут же возносится к душе его обладателя. Здесь все исполнено глубокой значимости» [21].

    Если все сказанное выше о человеке верно, то к Богу это относится в превосходной степени. Сила и слава Бога раскрываются и действуют через Его Имя. Оно — питеп praesens, с нами Бог, «Эммануил». Призывая его внимательно и благоговейно, мы предстаем пред Богом, открываясь Его действию и предлагая себя в Его руки, как послушное орудие и жертву живую. Величие божественного Имени так остро ощущалось в позднем иудаизме, что на синагогальных собраниях tetragrammaton * не произносили вслух. Имя Всевышнего навевало священныи ужас [22].

    * Tetragrammaton — четырехбуквенное имя, открытое Самим Богом Моисею «Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий (Ягве)» (Исх. 3:14). Буквально это имя означает «Я есмь Тот, Кто Я есмь». Иудеи перестали произносить его со времени окончания Вавилонского пленения. Звучало оно лишь раз в год из уст первосвященника, когда тот входил во Святое святых. В греческом переводе имя Божие заменили словом «кириос», по-русски — Господь. — Прим. переводчика.

    Новый Завет во многом унаследовал ветхозаветную иудейскую традицию. Имя Иисуса изгоняет бесов и исцеляет людей. поскольку в нем заключена огромная сила. Если помнить об этом, то многие из хорошо знакомых отрывков Нового Завета обретают новый смысл и остроту: прошение молитвы Господней «да святится Имя Твое»; Христово обетование на Тайной вечери «о чем ни попросите Отца во Имя Мое, даст вам» (Ин. 16:23), последнее повеление апостолам: «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф. 28:19); утверждение апостола Петра о том, что спасение возможно только «именем Иисуса Христа Назорея» (Деян. 4:10- 12); слова апостола Павла «дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено» (Флп. 2:10); новое и таинственное имя, написанное на белом камне и ожидающее нас в жизни будущего века (Откр. 2:17).

    Практика Иисусовой молитвы покоится именно на библейском почитании Имени. Бог сокровенно связан со Своим Именем, и поэтому, призывая его, мы тайно действуем, и Бог в этот момент незримо присутствует и действует. Для современных христиан, как и в апостольские времена, Имя Иисуса — сила. По словам святых Варсануфия и Иоанна Газских (VI век), «Имя Божие, будучи призываемо, убивает все страсти» [23]. «Бей супостатов именем Иисусовым, — призывает преподобный Иоанн Лествичник, — ибо нет сильнейшего оружия ни на небе, ни на земле <…> Память Иисусова да соединится с дыханием твоим: и тогда познаешь пользу безмолвия» [24].

    Хотя в имени и сокрыта сила, чисто механическое повторение его бесплодно. Иисусова молитва — это не магический талисман. Во внутреннем делании, как и при совершении таинств, человек через живую веру и аскетическое усилие должен стать со-работником Бога. Призывать Имя нужно сосредоточенно и трезвенно, заключая ум в слова молитвы, сознавая, к Кому мы обращаемся и Чей отклик слышим в сердце. Такая молитва требует напряжения и поначалу дается очень нелегко, поэтому отцы-подвижники писали о ней как о тайном мученичестве. Св. Григорий Синаит не устает напоминать тем, кто встал на этот путь, о «понуждении и труде», «непрерывном усилии», искушении все бросить («из-за неотвязной боли, которую временами причиняет умное делание»). «Поболи сердцем и потруди себя телом, — говорит он, — ища Господа в сердце» [25]. Сила Имени открывается только терпеливым и верным.

    Верность и настойчивость проверяются прежде всего тем, насколько внимательно и как долго мы повторяем молитву. «Молясь, не говорите лишнего, как язычники», — говорил Христос своим ученикам (Мф. 6:7). Слова эти ни в коей мере не относятся к тем, кто внимательно и без лукавства творит Иисусову молитву. Их усилие со временем принесет плоды, и молитва станет более цельной и духовной.

    6. Обретение цельности (Unification)

    Всерьез пытаясь молиться в духе и истине, мы незамедлительно обнаруживаем, что мы внутренне расколоты, лишены единства и целостности. Мы стараемся предстать перед Богом, но неугомонные праздные мысли мелькают в голове, словно комары (по выражению епископа Феофана Затворника). Созерцать — значит присутствовать там, где ты есть, быть здесь и сейчас; мы же, как правило, бессильны обуздать собственный ум, произвольно блуждающий в пространстве и времени. Мы то вспоминаем прошлое, то предвкушаем будущее, то планируем, чем заняться. Люди и места нескончаемой вереницей кочуют перед нашим мысленным взором, и нам не хватает сил, чтобы удержать себя там, где мы должны быть — здесь, в присутствии Божием. Мы неспособны полноценно жить сейчас, в непосредственном настоящем — единственном реально сущем мгновении: внутренняя разобщенность является одним из трагических последствий первородного греха. Как показывает житейский опыт, дело спорится именно у тех, кто в каждый момент времени занят чем-то одним. Если этот полезный навык нелегко дается в обычной жизни, то обрести его во внутреннем делании еще труднее.

    Как же научиться жить в настоящем вечном «Сейчас»? Как обуздать kairoz; и быть наготове в решающее мгновение? Именно здесь приходит на помощь Иисусова молитва. Терпеливое призывание Имени, по благодати Божией, делает нас целостными, превозмогая нашу расколотость, приводит от рассеяния и множественности к единству. «Мысли толкутся в голове… как комары, — говорит епископ Феофан. — Чтобы пресечь эту толкотню, надо связать ум одною мыслью, или мыслью об Едином» [26].

    Отцы-аскеты, и в частности Варсануфий и Иоанн, пишут о двух путях борьбы с помыслами. Первый — для «сильных» и «совершенных» — состоит в том, чтобы «противоречить» им, т. е., лицом к лицу противостав им, в прямой схватке отражать их нападения. Но это — путь избранных; он сложен и чреват опасностями. Прямой конфликт, попытки усилием воли изгнать и искоренить помыслы, как правило, лишь питают их, и однажды подавленное воображение начинает впоследствии работать с удвоенной силой. Поэтому благоразумнее не бороться с помыслами, напрягая волю, а уклоняться от них, сосредоточив внимание на чем-то другом. Вместо того, чтобы собирая силы для отражения помыслов, всматриваться вниз, в недра беспокойного воображения, лучше взирать наверх, к Господу Иисусу, вверяя себя в Его руки и призывая Его Имя. Тогда действующая через него благодать разгонит помыслы, против которых сами мы бессильны. Наша духовная стратегия должна быть положительной, а не отрицательной: вместо того, чтобы очищать ум от злых помыслов, нужно наполнять его добрыми. «Не противоречь же, потому что враги сего желают и, видя противоречие, не перестанут нападать, — советуют Варсануфий и Иоанн, — но помолись на них ко Господу, повергая пред Ним свою немощь, и Он может не только отогнать, но и совершенно упразднить их» [27].

    Итак, Иисусова молитва отводит внимание от посторонних мыслей и образов, которые невозможно остановить усилием воли. Помехи во время молитвы неизбежны. Нельзя просто, повернув выключатель, погасить экран внутреннего телевизора.

    Бессмысленно говорить себе «не думай»; с таким же успехом можно сказать и «не дыши». «Ум не может оставаться праздным», — писал св. Марк Подвижник [28]; мысли непрестанно роятся в нем. И хотя мы не в силах разогнать их, мы в силах отвлечься от них, «связав» неугомонный ум «одной мыслью, или мыслью об Одном» — об Имени Иисуса. Полностью остановить поток мыслей не удастся, но Иисусова молитва поможет отстраниться от него, и в конце концов он станет лишь фоном, почти не привлекающим внимания.

    Евагрий Понтийский (+ 399) писал: «Молитва есть отрешение помыслов» [29]. Именно отрешение, отложение, спокойное, но твердое, а не беспощадная война или гневное подавление. Призывая Имя, мы отрешаемся от наших фантазий, как невинных, так и пагубных, освобождаемся от них, все подчиняя мысли об Иисусе. Следует отметить, что, хотя на молитве и не полезно насильно подавлять ни воображение, ни дискурсивное мышление, их тем более не полезно подпитывать. Иисусова молитва не похожа на медитацию над тем или иным эпизодом из жизни Христа или над евангельской притчей; еще меньше общего у нее с рассуждением или размышлением над тем или иным догматом, например, над догматом «единосущия» или халкидонской формулой. Это отличает ее от популярной на Западе со времен контрреформации дискурсивной медитации (рекомендованной Игнатием Лойолой, Франциском Сальским, Альфонсом Лигури и другими).

    Призывая Имя, не нужно намеренно воображать Спасителя. Иисусову молитву обычно читают не глядя на иконы, а в темноте или с закрытыми глазами. «Память о добрых и худых вещах обыкновенно печатлеет в уме образы их и вводит его в мечтание, — пишет св. Григорий Синаит. — Тогда испытывающий сие бывает уже мечтателем (phantasies), а не безмолвником (hesy-chastes)» [30]. «А чтобы при делании умной молитвы не впасть в прелесть, — пишет преподобный Нил Сорский (+ 1508), — не допускай в себе никаких представлений, никаких образов и видений» [31]. «В действии Иисусовой молитвы не должно быть никакого образа, посредствующего между умом и Господом, — пишет епископ Феофан. — Существо умной молитвы — в хождении пред Богом; а хождение пред Богом есть не отходящее от сознания убеждение, что Бог как везде есть, так и в вас есть, и видит все, даже внутреннее, видит даже более, чем мы сами. Это сознание ока Божия, смотрящего внутрь вас, тоже не должно иметь образа, а все должно состоять в одном простом убеждении или чувстве» [32]. Только так призывая Имя, — не представляя Спасителя, а просто ощущая Его присутствие, — мы испытаем всю силу Иисусовой молитвы, которая собирает воедино и дарует целостность.

    Иисусова молитва требует произнесения слов. Однако благодаря своей простоте и краткости она восходит превыше слов — к живому молчанию Вечного. С Божией помощью она постепенно становится не-дискурсивной, не-образной, не просто утверждением о Боге или обращением к Нему, не просто представлением себе Христа, но «единением» с Ним во всепоглощающей непосредственной встрече. Призывая Имя, мы приучаемся ощущать духовным чутьем близость Христа, подобно тому, как мы согреваемся, входя в жарко натопленную комнату. Мы познаем Его не в чередующихся образах и понятиях, но — цельным и открытым сердцем. Таким образом, Иисусова молитва поставляет нас в здесь и сейчас, собирает вокруг единого центра, приводит нас от множественности помыслов к единству со Христом. «Памятью об Христе Иисусе собирай расточенный ум свой», — говорит св. Филофей Синайский (IX век) [33] — собирай его от многих мыслей в простоту любви.

    Многие, узнав о том, что призывание Имени должно стать не-дискурсивным и не-образным, что оно выводит за пределы образов и мыслей, заключают, что такая молитва им не под силу. Для таковых напомним: этот путь открыт не только избранным. Всякий может пойти по нему. Если вы только начали творить Иисусову молитву, не старайтесь сразу изгнать все мысли и образы. Помните, что стратегия должна быть положительной, а не отрицательной. Не держите в уме лишнего, но помните о главном. Думайте об Иисусе, а не о том, как прогнать помыслы. Всем своим существом, всей ревностью и верой обратитесь к личному Спасителю. Ощутите Его присутствие. С любовью говорите с Ним. Если внимание ускользает — а это неизбежно — не отчаивайтесь: мягко, без озлобления и гнева возвращайте его. И сколько бы раз оно ни ускользало, столько раз возвращайте его. Стремитесь всегда к центру — живому и личному — Иисусу Христу.

    Относитесь к призыванию Имени как к молитве, которую наполняет Возлюбленный, а не как к молитве, которую нужно освободить от помыслов. Творить Иисусову молитву нужно действительно с чувством, хотя и без искусственного эмоционального возбуждения. Она неизмеримо глубже молитвы «с чувством», как ее понимают сейчас на Западе, и начинать ее нужно именно с порыва любви. Призывая Имя, будем внутренне подражать св. Ричарду Чичестерскому:

    О милостивый Искупитель, Друг и Брат,
    Дай мне видеть Тебя яснее,
    любить горячее
    и следовать прямо за Тобой.

    7. Вхождение вовнутрь

    Призывание Имени, делая нашу молитву более цельной, позволяет ей пройти глубже вовнутрь, стать частью нас самих, — тем, что мы есть, и уже не тем, что мы делаем, стать длящимся состоянием, а не однократным действием. В такую молитву вовлекается весь человек, ее слова и смысл прорастают в нем. Об этом прекрасно писал Павел Евдокимов (1901-1970): «В катакомбных росписях чаще всего встречается образ молящейся женщины, Оранты, которая являет единственно подлинное состояние человеческой души. Мало владеть молитвой, надо стать ею, дать ей воплотиться в себе. Недостаточно время от времени славословить Бога: надо, чтобы вся жизнь, каждый поступок и жест, даже улыбка, стали гимном поклонения, жертвой, молитвой. Мы должны жертвовать не тем, что у нас есть, а самими собой» [34].

    Молитву, о которой пишет Павел Евдокимов, называют «сердечной». В Православии, как и в.других традициях, различают три образа молитвы, понимаемые скорее как ее уровни, а не как последовательные стадии. Это — молитва, творимая устами (устная), молитва, творимая умом (умная), и молитва сердца (или ума, низведенного в сердце). Призывание Имени, как и всякая другая молитва, поначалу бывает устным, и слова старательно выговариваются языком. Для того, чтобы удержать ум на смысле произносимого, потребуется усилие. Однако со временем и с Божией помощью молитва будет проникать все глубже вовнутрь. Тогда сами звуки станут не так важны, а ум будет молиться полнее и непринужденнее. Если уста и вовсе умолкнут, то ум один будет в безмолвии призывать Имя. Это значит, что благодать Божия перенесла нас с первого уровня на второй. Впрочем, молитва вслух не прекращается насовсем, часто и очень «искушенные» в молитве взывают к Иисусу в полный голос. (Да и кто они, эти «искушенные»? Не все ли мы «новички» в духовной жизни?)

    Но это еще не конец пути. Человек — гораздо больше, чем сознающий ум: кроме мышления и рассудка, в нем есть и переживания, и чувства, и тяга к прекрасному, не говоря уже о глубинах личностной интуиции. В молитву должен включиться весь его состав, он весь призван обратиться в единый молитвенный порыв. Подобно чернильному пятну, упавшему на промокашку, молитва, расходясь от сознающего и мыслящего центра, должна постепенно пропитать весь его состав.

    Пользуясь нашей терминологией, можно сказать, что мы призваны подняться со второго уровня на третий, от «умной молитвы» к «молитве ума, низведенного в сердце». В этом контексте слово «сердце» нужно понимать в рамках семитской и библейской традиции, как средоточие всей личности, а не просто как область чувств и переживаний, как это принято в современной западной культуре. Сердце есть наша сокровенная сущность, «самое глубокое и подлинное «я», открывающееся лишь через жертву и смерть» [35]. Как писал Борис Вышеславцев, «сердце есть центр не только сознания, но и бессознательного, не только души, но и духа, не только духа, но и тела, не только умопостигательного, но и непостижимого; одним словом, оно есть абсолютный центр» [36]. В этом понимании сердце — нечто гораздо большее, чем телесный орган. Физическое же сердце служит лишь символом безграничных духовных возможностей человека как существа, сотворенного по образу Божию и призванного к тому, чтобы стать Его подобием.

    Достигая «абсолютного центра», или иначе — нисходя от ума к сердцу, мы заканчиваем путь вовнутрь и обретаем подлинную молитву. Точнее говоря, смысл не в том, чтобы от ума отойти, а в том, чтобы вместе с ним сойти в сердце. Главное здесь — не просто «сердечная молитва», а «молитва ума в сердце», поскольку все уровни интеллекта, включая рассудок, дарованы Богом и должны служить Ему; пренебрегать ими нельзя. Когда «ум и сердце становятся одним целым», тогда восстанавливается наша падшая и расколотая натура, возрождается ее первозданная целостность. Сердечная молитва возвращает в рай, отменяет грехопадение и восстанавливает status ante peccatum (состояние до грехопадения). Тем самым она раскрывает эсхатологическую реальность, становится залогом и предвкушением жизни Будущего Века, которая в веке сем никогда не будет явлена в полноте.

    Вкушая, пусть отчасти и несовершенно, «сердечную молитву», мы постепенно совершаем переход, о котором упоминалось выше, — от молитвы, требующей усилия, к «самодвижной», от той, которую мы творим, к той, которая «творится сама», а точнее, — к той, которую творит в нас Христос. Ведь сердце играет двоякую роль в духовной жизни: оно — и средоточие личности, и место встречи человека с Богом. В нем мы познаем себя, каковы мы на самом деле, но в нем же мы и выходим из себя, вступая в храм Святой Троицы, где образ лицом к лицу встречается с Первообразом. Во «внутреннем святилище» сердца мы и обретаем корни нашего существа, и переходим границу, отделяющую тварное от Нетварного. «В сердце есть какая-то беспредельная глубина, — говорится в одной из духовных бесед Макария Великого, — <…> там Бог, там Ангелы, Там жизнь и царство, там свет и Апостолы, там сокровища благодати, там есть все» [37].

    В сердечной молитве «мое» действие, «моя» молитва явно сочетается с непрестанным действием Другого во мне. Если прежде мы молились к Иисусу, то теперь Сам Иисус молится в нас. В «Откровенных рассказах странника» есть поразительное место, где говорится о рождении «самодвижной» молитвы: «Однажды, рано поутру, как бы разбудила меня молитва» [38]. Если прежде странник «творил Иисусову молитву», то теперь он обнаруживает, что молитва «творится сама» даже во сне, ибо стала одно с молитвой Бога внутри него. Примечательно, что и тогда странник не считал себя достигшим всей полноты сердечной молитвы.

    Читателю «Откровенных рассказов странника» может казаться, что герой книги легко, чуть ли не механически, перешел от устной молитвы к сердечной. Прошло, казалось, всего несколько недель, как он начал свой подвиг, и молитва его стала самодвижной. Подчеркнем, однако, что опыт странника являет собой редкое исключение, хотя он и не уникален [39]. Чаще всего подобное если и происходит, то после долгих — иногда длящихся всю жизнь — аскетических усилий. Иногда же, едва начав творить Иисусову молитву, легкомысленно полагают, будто она сошла из уст в сердце. Или воображают, будто молятся безмолвно, без слов, когда на самом деле не молятся вовсе, а просто впали в дремоту безучастности и спят наяву. Предостерегая против подобных вещей, учителя исихастской традиции настоятельно рекомендуют тем, кто делает первые шаги в Иисусовой молитве, неустанно понуждать себя. Они постоянно подчеркивают, как важно все внимание собирать в произносимых словах, не отвлекаясь от мысли о молитвенных вдохновениях. Для примера приведем слова знаменитого духовного наставника с Афонской Горы старца Иосифа из Нового Скита (+ 1959):

    Труд умной молитвы заключается в понуждении себя к непрестанному повторению ее устами <…> Внимай только словам «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя» <…> Просто вслух произноси их и не прерывайся <…> Пока не навыкнешь молитве, трудись языком [40].

    Поистине поразительно, как ценится произносимое слово. Св. Иоанн Лествичник писал: «Старайся возвести к молитве свой ум, а точнее — заключить его в слова молитвы» [41]. Это не значит, впрочем, что важны слова сами по себе; в наших мыслях должен оставаться Сам Иисус, Которого мы призываем.

    Сердечная молитва всегда приходит как дар от Бога, который Он дает, кому хочет. Ее нельзя стяжать никаким методом. Св. Исаак Сирин (VII век) подчеркивает, что дар этот — большая редкость, и «едва ли один на тысячу» удостаивается чистой молитвы. «А достигший того таинства, которое уже за сею молитвою, — добавляет он, — едва, по благодати Божией, находится и из рода в род» [42]. Один из тысячи, один в целом поколении: эти отрезвляющие предостережения не должны нас обескураживать. Внутреннее царство открыто каждому, и каждый может пройти свою часть пути. В наше время мало кто хотя бы отчасти нисходит в глубины сердечных тайн, но очень многие — в свою иногда малую меру и изредка, но вполне реально — приобщаются молитве духа.

    8. Об участии дыхания

    Пришла пора коснуться вопроса об участии тела в молитве — той стороны учения византийских исихастов, которую очень часто понимают превратно.

    Сердце, как уже говорилось, это — наша сокровенная сущность, точка, куда сходятся материя и дух, центр физического, душевного и духовного состава. Оно живет в двух измерениях — видимом и невидимом, — и поэтому в сердечную молитву вовлечены и тело и душа: без участия тела она неполноценна. Человек, согласно библейскому учению, есть психосоматическое целое; но не просто душа, заключенная в тело, как в темницу, и стремящаяся вырваться из него, а — неразрывное единство того и другого. Тело — вовсе не помеха, которую нужно устранить, и не кусок материи, который можно не брать в расчет; его роль в жизни духа положительна, и молитве нужны сокрытые в нем силы.

    Сказанное выше верно для молитвы вообще, но это тем более верно для Иисусовой молитвы, поскольку она обращена к Воплотившемуся Богу — Слову, ставшему плотью. Христос, воплотившись, воспринял не только человеческие сознание и волю, но и тело, сделав плоть неисчерпаемым источником освящения. Как же эта плоть, которую Богочеловек соделал духоносной, участвует в призывании Имени и молитве ума, низведенного в сердце?

    Для того, чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к «телесному методу», выработанному исихастской традицией. Подвижники знали по опыту, что психическое состояние так или иначе сказывается на телесном уровне; в зависимости от внутреннего расположения, человек может мерзнуть или чувствовать жар, его сердце может биться чаще или реже и т. д. Но и наоборот, перемена физического состояния всегда сказывается на психике. Следовательно, научившись определенным образом контролировать и направлять телесные функции, можно добиться большей сосредоточенности в молитве. Это соображение и лежит в основе исихастского «метода». Рассмотрим теперь три его главных составляющих.

    (1) Положение тела. Св. Григорий Синаит советует молиться, сидя на низкой, около 8 дюймов (20 см) высотой, скамейке, склонив голову, согнув плечи и направив взгляд в область сердца. При этом он не скрывает того, что со временем эта поза покажется крайне неудобной. Некоторые же подвижники рекомендуют еще более напряженную позу — с головой, склоненной до колен, — по примеру пророка Илии на горе Кармил [43].

    (2) Контроль за дыханием. Дыхание замедляется, и ритм его начинает совпадать с ритмом молитвы. Часто ее первую часть: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий», произносят вдыхая, а вторую: «помилуй мя, грешнаго», — выдыхая. Но иногда делают и по-другому. Можно молиться и в такт биению сердца.

    (3) Освоение внутреннего. Исихаст все внимание устремляет в область сердца. Подобная практика есть и в йоге, где новоначальных учат сосредоточиваться на той или иной части тела. Вослед воздуху, вдыхаемому через ноздри и проходящему в легкие, исихаст «нисходит» умом вовнутрь, «ища» сердечное место. Из опасения быть неправильно понятыми, подробно об этом делании никто из подвижников не пишет. В нем так много тонкостей, что освоить его можно только под личным водительством опытного наставника. Тот же, кто, не имея ни опыта, ни наставника, пытается найти сердечное место, рискует против воли низвести ум в область под сердцем, в чрево. На молитву это действует разрушительно, поскольку с областью чрева связаны оскверняющие ум и сердце плотские помыслы и движения [44].

    По понятным причинам нужно быть предельно осторожным, вмешиваясь в естественные ритмы тела — будь то дыхание или биение сердца. Злоупотребление методом чревато расстройством здоровья и психики, и поэтому так важно иметь надежного наставника, Если же старца нет, то начинающим лучше всего ограничиться простым повторением Иисусовой молитвы и не думать о дыхании или сердечном ритме. Тогда в большинстве случаев оказывается, что молитва подстраивается под дыхание сама собой — без сознательных усилий с нашей стороны. Если же этого так и не происходит, пугаться не следует; нужно спокойно и внимательно трудиться, призывая Имя.

    Телесный метод, какой бы он ни был, останется не более чем средством, подспорьем для некоторых, вовсе не обязательным для всех. Иисусова молитва не становится ущербной, когда ее творят и вовсе не прибегая ни к какому методу. Св. Григорий Палама (1296-1359), хотя и считал применение описанного выше метода богословски оправданным, трактовал его как нечто вторичное и пригодное главным образом для новоначальных [45]. Как и все подвижники-исихасты, он ставил во главу угла не контроль за дыханием, а внутреннее и тайное обращение к Господу Иисусу.

    Православные авторы последних ста пятидесяти лет старались не заострять внимание на телесной стороне умного делания. Вот типичный совет, который дает епископ Игнатий (Брянчанинов)(1807-1867):

    Советуем возлюбленным братиям не доискиваться открытия в себе этого механизма, если он не откроется сам собою. Многие, захотевшие узнать его опытом, повредили свои легкие и ничего не достигли. Сущность дела состоит в том, чтобы ум соединился с сердцем при молитве, а это совершает Божия благодать ‘в свое время, определяемое Богом. Упомянутый механизм успешно заменяется неспешным произнесением молитвы, кратким отдыхом после каждой молитвы, тихим и неспешным дыханием, заключением ума в слова молитвы. При посредстве этих пособий мы удобно можем достигнуть внимания в известной степени [46].

    О том, следует ли молиться быстро или медленно, епископ Игнатий пишет:

    На неспешное и внимательное произнесение ста молитв потребно времени 30 минут, или около получаса; некоторые подвижники нуждаются и в еще более продолжительном времени. Не произноси молитв спешно, одной немедленно за другою; делай после каждой молитвы краткий отдых, и тем способствуй уму сосредоточиваться. Безостановочное произнесение молитв рассеивает ум. Переводи дыхание с осторожности»; дыши тихо и медленно: этот механизм охраняет от рассеянности [47]

    Новоначальным такой ритм иногда кажется слишком медленным, и они молятся несколько быстрее — тратя минут двадцать на сотню молитв. Некоторые же наставники греческой традиции рекомендуют еще более быстрый ритм, утверждая, что так легче сохранить ум собранным.

    Метод, выработанный византийскими исихастами, поразительно схож с практикой, существующей в йоге и суфизме [48]. Простое ли это совпадение, и развивались ли эти традиции независимо одна от другой? Если суфизм и исихазм связаны напрямую, — а порой две традиции так близки, что простое совпадение кажется невероятным, — то кто у кого заимствовал? Все эти вопросы открывают захватывающие перспективы для научных изысканий, хотя слишком фрагментарный материал и не позволит ответить на них однозначно. Как бы там ни было, не следует упускать из виду, что кроме сходств существуют и различия. Картины могут разительно отличаться друг от друга, но в их рамках всегда можно найти схожие черты. Главное — сама картина. В практике Иисусовой молитвы телесные упражнения — рамка, а картина — внутреннее обращение ко Христу. «Рамка» Иисусовой молитвы вполне может походить на «рамки» из нехристианских традиций, но это не должно сбивать с толку, ведь сама картина — уникальна. Иисусова молитва — христианская по содержанию, по существу; главное в ней — не повторение, не поза и не дыхание, но то, к Кому мы обращаемся. А слова ее обращены прямо к Иисусу Христу, воплотившемуся Спасителю, Сыну Бога и Сыну Марии.

    Тот факт, что иногда в Иисусову молитву вовлекают по определенному методу и тело, не должен скрывать от нас ее суть. Она — не просто прием, помогающий сосредоточиться или расслабиться, и уж никак не «христианская йога», разновидность «трансцендентальной медитации» или «христианская мантра», как некоторые о ней говорят. Напротив, вся ее суть в обращении к. Другому, к Богу, ставшему человеком, Иисусу Христу, личному Спасителю и Искупителю, и ее нельзя низводить до простого метода. Иисусова молитва живет в определенном контексте, и стоит изъять ее оттуда, как она теряет всякий смысл.

    Первое, что задает контекст Иисусовой молитве, есть вера. Нельзя призывать Имя, не веря в Иисуса Христа как в Сына Божия и Спасителя; бессмысленно твердить словесную формулу, не имея живой веры в Иисуса как Господа и не отдавая себе отчет в том, Кто Он и что Он сделал для нас лично. И как бы слаба ни была эта вера, какие бы сомнения ее ни подтачивали, как бы ни хотелось вместе с отцом одержимого ребенка воззвать: «Верую, Господи, помоги моему неверию» (Мк. 9:24), достаточно бывает одного желания верить, одной искры любви к Иисусу, Которого мы еще так плохо знаем.

    Второе, что задает контекст Иисусовой молитве, есть церковность. Мы призываем Имя не индивидуально, полагаясь исключительно на свои внутренние силы, но — как члены тела Церкви. К кому бы мы ни обратились: к св. Варсануфию. св. Григорию Синаиту или епископу Феофану — все они рекомендовали Иисусову молитву только крещеным христианам, регулярно участвующим в таинствах Церкви, исповеди и причастии. В книгах этих авторов нет и намека на то, что призывание Имени подменяет собой таинства. Напротив, они настаивали на том, что тот, кто хочет творить Иисусову молитву, должен быть реальным членом Церкви, причащающимся Святых Тайн.

    И все же в наши дни, когда людей снедает любопытство, а Церковь так разобщена, к Иисусовой молитве прибегают многие из тех, кто не только не принадлежит к какой-либо из Церквей, но не имеет и сколько-нибудь отчетливой веры в Господа Иисуса, а то и вовсе никогда не помышлял о ней. Правильно ли запрещать им молиться? Конечно нет, если только они искренне ищут Источника Жизни, ведь и Иисус осуждал одних лишь лицемеров. И тем не менее, со всяким смирением и полным сознанием нашей собственной ущербности, мы обязаны признать, что эти люди оказались в ненормальном положении, и наш долг — предупредить их об этом.

    9. Конец пути

    В конце пути Иисусова молитва сливается с молитвой, которую Иисус как Первосвященник приносит в нас; наша жизнь становится едино с Его жизнью, а наше дыхание — едино с Его поддерживающим Вселенную Божественным дыханием. Впрочем, и всякая христианская молитва ведет к тому же. Конечную Цель точнее всего выражает святоотеческий термин theosis, «обожение». По словам протоиерея Сергия Булгакова, «Имя Иисусово, содержимое в сердце человека, сообщает ему силу обожения, дарованную нам Искупителем» [49]. «Слово вочеловечилось, чтобы мы обожились», — писал Афанасий Великий [50]. Тот, Кто был Богом по естеству, для того и принял на себя человеческую природу, чтобы мы смогли приобщиться к славе Его Божества, стать «причастниками Божеского естества» (2 Пет. 1:4). Обращенная к Воплощенному Логосу, Иисусова молитва совершает в нас таинство обожения, которое делает человека подлинным подобием Божиим.

    Иисусова молитва воссоединяет со Христом и вводит во взаимообщение (perichoresis) Лиц Святой Троицы. Чем глубже внутрь проходит молитва, тем полнее мы приобщаемся нескончаемому круговороту любви между Отцом, Сыном и Святым Духом. Прекрасно писал об этом св. Исаак Сирин:
    Любовь есть царство; о ней Господь таинственно обетовал Апостолам, что вкусят ее в царстве Его. Ибо сказанное: да ядите и пнете за трапезою Моею во Царствии Моем (Лк. 22:30), что иное означает, как не любовь? …И когда достигнем любви, тогда достигли мы Бога, и путь наш свершен, и пришли мы к острову тамошнего мира, где Отец, Сын и Дух Святой. Ему слава и держава! [51]

    Таинство обожения в исихастской традиции чаще всего открывается в видении света. Было бы неправильно думать, что свет, который святые созерцали на молитве, есть символический свет ума, или физический, тварный, чувственно воспринимаемый свет. Он есть ни что иное, как Божественный и нетварный Свет, которым просиял Христос, преобразившись на горе Фавор, и который просветит весь свет во втором Его пришествии в Последний день. Приведем характерный отрывок о Божественном Свете из писаний св. Григория Паламы, где он говорит о том, что переживал апостол Павел, когда был восхищен до третьего неба (2 Кор. 12:2-4):

    …То сладостное зрелище, которое восхитило ум, заставило исступить из всего и целиком обратило к себе, святой видит как свет, посылающий откровение, но не откровение чувственно ощущаемых тел, и не ограниченный ни вверх, ни вниз, ни в ширину; он вообще не видит пределов видимого им и озаряющего света, но как если бы было некое солнце, бесконечно более яркое и громадное, чем все в мире, а в середине стоял бы он сам, весь сделавшись зрением, — вот на что это похоже [52].
    Призывая Имя, мы можем подойти к подобному созерцанию.

    Благодаря Иисусовой молитве сияние Преображения проникает во все уголки нашей жизни. Неустанно повторяя ее, анонимный герой «Откровенных рассказов странника» испытывает двойную перемену. Во-первых, материальный мир предстает перед ним в ином свете, и он повсюду примечает таинственное присутствие Бога. Вот как он пишет:
    Когда… я начинал молиться сердцем, все окружающее меня представлялось мне в восхитительном виде: древа, травы, птицы, земля, воздух, свет, все как будто говорило мне, что существуют для человека, свидетельствуют любовь Божию к человеку и все молится, все воспевает славу Богу. И я понял из сего, что называется в Добротолюбии «ведением слове твари (языка творения. — Прим. пер.)»… Иногда чувствовалась пламенная любовь к Иисусу Христу и ко всему созданию Божию [53].

    По словам о. Сергия Булгакова, «свет Имени Иисусова, чрез сердце, озаряет и всю Вселенную» [54].

    Во-вторых, Иисусова молитва преображает отношение странника к другим людям:

    В день, если случалось с кем встретиться, то все без изъятия представлялись мне так любезны, как бы родные, хотя и не занимался с ними. Помыслы сами собой совсем стихли, и ни о чем я не думал, кроме молитвы, к слушанию которой начал склоняться ум, а сердце само собой по временам начало ощущать теплоту и какую-то приятность. …Кто когда оскорбит меня, я только вспомню, как насладительна Иисусова молитва; тут же оскорбление и сердитость пройдет, и все забуду [55].

    «Как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25:40). Иисусова молитва помогает видеть в каждом Христа и каждого — во Христе.

    В этом смысле призывание Имени скорее возводит к радости, чем зовет к покаянию, утверждает мир, а не отрицает его. На первый взгляд Иисусова молитва, которую творят с закрытыми глазами в уединении и в темноте, повторяя «…помилуй мя», может показаться занятием мрачным и навевающим уныние. Есть соблазн думать, что человек замыкается на себе, уходит от действительности и от ответственности за происходящее вокруг, в обществе. Но это — глубокое заблуждение. Вставший всерьез на Путь Имени не становится унылым и подавленным, но приобщается к источнику свободы и исцеления. О теплоте и радости, рождающихся от Иисусовой молитвы, так писал св. Исихий Иерусалимский:

    От частости сей рождается… непрерывность трезвения… за которым последует непрестанная Иисусова молитва, сладостная без мечтаний тишина ума и дивное некое состояние, исходящее от сочетания со Иисусом.
    Как дождь чем в большем количестве ниспадает на землю, тем более умягчает ее, так и святое имя Христово, без помыслов нами возглашаемое, чем чаще призываем Его, тем более умягчает землю сердца нашего, преисполняя его радости и веселия.

    Солнце, проходя над землей, производит день; а святое и достопоклоняемое имя Господа Иисуса, непрестанно сияя в уме, порождает бесчисленное множество солнцевидных помышлений [56].

    Более того, творя Иисусову молитву, мы на самом деле сближаемся с людьми, открывая ценность всех и вся в Боге, а вовсе не отворачиваемся от них, отрекаясь от Божьего творения. «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг спасутся», — говорил преподобный Серафим Саровский (1759-1833). Те краткие промежутки времени в течение дня, когда мы предстоим Христу, призывая Его Имя, меняют и углубляют нашу жизнь так, что мы делаемся способны помочь людям — действенно и творчески — как не могли прежде. Творя же молитву «свободно», а не по правилу, мы, пользуясь выражением Надежды Городецкой (1901-1985), «ставим на мир божественную печать»:

    Мы можем поставить печать Имени на людей, книги, цветы, на все, что мы встречаем на нашем пути, что видим или о чем думаем. Именем Иисуса, этим таинственным ключом, мы приносим в жертву всех и все в мире, запечатываем мир божественной печатью. Не в этом ли священство всех верующих? В единстве с Первосвященником мы умоляем Дух: обрати мою молитву в таинство [57].

    «Мы можем поставить печать Имени на людей…». Говоря так, Надежда Городецкая предлагает ответ на часто возникающий вопрос: можно ли в Иисусову молитву вставлять прошения за других? Строго говоря, Иисусова молитва никак не связана с ходатайством за других. Молящийся в ней просто «предстоит перед Богом», вне мыслей и образов, и не должен поминать кого-либо по именам. Он весь обращен к Иисусу. Но, конечно же, обернуться к Иисусу вовсе не значит отвернуться от ближнего. Сердце Иисуса объемлет всех, кого мы любим. Более того, Он любит их бесконечно сильнее, чем мы, и потому в Иисусовой молитве мы всех обретаем в Нем. Призывая Имя, мы полнее приобщаемся к изливающейся на весь мир любви Христовой. И все-таки, следуя исихастской традиции умного делания, призывая Имя Христово, не следует никого поминать перед Его лицом или о ком-то отдельно думать.

    Все это, однако, не означает, что в практике Иисусовой молитвы вовсе нет места ходатайству за других. Как бы мы ни молились, «по правилу» или «свободно», нас время от времени тянет «направить» Имя на конкретных людей, призывая Имя на них и произнося в конце «…помилуй Ивана». Даже если в писаниях исихастов прямо об этом не говорится, нет сомнений. что так делать можно, это обогатит молитву и сделает ее плодотворнее. Путь Имени широк и щедр и не ограничен строгими и неизменными правилами.

    «Молитва есть действие; молиться — это значит быть в высшей степени деятельным» [58]. К Иисусовой молитве эти слова относятся в первую очередь. Хотя она и упоминается при монашеском постриге особым образом, как молитва для монахов [59], она подходит и мирянам — живущим в браке. Всякий, правильно призывающий Имя, глубже вникает в то, что ему поручено, действует эффективнее, не отторгая других от себя, а напротив, — сближаясь с ними, сопереживая их страхам и тревогам так, как не мог сопереживать прежде. Иисусова молитва превращает нас в «людей для других», живое орудие мира Божьего, действенный источник примирения.

    ПРИМЕЧАНИЯ:

    [1] Коллиандер Тито. Узкий путь. М.: Даниловский благовестник, 1995. С. 31.

    [2] Цит. по: О молитве Иисусовой. Сборник, составленный игуменом Харитоном. Сортавала, 1936. С. 31.

    [3] Св. Григорий Синаит. Главы, 113. Добротолюбие. Т. 5. ТСЛ, 1993 (репринт). С.205.

    [4] Цитата из: «Время Господу действовать: завет твой разорили» (Пс. 118:126). Некоторые комментаторы толкуют это место как «время принести (жертву) Господу», но наше толкование богаче по смыслу и также имеет множество сторонников. В греческом оригинале стоит слово kairoz: «….наступил kairoz для Господа действовать». Под kairoz подразумевается решающий момент: молящийся использует этот момент, дабы начать молиться.

    [5] Св. Григорий Синаит. Главы, 113. Добротолюбие. Т. 5. ТСЛ, 1993 (репринт). С.205.

    [6] Каллист и Игнатий Ксанфопулы. Наставление безмолвствующим в сотне глав 4. Добротолюбие. Т. 5. ТСЛ, 1993 (репринт). С. 307.

    [7] Об Иисусовой молитве ничего не говорится, к примеру, ни в подлинных текстах св. Симеона Нового Богослова, ни в объемной антологии духовных писаний Эвергетинос (Evergetinos) (оба XI в.).

    [8] Горячее почитание святого Имени Иисусова существовало, конечно же, и в средние века на Западе, в том числе и в Англии. И хотя византийская традиция Иисусовой молитвы имеет свои особенности, между ней и средневековой практикой прослеживаются очевидные параллели. См. Kallistos Ware. The Holy Name of Jesus in East and West: the Hesychasts and Richard Rolle // Sobornost 4:2, 1982. P. 163-184.

    [9] Те, кто знаком с романами Сэлинджера, наверняка помнят, как подействовала на Фрэнни книжка «небольшого формата в зеленом матерчатом переплете в горошек».

    [10] A Monk of the Eastern Chuch. On the Invocation of the Name of Jesus // The Fellowship of St Alban and St Sergius, London, 1950. P. 5-6.

    [11] Св. Григорий Синаит. О безмолвной молитве, 2, Добротолюбие. Т. 5. ТСЛ, 1993 (репринт). С. 228.

    [12] Св. Феофан Затворник. Собрание писем. Издание Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря и издательства «Паломник», 1994. Письмо 739. Т. IV. С. 230.

    [13] Brother Lawrence of the Resurrection (1611-1691). The Practice of the Presence of God / ed. D. Attwater. Paraclete Books. London, 1962. P. 13, 16.

    [14] Архимандрит Софроний (Сахаров). Старец Силуан. М., 1991. С. 172.

    [15] Св. Феофан Затворник.. Собрание писем. П. 902. Т. V. С. 176.

    [16] Св. Феофан Затворник.. Собрание писем. П. 979. Т. VI. С. 105.

    [17] кровенные рассказы странника. М., 1992. С. 30.

    [18] Св. Макарий Великий. Духовные беседы 14:2. ТСЛ, 1994 (репринт). С.105.

    [19] «Пастырь» Ерма. Подобия 9:14. Писания мужей апостольских. Рига, 1994. С. 272.

    [20] См. Pedersen J. Israel. Vol. I. London-Copenhagen, 1926. P. 245-259; ср. Barr J. The Symbolism of Name in the Old Testament // Bulletin of the John Rylands Library, 52, 1, 1969. P. 11-29.

    [21] Pedersen. Op. cit. P. 256.

    [22] О почитании Имени у средневековых иудейских кабаллистов — см. Greshom G. Scholem. Major Trends in Jewish Mysticism 3rd ed. London, 1955. P. 132-133 и ср. с интерпретацией этой темы в знаменитом романе Чарльза Вильямса All Hallow’s Eve. London, 1945.

    [23] Свв. Варсануфий и Иоанн. Вопросы и ответы. Руководство к духовной жизни в ответах на вопрошения учеников. Отв. 421. Издание Московского подворья Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря. М., 1995. С. 282.

    [24] Преп. Иоанн Лествичник. Лествица 21:7, 27:16. Издание Московского подворья Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря. М., 1994. С. 142.

    [25] Св. Григорий Синаит. Наставление безмолвствующим, 1. Добротолюбие. Т. 5.

    [26] Св. Феофан Затворник. Собрание писем. П. 957. T.VI.

    [27] Свв. Варсануфий и Иоанн. Вопросы и ответы. Отв. 91.

    [28] Св. Марк. Подвижник.. Послание к иноку Николаю, 5. Добротолюбие. Т. 1.

    [29] Авва Евагрий Понтийский. О молитве, 71. М.: Мартис, 1994. С. 84.

    [30] Св. Григорий Синаит. Наставление безмолвствующим, 7. Добротолюбие. Т. 5.

    [31] Преп. Нил Сорский. Устав о скитском житии, 2. О главных способах противоборства с приражающимися помыслами. ТСЛ, 1991. С. 25.

    [32] Св. Феофан Затворник. Собрание писем. П. 704. Т. IV.

    [33] Св. Филофей Синайский. 40 глав о трезвении, 27. Добротолюбие. Т. 3.

    [34] Sacrement de 1’amour. Le mystfere conjugal a la lumiere de la tradition orthodoxe. Paris, 1961. P. 83.

    [35] Kehoe Richard. The Scriptures as Word of God // The Eastern Churches Quarterly, VIII (1947), приложение к «On Tradition and Scripture». P. 78.

    [36] Вышеславцев Б. Сердце в христианской и индийской мистике. Paris: YMCA-Press, 1929. С. 25.

    [37] Макарий Великий. Беседы. 15:30 и 43:7.

    [38] Откровенные рассказы странника. М.: Советская Россия, 1992. С. 19.

    [39] Старец Силуан Афонский творил Иисусову молитву всего три недели до того момента, как она вошла в его сердце и стала самодвижной. Его биограф, архимандрит Софроний, справедливо подмечает, что старец обладал «великим и редким даром»; только позднее отец Силуан смог оценить, как необычен его опыт («Старец Силуан». С. 25). Дальнейшее обсуждение этого вопроса см. Kallistos Ware. Pray without Ceasing: The Ideal of Continual Prayer in Eastern Monasticism // Eastern Churches Review, II (1969). P. 259-261.

    [40] Ekphrasis monastikis empeirias. Monastery of Philotheou, Holy Mountain 1979. P. 25-28.

    [41] Св. Иоанн Лествичник. Лествица 28:17.

    [42] Преп. Исаак, Сирин. Слово 16. О чистой молитве. М.: Правило веры, 1993 (репринт). С. 62.

    [43] «Илия взошел на верх Кармила и наклонился к земле и положил лице свое между коленами своими» (3 Цар. 18:42). О исихастской молитвенной практике в этой позе говорится, например, в манускрипте «Лествицы» XII века — см. The Study of Spirituality / ed. Cheslyn Jones, Geoffrey Wainwright and Edward Yarnold. London, 1986, plate 3, после с. 194.

    [44] Библиографию о контроле за дыханием см. Kallistos Ware. The Jesus Prayer in St. Gregory of Sinai /^Eastern Churches Review, IV. 1972. P. 14, прим. 55. О физических центрах и их участии в духовном делании см. Father Anthony Bloom (ныне — митрополит Сурожский). Asceticism (Somatopsychic Technique) // The Guild of Pastoral Psychology, Guild Lecture 95: London, 1957.

    [45] Св. Григорий Палама. Триады в защиту священно-безмолвствующих, I, II, 7. М.: Канон, 1996. С. 47.

    [46] En. Игнатий (Брянчанинов). Приношение современному монашеству. Гл. 26. О молитве Иисусовой устной умной и сердечной. ТСЛ, 1991 (репринт). С. 114.

    [47] En. Игнатий (Брянчанинов). Приношение современному монашеству. Гл. 24. Об упражнении молитвой Иисусовой.

    [48] См. Gardet Louis. Un probleme de mystique comparee: la mention du nom divin (dhkir) dans la mystique musulmane // Revue Thomiste, LII (1952). p. 642-679, LIII (1953). P. 197-216.

    [49] Прот. Сергий Булгаков. Православие. М.: Терра. 1991. С. 313.

    [50] Св. Афанасий Великий. Слово о воплощении Бога Слова и о пришествии Его к нам во плоти, 54. Т. 1. М.: Издание Свято-Преображенского Валаамского монастыря, 1994 (репринт). С. 260.

    [51] Преп. Исаак Сирин. Слово 83. О покаянии. М.: Правило веры, 1993 (репринт). С. 62.

    [52] Св. Григорий Палама. Триады в защиту священно-безмолвствующих, 1, III, 21. С. 83.

    [53] Откровенные рассказы странника. М.: Советская Россия, 1992. С. 32, 39.

    [54] Прот. Сергий Булгаков. Православие. М.: Терра. 1991. С. 314.

    [55] Откровенные рассказы странника. М.: Советская Россия, 1992. С. 20, 22.

    [56] Св. Исихий Иерусалимский. О трезвении и молитве, 7, 41, 169. Добротолюбие. Т. 2

    [57] The Prayer of Jesus //Blackfriars, XXIII (1942). P. 76.

    [58] Коллиандр Тито. Узкий путь. С. 28.

    [59] В греческой и русской традициях при облачении в монашеские одежды монаху вручают и четки. В русских монастырях в этот момент настоятель произносит: «Возьми, брат, меч духовный, который есть Слово Божие, для непрестанной молитвы Иисусу; ибо ты должен на всякое время иметь имя Господа Иисуса в уме, сердце и на устах, всегда повторяя: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго». См. Robinson N. F. Monasticism in the Orthodox Churches. London-Milwaukee, 1916. P. 159-160. Стоит обратить внимание на общеупотребительное различение уровней молитвы — устами, умом и сердцем.

    «Церковь и время», № 1 (8), 1999.

    Источник: zachatevmon.ru

    • 30 Ноя 2016 15:41
    • от monves
  16. Актуальность святогорских традиций в современно...

    Доклад на международной научной конференции «Русь – Святая гора Афон: тысяча лет духовного и культурного единства» в рамках юбилейных торжеств, приуроченных к празднованию 1000-летия присутствия русских монахов на Святой горе Афон (Москва, 21–24 сентября 2016 года).

    Ваши Высокопреосвященства, Ваши Преосвященства, досточтимые отцы и матери!
    Прежде всего, благодарю Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла. По его благословению мы сегодня находимся здесь, на Собрании игуменов и игумений. Тема, которую я хочу озвучить, – актуальность святогорских традиций в современной монашеской жизни – это обширная и очень важная тема, которая в последние годы стала предметом большого количества исследований. Я постараюсь говорить не академически.

    Святая Гора пережила трудный период: к 1960-м годам не только в монастыре святого Пантелеимона, но и во всех афонских монастырях были сложности с приходом новых монахов. Молодые люди не стремились к монашеству. Святогорское монашество многие тогда уже готовы были похоронить. Но Промысл Божий и помощь Божией Матери сделали так, что нашлись люди, которые послужили возрождению Святой Горы.

    Сами по себе они не имели цели возродить Святую Гору, но, сами пережив духовное возрождение на Святой Горе, они явили свой опыт для продолжения ее традиции. Я хочу сказать, что традиция Святой Горы является не чем иным, как традицией Святой Православной Церкви. И когда мы говорим о традиции Православной Церкви, мы говорим о Христе, опыт познания Которого нам передали наши святые отцы. Опыт познания Христа и сохранился в монашеской традиции.

    Когда все стали говорить, что время Святой Горы закончилось, тогда малое количество святых старцев явились миру. В тот период на греческой земле монашеская жизнь сводилась к некоему набору нравственных и юридических правил, ощущалось большое влияние протестантской этики, а эти отцы со Святой Горы говорили, что цель жизни со Христом – стяжание Божественной благодати. То же самое, что говорил святой Серафим Саровский и все святые Церкви. Они говорили о таинстве Божественной благодати, они показали путь, способ, которым Божественную благодать может стяжать каждый верующий человек. Они говорили о действии Святого Духа в сердце человека, о заблуждениях, о подвижничестве, о просвещении, обожении. Они показали сущность жизни во Христе, а не какие-то внешние признаки. И результатом было то, что свет воссиял во тьме этих лет, и многие молодые люди, жаждущие и ищущие Христа, стали приходить на Святую Гору к определенным старцам, чтобы узнать, увидеть – действительно ли этот опыт Божественной благодати возможно пережить человеку; могут ли и они его обрести, живя среди этих людей.

    Наши отцы и сами были духовными чадами других святых отцов, которые жили прежде них, – как, например, святой Силуан, старец Иосиф Исихаст и многие добродетельные старцы, оставившие нам своих духовных чад: старца Ефрема Катунакского, старца Иосифа Ватопедского, старца Харалампия, отца Василия из Иверского монастыря, отца Иеремию, недавно почившего. Все эти отцы были духовными чадами других старцев. И они могли сказать, что то, что они приняли, они передали дальше. Потому смысл традиции – принятие и передача. Если ты не принял что-то, ты не можешь этого в свою очередь передать. Как говорил апостол Павел в Послании к Коринфянам: «Я принял от Господа то, что передаю и вам» (1 Кор. 11:23). Эти старцы передали святогорские традиции, которые они приняли как многоценное наследие от своих духовных наставников.

    Первый характерный признак этой традиции – сохранение и живое присутствие таинства духовного отцовства, духовного наставничества. Наши наставники были действительно духовными отцами. Они не смотрели на своих учеников, как на работников в монастыре. Эти люди сами искали свой путь, и чтобы быть рядом с ними, ты должен был вкусить таинство духовного рождения. Это подробно раскрывает в своих творениях Симеон Новый Богослов . Речь идет о духовном вынашивании и духовном рождении своего духовного чада. При этом надо с любовью принимать своего старца и быть рядом с ним. В противном случае старец ничего не может сделать для твоей души. Если старец не принимает тебя как духовное чадо, значит он не смог родить тебя во Христе и не может иметь вмешательства в твою жизнь. Для вмешательства в твою жизнь он должен иметь доверие.

    Это описывает апостол Павел, говоря о христианах и называя их своими чадами, который он родил во Христе и понемногу вырастил, как маленьких детей (см. Гал.4:19). Только отец может чувствовать своих детей. И только дети могут доверять своему отцу.
    Характерной чертой наших старцев на Святой Горе являлось то, что они были не игуменами, наделенными административной властью, а, действительно, отцами и учителями, передававшими свой опыт, подражая Иисусу Христу, Который показал пример, омывая ноги ученикам. Как сказал сегодня отец Кирион о старце Иеремии: он был звеном, связавшим традицию Святой Горы с новым поколением монахов в монастыре святого Пантелеимона. По слову псалмопевца Давида: душа моя следует за тобой.

    В 1980-е годы на Афон пришли сотни монахов, которые последовали по стопам святых отцов и старцев, потому что видели в них своих настоящих отцов во Христе. Одним из первых уроков, который им преподали наши отцы, была непрестанная молитва. Она вернулась, снова стала возделываться на Святой горе. Наши отцы-святогорцы были детьми пустынников-исихастов. Они знали, что плод монашеской жизни произрастает в основном из молитвы, и нас связывает с Божественной благодатью непрестанное призывание имени Господа Иисуса Христа. Они открыли нам сокровищницу умного делания через непрестанную молитву, жертвуя всем, чтобы реализовать свой путь подвижнической жизни.

    Еще важно отметить, что мы чтим в духовных отцах, явивших святогорские традиции в современном мире, отречение от мирского ума, отречение от всякой роскоши. Всё, что открывало дверь в мирское мудрование, было искушением в понимании святых отцов афонских, и было неприемлемо. Так они могли помочь своим духовным детям воплотить в жизнь то, что сказал Христос в Святом Евангелии. Господь начал свою проповедь словами «Покайтесь!» Покаяние по-гречески означает изменение ума. Печаль о грехах – это только начало покаяния. Главное – перемена ума, образа мыслей: то, что сегодня кажется хорошим, для монашеской жизни может оказаться плохим; то, что в мирской жизни кажется успехом, для монаха – поражение. Богатство для монаха это бедность. Сон для монаха это бодрствование. Отдых для монаха это утомление. Жизнь монаха имеет другой дух. Наши старцы были очень внимательны к тому, что является мирским, а что монашеским. И особенно внимательны к тому, чтобы со всей тщательностью сохранялась традиция, которую они приняли от своих наставников.

    Еще важно то, что наши отцы своими подвигами сделали общим благом таинство Святой Евхаристии. Они сделали обязательным для монашеской жизни частое причащение. Вместе с послушанием, непрестанной молитвой и отречением от мирского мудрствования частое причащение Святых Таин было духовным подвигом. Святые отцы отрицали эгоистическое мышление, своим отречением от всякой мирской вещи они достигли подлинного нестяжательства. Всё это и многое другое составляет, по смиренному моему мнению, сущность традиции Святой Горы в современном мире. И из моего малого опыта я знаю, что там, где применяется эта традиция, там есть результат – истинное собрание монахов, настоящая духовная жизнь. Потому что всё происходит с одной целью – чтобы человек мог стяжать Христа в своем сердце. Если же мы будем всё это делать – верить, молиться, соблюдать девство, бодрствовать, читать, посещать службы – чтобы спастись, то, как говорил старец Паисий, – мы умрем. Преподобный Паисий говорил: если всё, что мы делаем, мы делаем для того, чтобы отправиться в рай после смерти, то мы похожи на врача, который дает больному лекарство и говорит: «Лечись, а когда умрешь, ты выздоровеешь».

    А человек хочет выздороветь, пока он еще жив. Он хочет получить лечение. Особенно современный человек – он хочет ощутить Христа в своем сердце. Иоанн Богослов говорил: « …что мы слышали, что видели своими очами… что осязали руки наши… об этом и свидетельствуем, возвещая истину всему миру» (см. 1 Ин. 1:1–3). Так же и сегодняшние старцы Святой Горы, из которых уже многие предали свои души Богу, – они оставили учеников и приемников традиции, которые могут передать опыт познания Христа современному человеку. Не внешние обычаи, а истинные традиции Святой Горы производят исцеляющее воздействие, и это говорит о живом Христе в сердце каждого человека – любой эпохи, страны, чина и возраста.

    Я желаю, чтобы по молитвам наших святых отцов мы все следовали их писаниям и традиции и радовались Христу в нашем сердце. Благодарю!

    Источник: monasterium.ru

    • 10 Окт 2016 13:41
    • от monves
  17. Преемство святогорских традиций в развитии мона...

    Доклад настоятеля московского подворья Введенской Оптиной пустыни архимандрита Мелхиседека (Артюхина) на международной научной конференции «Русь – Святая гора Афон: тысяча лет духовного и культурного единства» в рамках юбилейных торжеств, приуроченных к празднованию 1000-летия присутствия русских монахов на Святой горе Афон (Москва, 21–24 сентября 2016 года).

    Ваши Высокопреосвященства и Преосвященства, всечестные отцы, досточтимые матушки, дорогие братья и сестры!

    Монашество возникло в Церкви как естественное выражение ее жизни. Прообразом монашеской общины были Господь и Его ученики. В монашестве отражается, в первую очередь, внутренняя жизнь Церкви: молитва, аскеза, борьба со страстями, стяжание добродетелей, покаяние, которые являются основными составляющими духовной жизни. Апостол Павел, обращаясь к христианам, говорит: «я от Самого Господа принял то, что и вам передал» (1 Кор. 11:23). «Итак, братия, стойте и держите предания, которым вы научены или словом, или посланием нашим» (2 Фес. 2:15).

    Святая Гора Афон занимает исключительное место в Православном мире. Афон, избранный Самой Пресвятой Богородицей в удел, место Своего особого попечения, уже с VII века становится крупнейшим духовным светочем Православия.

    Святая Гора Афон – древнейший центр исихазма в течение многих столетий, главный очаг этой традиции, где хранится с великим тщанием и передается с великой точностью «умное делание» исихастской практики духовного восхождения. Эти традиции перешли на Русь с Афона через творения преподобного Нила Сорского, через учение преподобного Паисия (Величковского), через заволжских и оптинских старцев и отразились в творениях позднейших богословов, как, например, святителя Игнатия (Брянчанинова), святителя Феофана Затворника и других лучших представителей Русской Православной Церкви.

    Святая Гора является символом самоотречения, покаяния, самопознания и молитвы. На Святой горе Афон было положено начало русскому монашеству. С Афона пришли первые монахи на Святую Русь. Со Святой горы Афон было воспринято исихастское влияние и традиции аскетического делания в XIV веке, и сейчас, в начале XXI века, Афон оказывает огромное влияние на духовную жизнь русского монашества.

    К XI веку русские уже имели на Афоне свой монастырь под именем «Богородицы Ксилургу» с храмом Успения Богоматери. Об авторитете Афона на Руси как образца иноческой жизни с домонгольского времени свидетельствует периодическое возникновение на русской земле обителей, именуемых «святогорскими». Примером такой обители был монастырь «Святая Гора» близ Владимира-Волынского, возникший в XI веке.

    По святогорской традиции были образованы Бахчисарайский Успенский скит «Панагия», Свято-Александро-Афонская Зеленчукская пустынь, Гнилецкий монастырь, Крыпецкий Иоанно-Богословский монастырь, Новоафонский монастырь в Абхазии и многие другие [1].

    Именно от Афона принял Киево-Печерский монастырь традицию подвижничества, которую впоследствии распространил по территории Древней Руси. Насельники этой Печерской обители внесли важнейший вклад не только в становление Православия на Руси, но и в развитие древнерусской литературы, изобразительного искусства, архитектуры, становление исторической мысли [2].

    На Святой Горе подвизались будущие основатели и настоятели многих русских общежительных монастырей: преподобный Сергий Нуромский, Иларион, игумен новгородского Лисицкого монастыря, Дионисий Царьградский, архимандрит Спасо-Каменного монастыря, Досифей, архимандрит нижегородского Печерского монастыря, преподобный Арсений Коневский, преподобный Савва Тверской и многие другие [3].

    Особое место занимают обители, основанные теми русскими иноками, которые в течение некоторого времени сами подвизались на Святом Афоне. Восприняв духовную культуру и традицию святогорцев, они переносили ее на родную землю: Свято-Успенская Киево-Печерская лавра, Святоезерская Преображенская пустынь, Коневский монастырь. Наиболее значительным в этом ряду является первый русский скит, устроенный по образу афонских скитов и по уставу афонского пустынножития, строившийся как второй Афон в России – Нило-Сорская пустынь, расположенная неподалеку от Кирилло-Белозерского монастыря [4].

    Следующую группу составляют обители, духовно связанные с Афоном святогорским уставом, принятым за образец: Свято-Успенская Флорищева пустынь, основанная в начале XVII века, и отстроенная святителем Суздальским Иларионом, Введенская Оптина Пустынь.

    Особое же место в этом ряду занимает Троице-Сергиева Лавра, духовный оазис Русской земли. Лавра была образцовым монастырем и духовной школой, получившей начало от преподобного Сергия Радонежского и принесшей плоды созерцательного подвига на Руси. В житии преподобного Сергия Радонежского существуют сведения о его личной переписке с святогорцем Патриархом Константинопольским Филофеем. После смерти своего учителя – святителя Григория Паламы патриарх Филофей стал руководителем монашеского возрождения, затронувшего в этот период весь православный мир. «Преподобный Сергий хорошо знал о духовных подвигах современных ему афонских монахов из рассказов митрополита Московского Алексия, который в свою очередь соприкоснулся с исихастами из круга патриарха Филофея и познакомился с самим патриархом в Константинополе», – пишет И.М. Концевич в своей диссертации «Стяжание Духа Святого в путях Древней Руси».

    Если просмотреть подробно жизнеописания и творения, оставленные нам как афонскими, так и русскими подвижниками, можно заметить, что отличительными признаками внутренней жизни монахов-исихастов были старческое духовное руководство и передача опыта от старца к ученикам, откровение помыслов, частое причащение Святых Таин, дух любви, взаимного послушания и смирения в братии, любовь к чтению и изучению Священного Писания и святоотеческих творений, христианская проповедь через распространение слова Божия, переводческая и литературная деятельность.

    Афонские аскетические традиции носят прежде всего исихастский характер, в основе которого лежит непрестанная молитва и трезвение. Исихастское делание направлено на активное внутреннее изменение, на созидательную деятельность в соответствии с целью христианской жизни, оно воплощает в себе стремление к духовному преображению и обожению. Цель исихазма состоит в очищении ума и сердца от страстей, стяжание Святого Духа.

    Послушание и пребывание в молитве – основа традиции монашеской жизни Афона. При этом важным ее элементом является традиция ночного богослужения, как следование опыту святых отцов. Так преподобный Иоанн Лествичник говорит: «Бдение есть погашение плотских разжжений, избавление от сновидений, исполнение очей слезами, умягчение сердца, хранение помыслов... укрощение злых духов, обуздание языка, прогнание мечтаний» (Лествица, 20:5). По общему мнению святых отцов, для монаха предпочтительнее совершать молитву ночью, потому что ночь – это время сугубого благодатного предстояния перед Богом. Эту традицию более всего восприняли русские подвижники, потому что, как говорил преподобный Исаак Сирин: «Всякая молитва, которую совершаем ночью, да будет в очах твоих досточестнее всех дневных деяний».

    Посещавших Святую Гору иноков в первую очередь интересовали монастырские уставы и практика внутреннего молитвенного делания. Посетивший в конце XIV века Святую Гору архимандрит нижегородского Печерского монастыря Досифей описал келейное правило афонских монахов. Он сообщил, что святогорцы, которые отдельно живут в келлиях, каждый день прочитывают половину Псалтири и по 1200 Иисусовых молитв. Уже в XV веке в русских монастырях было распространено афонское молитвенное правило, описанное Досифеем. В конце XV–XVI веках общей тенденцией келейного молитвенного правила стало стремление к «умному деланию» не только скитских, но и общежительных монахов [5].

    Святитель Игнатий (Брянчанинов) пишет: «Правило! Какое точное название, заимствованное из самого действия, производимого на человека молитвами, называемыми правилом! Молитвенное правило направляет правильно и свято душу, научает ее поклоняться Богу Духом и Истиною (Ин. 4:23), между тем как душа, будучи предоставлена самой себе, не могла бы идти правильно путем молитвы. Молитвенные правила удерживают молящегося в спасительном расположении смирения и покаяния, научая его непрестанному самоосуждению, питая его умилением, укрепляя надеждою на всеблагого и всемилосердного Бога, увеселяя миром Христовым, любовью к Богу и ближним». Он говорил, что «падение монаха начинается с оставления им молитвенного правила». И лаврский духовник архимандрит Кирилл (Павлов) говорил нам: «Умри, а правило исполни».

    В XVIII веке преподобный Паисий (Величковский), подвизавшийся на Святой Горе, возродил в России афонскую традицию старческого окормления, которая на протяжении всего XIX века и позднее приносила свои благодатные плоды в Глинской и Оптиной пустынях и других монастырях Русской Церкви. «Каждый, – пишет он,– должен иметь кого-то опытного в духовном руководстве, кому бы он полностью предавал свою волю и повиновался как Самому Господу». Его писания и дух его устава вместе с учреждением старчества весьма способствовали оживлению и возрождению русского монашества, что дало нам впоследствии небывалый расцвет старчества в Оптиной пустыни – на протяжении почти ста лет, в Валаамской обители, в Глинской пустыни.

    Изучая труды, посвященные истории исихазма, а также житийную литературу подвижников-исихастов XIV столетия, современных афонских подвижников исихазма, нетрудно заметить, что всё в исихазме, начиная с умной молитвы и молитвы вообще, выстраивается на принципе послушания старцу, соработничестве духовного отца со своими учениками, со своими послушниками, доколе не изобразится в них Христос (см.: Гал. 4:19). Преподобный Амвросий Оптинский характеризовал старчество как особый духовный союз, который состоит в искреннем духовном отношении и послушании духовных детей своему духовному отцу или старцу. Старец и его чада есть, по существу, единая семья о Господе. Оптинские старцы говорили: «Блаженна та обитель, где есть старец, на нее привлекается особая благодать Божия ...».

    На Святой Горе особое понимание старчества. Старец – это носитель духовной традиции. В этом смысле старчество известно и в России, например, по Оптиной пустыни, где до революции тоже сохранялось это многолетнее преемство духовной традиции, продолжавшееся из поколения в поколение. Главной же чертой русского старчества как иноческо-аскетической духовной традиции явился синтез, казалось бы, несоединимого: уединенного подвижничества и самоотреченного служения народу.

    С Афона были принесены первые уставы и святоотеческие и богослужебные книги. На Афоне действовали книгописные мастерские (скриптории). Известны имена русских книгописцев, трудившихся в XIV–XV веках на Афоне над перепиской книг для Руси (прежде всего аскетического содержания): Авраамий Русин и Афанасий Русин, инок Евсевий, старец Митрофан, Варсонофий и Мартин [6].

    Преподобным Паисием (Величковским) с Афона был принесен в Россию сборник творений отцов Церкви, посвященный аскетическому любомудрию и практике христианского подвижничества, именуемый «Добротолюбие», составленный святителем Макарием Коринфским и преподобным Никодимом Святогорцем. Преподобный Паисий перевел «Добротолюбие» на славянский язык. В 1793 году сборник был напечатан в Московской Синодальной типографии под непосредственным присмотром митрополита Московского Платона (Левшина). В 1822 и 1832 годах стараниями святителя Филарета Московского «Добротолюбие» выдержало 2-е и 3-е издания, а в 80-х годах XIX века было переведено на русский язык и издано святителем Феофаном Затворником. Эта книга стала настольной для монашествующих, подвизающихся в русских монастырях.

    Традицию распространения святоотеческого наследия активно приняла и развила в ΧΙΧ веке Введенская Оптина Пустынь, ставшая мощным духовным книгоиздательским центром. Просветительная деятельность Оптиной Пустыни была значительна. В XIX веке ею выпущено свыше 125-ти изданий в количестве 225000 экземпляров. Библиотека, собранная архимандритом Моисеем, состояла из 5 000 книг [7].
    С Афона в русские монастыри были перенесены традиции соблюдения поста и частого причащения Святых Христовых Таинств. И, читая «Добротолюбие», мы встречаем такую фразу святого Апполоса: «Монахи должны, если могут, приобщаться каждодневно Святых Таин, потому что кто удаляется от Святых Таин, тот удаляется от Бога, а кто постоянно приобщается, тот всегда принимает в себя Спасителя...».

    Монашество развивалось и развивается в двух векторах: историческом и духовном. Историческое меняется во времени, когда периоды относительного спокойствия и благоденствия сменяются временами преследований и гонений. Духовная же суть монашества остается неизменной в веках. Исторический опыт свидетельствует о том, что можно разрушить и уничтожить монастыри, упразднить монашество как институт. Уничтожить же дух монашества – традицию аскетической жизни – невозможно, ибо он имеет свое основание не во временном, но в вечном. Монашеская традиция ни на миг не прекратила своего существования, и во времени обогатилась новым историческим опытом.

    Верность монашеским традициям – это не сохранение пепла, а раздувание огня и дай Бог, чтобы этот огонь разгорелся в пламя благодатной монашеской жизни, просвещая и согревая мир и души, ищущие спасения. Ибо, как сказал архиепископ Херсонский Иннокентий, «Афон горит, как немеркнущая всемирная лампада перед Богом, и благоухает вековечно, как негасимое всемирное кадило… Святой Афон есть теплица, есть питомник, есть рассадник подвижничества всякого рода даже до сего дня».

    [1] Валаамский Спасо-Преображенский монастырь со всеми его скитами, рассеянными по Валаамскому архипелагу. Основателями монашеской жизни на Валааме считают преподобных Сергия и Германа, греческих священноиноков, устроивших на острове обитель общежительного типа. Бахчисарайский Успенский скит «Панагия»; в середине XIX века архиепископ Херсонский Иннокентий (Борисов) во время торжественного освящения Успенского скита положил для него устав по чину афонских пустынножителей. «Отныне, в пределах собственного Отечества, среди наших гор, мы будем иметь утешение зреть подобие древнего Афона», – сказал святитель. Греческий митрополит Агафангел преподнес обители крест с надписью: «Прислан от Старого Афона Русскому Афону на благословение в день открытия 1850 года». В 1889 году в ущелье реки Большой Зеленчук на месте бывшей древней аланской митрополии, среди развалин храмов X–XII веков русскими иноками Благовещенской кельи Хиландарского Афонского монастыря была основана Свято-Александро-Афонская Зеленчукская пустынь. На северном склоне Кавказских гор, недалеко от Майкопа, находилась Закубанская Афонская во имя архангела Михаила пустынь, устроенная в 1870–1880-х годах насельником монастыря Кутлумуш на Святой Горе иеромонахом Мартирием (Островым). За основу общежития были приняты некоторые правила афонских монастырей. Гнилецкий монастырь, основанный, по преданию, преподобным Феодосием Печерским в начале XI века, более известен как Глушенский Богородицкий пещерный скит в урочище «Церковщина» близ села Лесники при Киево-Братском монастыре, где были найдены характерные афонские усыпальницы и вещи афонского образца. Древняя бессарабская Киприановская Успенская обитель («Кэприана») Кишиневского уезда (XV–XVI век) находилась с XVII века в зависимости от Афонского Зографского монастыря. Заслуживает также внимания Крыпецкий Иоанно-Богословский монастырь, основанный во второй половине XV века близ Пскова афонским монахом, преподобным Саввой, учеником преподобного Ефросина. Преподобный Савва был родом из Сербии. После падения Константинополя в 1453 году он покинул Афонскую Гору с Евангелием на сербском языке и образом святого апостола Иоанна Богослова и обосновался в России.

    [2] Преподобный Антоний Печерский, по некоторым сведениям, дважды подвизался на Афоне. «Повесть временных лет» говорит, что игумен монастыря на Святой Горе, по внушению от Бога последний раз отправлял его в Россию с пророчеством, что от него явится на Руси много черноризцев. «Иди в Русь опять, и буди благословление от Святой Горы, яко от тебе мнози черньци быти имут».

    [3] Сергий Нуромский († 1412); Иларион, игумен новгородского Лисицкого монастыря (вернулся на Русь не позднее 1397 года); Дионисий Царьградский, архимандрит Спасо-Каменного монастыря (в 1418–1425 годах архиепископ Ростовский); Досифей, архимандрит нижегородского Печерского монастыря; преподобный Арсений Коневский († 1447). Около пяти лет прожил на Святой Горе преподобный Савва Тверской (Бороздин; † 1467), игумен тверского Саввина монастыря в честь Сретения Господня, о чем сообщает в своей «Духовной грамоте» преподобный Иосиф Волоцкий. С афонской традицией был тесно связан и святитель Киприан, митрополит Киевский и всея Руси. В 1420 году Зoсима, инок Троице-Сергиева монастыря, совершил путешествие на Афон и составил список двадцати афонских монастырей. Со Святой Горы монахи привозили книги, до той поры неизвестные на Руси; лисицкий игумен Иларион привез Тактикон Никона Черногорца, преподобный Савва Тверской – Иерусалимский устав и Правила иноческой жизни, которые нашли применение в Русской земле как в основанном им в 1397 году Вышерском монастыре, так и при составлении Кормчей книги иноком-князем Вассианом Патрикеевым, архимандрит Досифей – Устав Святой Горы и Чин пения двенадцати псалмов.

    [4] Любимое местопребывание афонского воспитанника, святителя Киприана, митрополита Киевского и всея Руси – Святоезерская Преображенская пустынь близ города Гороховца (XIV век). Затем – Коневский Рождество-Богородичный монастырь на острове Коневец Ладожского озера, основанный в 1393 году преподобным Арсением Коневским после трехлетнего пребывания на Афоне. Наконец, Сергиев Нуромский Преображенский монастырь, основанный в XIV веке афонским монахом, учеником преподобного Сергия Радонежского, преподобным Сергием, по благословению своего духовного отца. В 1397 году был основан в память о торжественной встрече войска Тверского, возвращавшегося из похода, Кашинский Сретенский монастырь, устроитель которого, Савва, принес с Афона устав монастыря. Преподобный Нил Сорский (1433–1508), принял постриг в Кирилло-Белозерском монастыре. Вместе со своим учеником, преподобным Иннокентием Комельским, он долго пробыл на Афоне. Особенно его привлекло уединенное пустынножитие афонских келиотов.Он рассуждал, что общежитие связано со многими попечениями о внешнем, одинокий подвиг отшельничества слишком опасен и требует особого мужества и духовной высоты, а скитская жизнь, от двух до двенадцати иноков, – это средний, царский, путь жития «братии вкупе». Именно его и выбрал преподобный Нил за образец: в скиту насельники в основном занимались умным деланием и лишь в малой мере – попечениями о необходимых потребностях.

    [5] Например, иноки Кириллова Белозерского и Волоколамского монастырей, постоянно «держали молитву Иисусову», как и афонские старцы. Инок должен был в день прочитать 100 молитв Богородице и 1900 Иисусовых молитв.

    [6] Центрами переводческой деятельности являлись, прежде всего, афонские монастыри Хиландар и Великая Лавра. Около 1360 года Евфимий Тырновский перевел «Диатаксис Божественной литургии» патриарха Филофея, в результате чего возникла новая редакция славянского Служебника, быстро распространившаяся в славянских странах. В начале XV века переводы Иерусалимского устава, а также гимнографические книги и Служебник в болгарской редакции стали широко известны на Руси. Афонская практика того времени была взята за основу богослужения. Авраамий Русин, переписал в 1432 году сборник житий, принесенный в 1437 году в Тверской Саввин монастырь, Афанасий Русин, который, возможно, вложил в Лавру прп. Афанасия плащаницу русской работы, датируемую ранним XV веком. В 20-х годах XV века в Ватопеде и в монастыре Св. Павла переписывал книги и заказывал переводы (сербу Иакову Доброписцу) русский инок Евсевий-Ефрем, которому помогал старец Митрофан. Скорее всего, также на Афоне в 1417 или 1418 г. русскими иноками Варсонофием и Мартином был переписан большой сборник, включающий в себя Азбучно-Иерусалимский патерик. В XVIII веке преподобный Паисий Величковский, основатель Ильинского скита на Святой Горе, покинув стены Киевской духовной семинарии, пришел на Афон в поисках духовного руководства и спасения. В святогорском уединении он обрел источник спасительного наставления — писания отцов-подвижников, запечатлевших опыт богообщения. Последующую свою жизнь старец Паисий во многом посвятил собиранию этих произведений и духовно точному переводу их на славянский язык, проложив путь к созданию антологии святоотеческой аскетики, получившей название «Добротолюбие».

    [7] Книги, вышедшие с 1847 до 1860 год:

    1. Житие и писание Молдавскаго старца Паисия Величковскаго.

    2. Четыре огласительных слов к монахине.

    3. Преподобнаго отца нашего Нила Сорскаго, предание ученикам своим о жительстве скитском.

    4. Восторгнутые класы в пищу души.

    5. Преподобных отцов Варсонофия Великаго и Иоанна руководство к духовной жизни, в ответ на вопрошание учеников (по-славянски).

    6. Преподобнаго отца нашего Симеона Новаго Богослова, игумена, слова весьма полезныя (12 слов).

    7. Оглашение преподобнаго Феодора Студита.

    8. Преподобнаго отца нашего Максима Исповедника толкование на молитву «Отче наш» и его же слово постническое по вопросу и ответу.

    9. Книга преп. отцов Варсонофия и Иоанна Руководство к духовной жизни (в русском переводе).

    10. Преп. отца нашего аввы Фалассия Главы о любви, воздержании и духовной жизни.

    11. Преподобнаго отца нашего аввы Дорофея Душеполезныя поучения и послания.

    12. Житие преподобнаго отца нашего Симеона Новаго Богослова.

    13. Преподобнаго и богоносного отца нашего Марка подвижника Нравственно-подвижнические слова.

    14. Преп. отца нашего Орсисия, аввы Тавенисиотскаго, учение об устроении монашеского жительства.

    15. Преподобнаго отца нашего аввы Исаии, отшельника египетского, духовно-нравственные слова.

    Использованная литература

    1. Концевич И.М. Стяжание Духа Святаго в путях Древней Руси. М.: Институт русской цивилизации, 2009.

    2. Преподобный Иоанн Лествичник. Лествица или Скрижали духовные. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://azbyka.ru/ote...li-dukhovnye/25

    3. Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. Слово 40. О молитве, поклонах, слезах, чтении, молчании и псалмопении. [Электронный ресурс]. Режим доступа azbyka.ru/otechnik/Isaak_Sirin/slova-podvizhnicheskie/40

    4. Святитель Игнатий (Брянчанинов). Приношение современному монашеству. Часть 2. Электронный источник: http://azbyka.ru/ote...u-monashestvu/2

    5. Четвериков С., прот. Молдавский старец Паисий Величковский. Его жизнь, учение и влияние на православное монашество. Изд. Свято-Елисаветинского монастыря, 2006.

    6. Оптинский патерик / сост. мон. Иулиания (Самсонова). Саратов, 2006.

    7. Добротолюбие. Т. 1–5. СПб., 1895–1913.

    8. Архиепископ Херсонский Иннокентий (Борисов). Что такое Святой Афон для православной России. Одесса, 1887.

    9. Святые Отцы о молитве и трезвении . Правило веры. М., 2014.

    10. Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. СПб., 1841. Т. I. 1334–1598 гг.

    11. Жития святых святителя Димитрия Ростовского. В 12 т. М.: Ставрос, 2004.

    12. Мешалкин В.В. Влияние Святой Горы Афон на монашеские традиции Восточной Европы. – М.: Сретенский монастырь, 2009.

    13. Чинякова Г. Афон и Россия. Монастыри – образы Святой Горы на Русской земле. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.voskres.r...cyinyakova.htm)

    14. Концевич И. М. Оптина пустынь и ее время. Спб, 2005.

    15. Православная энциклопедия под редакцией Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла. Афон. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.pravenc.ru/text/77102.html

    16. Иванов А. Значение Афона в духовной жизни православного мира. Московская Патриархия, 1953.

    17. Михайлов Е. Святая Гора Афон. М.: Сибирская Благозвонница, 2009 .

    18. Смолич И. К. Русское монашество. М., 1999.

    19. Повесть временных лет. Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века. М., 1978.

    Источник: monasterium.ru

    • 03 Окт 2016 11:48
    • от monves
  18. Из камней сих созижду детей Авраама

    Беседа с владыкой Феогностом - председателем Синодального отдела по монастырям и монашеству, наместником Свято-Троицкой Сергиевой лавры.

    В последние дни июля сего года на остров Валаам прибыл архиепископ Сергиево-Посадский Феогност, наместник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, председатель Синодального отдела по монастырям и монашеству. Совместно с игуменом Валаамской обители епископом Троицким Панкратием он провел собеседование с насельниками монастыря – кандидатами на хиротонию, на иноческий и монашеский постриг и на принятие в монастырь.

    Священноархимандритом ставропигиальных монастырей, как известно, является Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, и согласно его благословению все решения об изменении статуса насельников в ставропигиальных монастырях принимаются только по итогам собеседования с председателем Синодального отдела по монастырям и монашеству архиепископом Сергиево-Посадским Феогностом.

    Справочно: В 1990 году решением Синода РПЦ была образована Синодальная комиссия по делам монастырей. Комиссия была учреждена для оказания помощи возрождающимся монастырям в устроении монашеской жизни согласно каноническим положениям Русской Православной Церкви. Решением Священного Синода от 15 марта 2012 года Синодальная комиссия была преобразована в Синодальный отдел по монастырям и монашеству, и, по благословению Патриарха, председателем отдела назначен наместник Свято-Троицкой Сергиевой лавры архиепископ Сергиево-Посадский Феогност. При отделе была образована коллегия в составе членов Синодальной комиссии по делам монастырей, все члены которой сами являются игуменами и игуменьями монастырей и знают монастырскую жизнь изнутри. Члены коллеги регулярно встречаются, делятся своими размышлениями, основанными на святоотеческом учении и собственном опыте, как положительном, так и отрицательном, с тем чтобы помочь друг другу избежать ошибок и получить пользу в деле устроения монастырской жизни. В своей практической деятельности коллегия наиболее тесно взаимодействует со ставропигиальными монастырями как наиболее крепкими в духовном плане.

    * * * * *

    В монастырь люди приходят по разным причинам, но остаются только те, кого Господь Сам призвал и привел. Принимаемое решение о постриге необратимо изменяет и определяет всю дальнейшую жизнь человека, поэтому еще в 1909 году на монашеском съезде РПЦ была дана настоятельная рекомендация, не теряющая своей актуальности: "Еще до того, как будут принесены великие и невозвратные обещания пред Господом Богом, необходимо самым серьезным образом изучить правила и установления Православной Церкви и взгляды святых отцов на ответственность за оставление монашества, а игуменам и игуменьям не совершать постригов без предварительного собеседования с послушниками и послушницами на предмет сознательного понимания ими предстоящего важнейшего в жизни шага".

    Перед отъездом председатель Синодального отдела по монастырям и монашеству архиепископ Сергиево-Посадский Феогност совершил Божественную литургию в храме Всех преподобных отцов, в подвиге просиявших, на Игуменском кладбище в воспоминание святых мужей и жен, "в постничестве просиявшие светло, преподобно же пожившия", а также рассказал о своих впечатлениях от поездки, которые стали поводом для раздумий о пути к вере.

    – Каковы итоги собеседования с нашей братией?

    – Итоги – у игумена, а мы только радуемся за него, за братию. Приходят новые воины Христовы, готовые трудиться, встать в ряды братские и быть достойными носителями традиции Валаамского иночества. Когда видишь, сколько людей идут к тому идеалу, который не на земле, но на Небе, тогда тебя переполняет чувство радости и гордости, что ты принадлежишь к Русской Православной Церкви.

    Архиепископ Сергиево-Посадский Феогност отметил, что не правы те, кто ропщут на сегодняшнее положение, забывая о том, что лишь четверть века назад все было совсем по-другому, те, кто не видит, какие происходят изменения в Русской Православной Церкви.

    Справочно: В феврале 2016 года на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Кирилл назвал цифры по монастырям России: в нашей Церкви 455 мужских монастыря и 471 женский монастырь; в странах дальнего зарубежья действуют 56 монастырей Московского Патриархата, включая монастыри Русской Зарубежной Церкви.

    – Слава Богу, монастыри растут, – продолжает архиепископ Сергиево-Посадский Феогност. – И это не человеческое – это Божие, это стадо Господне. Нужно благодарить Бога за просветление, прояснение сознания народного. За то, что мы вернулись к Церкви, и не просто вернулись, а вспомнили о своих традициях тысячелетних и начинаем жить этими традициями, тем самым соединяясь с нашими предками, которые столетиями жили так. Это великая тайна, великое чудо, милость Божия, что происходит воссоединение разорванного в жестоком ХХ веке. Как электросваркой, Господь сварил нас снова, и мы едины.

    До своего служения в Синодальном отделе у меня было более грустное представление о том положении, которое сегодня есть в монастырях. По благословению Святейшего Патриарха Кирилла, вот более 6 лет я несу это послушание. Сначала трудился в комиссии, а затем возглавил отдел. Могу с уверенностью сказать, что у нас замечательные монастыри, у нас замечательные игумены и игуменьи, братия, сестры. С каждым годом в монастырях все больше и больше увеличивается количество искренних, явных и тайных рабов Божиих.

    Впервые наместник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры побывал на Валааме в 1997 году, когда приснопамятный Патриарх Алексий II всецерковно прославил Валаамскую икону Божией Матери и посетил Валаамскую обитель с пастырским визитом.

    Архиепископ Феогност вспоминает:

    «Именно Патриарх Алексий II помог мне открыть Валаам. Я видел его отношение к обители, но не понимал еще, что это такое, думал: «Он великий человек, что же он здесь нашел?» Живя в Лавре и ощущая благодать, исходящую от преподобного Сергия, конечно, была некая гордыня. После поездки с Патриархом на Валаам, а потом в других монастырях видел благодать Божию уже везде: и в Крестовоздвиженском, и в Ново-Иерусалимском, и в Сретенском, и на Валааме, и на Соловках... Везде благодать Божия, везде Господь, и везде есть те, кто Ему следуют и идут за Ним. Когда я оказался на Валааме, то увидел, что человеку здесь проще почувствовать величие Божие. Здесь оно открывается во всей полноте – величие Божие, мир Божий, тайна Божия, могущество Божие открывается. И благодарение Богу, и молитва рвется из нашего сердца, уже не понуждаемая ничем, а восхищенная этой благодатью – благодатью мира Божьего, творения Божия».

    Нынешний приезд владыки Феогноста на Валаам совпал с днями проведения II Международного фестиваля православного пения «Просветитель». Пустынный и тихий зимой, сейчас остров был наполнен звуками, красками, разнообразием лиц. Для наместника Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, традиционно принимающей многочисленных паломников и туристов, такое оживление внутри монастырских стен знакомо, а потому и отношение к проведению подобных проектов вполне определенное:

    «То, что монахи предоставили площадку для проведения фестиваля и то, что люди здесь приобщаются к церковной культуре, – ведь это же здорово. Слава Богу, люди приехали на Валаам, на святое место, объединились в молитве, увидели друг друга, продемонстрировали каждый свою культурную традицию. Этому надо радоваться, и фестиваль – дело благое. А монахи его благословили, порадовались за мирян…».

    По словам владыки Феогноста, проведение такого многолюдного мероприятия – это, в некотором смысле, испытание для насельников обители, ведь главное для монаха – служба, послушание:

    «Братию никто не заставляет участвовать в фестивале, да монахам там особо и делать нечего. А остров большой, места всем хватит. Просто понимаешь, что мы живем в основном не сами с собой и не можем мирян заставить, чтоб они с нами жили монастырской жизнью, но пусть потихонечку приучаются, через внешнее к внутреннему придут, вот так, например, через фестивали».

    Владыка Феогност знает не понаслышке о ценности просветительских проектов, поскольку сам является игуменом Троице-Сергиевой Лавры и одновременно генеральным директором Сергиево-Посадского историко-художественного музея-заповедника, однако монастырь и музей для него представляют единое целое, ведь современная жизнь диктует свои условия:

    «Поскольку я являюсь наместником Троице-Сергиевой Лавры, а также директором музея, то разделения нет. Монастырь и музей единое целое. Все в руках Божиих. Так все и управляется Его милостью».

    Сегодня, когда после десятилетий запретов и гонений, храмы полнятся и на воскресную службу идут семьями, встает вопрос о том, чем живет это новое поколение, родившееся вне православной традиции, но пришедшее, по Промыслу Божиему, в Церковь. Размышляют об этом и клирики, и миряне.

    Владыка Феогност в своей проповеди так определяет состояние наших современников, ищущих свою «дорогу к храму»:

    «Сегодня тысячи, миллионы людей обращаются к Богу и призывают Его имя, но исцеление получают очень немногие, те, кто уверовал настолько сильно, что эта вера хранима вне всяких внешних факторов, творя чудо. И еще о вере, о ее значении и силе. Господь говорит: «… Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас». Мы все называем себя верующими людьми. Но если нас кто-то спросит: «Вы веруете?» – мы улыбнемся: «Ну конечно веруем!» Но где же наша вера? Как честно ответил римский воин-сотник, когда его Господь спросил: «А ты веруешь?» – он ответил: «Господи, верую, помоги моему неверию!» В этом такая глубина и такая сила! Нет путей земных, которые могли бы нас привести к вере, к той вере, которая может передвигать горы.

    В мире, в котором мы живем, вроде бы все одинаково. Но одни живут в вере, а другие только знают и учат о ней. Каждый из нас на пути к вере проходит много этапов и периодов жизненных. В начале, говорим о Боге и учим людей о Боге, а когда взрослеем и мужаем, тогда начинаем говорить с Богом о людях, начинаем молиться, и это тоже свидетельство о вере. Вся наша жизнь – в миру, в монастыре, в пустыни – это не что иное, как путь к вере, как испытание и преодоление нашей гордыни, нашего лжеименного разума. Нужно довериться Богу, поверить Ему и вступить в ту область, где уже не сам человек живет, но в нем живет Христос».

    Открывшаяся в последние десятилетия возможность посетить ранее труднодоступные монашеские обители и неуклонно возрастающий интерес к Православию породил одну из проблем для монастырей, особо почитаемых и любимых в народе, таких как Троице-Сергиева Лавра, Валаам, Оптина пустынь, Дивеево и других, – это обилие паломников и туристов. Насельники нередко ропщут: «Владыко, устали от многолюдья, закройте монастыри на замок, чтобы мы спокойно молились, устаем от потока людей».

    Проблема эта не понаслышке знакома архиепископу Сергиево-Посадскому Феогносту, и вот какое отношение к ней у игумена Троице-Сергиевой лавры, одного из крупнейших монастырей России:

    «Мы живем в такое время, когда монастыри и храмы находятся при дорогах, на распутьях. И шум, и гам, и крики города врываются в храмы и обители. Главное, помнить слова Христа Спасителя: «Заповедь новую даю Вам, да любите друг друга» (Ин. 13:34). Когда мы закрываемся сами в себе, кроме прелести эгоцентризма нас ничего не ожидает. Были избранники Божии: Исаак Сирин, Антоний Великий, Серафим Саровский, – но и те потом были направляемы благодатью Божией, Матерью Божией к людям. Мы получаем благодать для того, чтобы отдать ее людям. Когда мы получаем ее только для себя, мы – эгоисты, а эгоизм – это дело дьявольское.

    Стяжать благодать и отдать ее людям – для этого мы живем в монастырях. И образец для нас – преподобный Сергий Радонежский, стяжавший благодать, чтобы отдавать ее людям. Нужно всегда отдавать: только то, что мы отдаем, – наше, а все остальное – чужое. Для этого мы и живем. Потому и не правилен тот человек, который не стяжал благодать, а пытается отдавать – ему отдавать нечего, но не прав и тот, кто стяжал, а не хочет отдавать, значит, нужна середина – это когда мы получаем и отдаем».

    На прощание владыка Феогност пожелал братии Валаамского монастыря быть и оставаться хранителями традиции, потому что в ней великая сила и великое смирение:

    «Не забегать вперед, а жить, как жили сто лет, и двести, и триста, и четыреста лет назад, и спасались. Вот в этом и залог нашего пути, того, что мы на пути Божием. Валаам, где на скалах растут сосны и сквозь невозможное пробиваются травы. Точно так же и мы сегодня живем – с окаменелыми сердцами, но благодать Божия все равно касается нас, пробивает нас и исторгает из этих камней «сынов Авраама», как Господь сказал в Обетовании: «Из камней сих созижду детей Авраама».

    Источник: valaam.ru

    • 07 Сен 2016 17:36
    • от monves
  19. Клирики или миряне? Византийские монахи с точки...

    До появления монашества в IV в. структура Церкви представляется весьма простой. С одной стороны, в ней есть те, кто непосредственно предстоят святому алтарю, т.е. клирики, с другой – те, кто участвуют в богослужении, но непосредственно богослужение не совершают. Ситуация меняется в IV в. с появлением внутри Церкви новой группы – монахов. Несомненно, что монах по своему изначальному происхождению – мирянин[1]. Тем не менее главное занятие монаха – молитва и служение Богу – отделяет его от основной массы мирян и сближает по своему положению с клириками.

    Эта особенность положения монахов начинает осознаваться достаточно рано. Так, например, весьма интересные сведения о том, что монахи воспринимаются мирянами уже в этом столетии, как нечто от них отличное, что в их сознании они выделяются в особую группу внутри Церкви, приводил св. Иоанн Златоуст. Когда святитель стал требовать от мирян благочестивой христианской жизни, те ему говорили: «У меня жена и дети, это [дело] священников, это [дело] монахов»[2]. На это Златоуст отвечает, что: «Все повеления закона у нас общие с монахами, кроме брака»[3]. У того же автора неоднократно можно встретить следующие противопоставления: «монах–мирянин–клирик» и «миряне – монахи и клирики»[4].

    Однако даже при самом беглом просмотре источников бросается в глаза тот факт, что положение монаха внутри Церкви достаточно сложно и во многом двойственно[5]. Таким образом, представляется необходимым поставить вопрос о статусе монаха внутри Церкви. Рассматривались ли монахи (естественно, не имевшие священного сана) как миряне, причислялись ли они к клиру, или же законодательство (и церковное и светское) все-таки выделяло их как третью, после клириков и мирян, группу внутри Церкви?

    Из всех правил поместных соборов IV в.[6] лишь 24-е правило Лаодикийского собора предоставляет нам некоторую информацию для размышления. Это правило воспрещает «освященному лицу от пресвитера до диакона, и потом кому-либо из церковного чина, даже до иподиаконов, или чтецов, или певцов, или заклинателей, или привратников, или из аскетического чина, входить в трактир»[7]. Из этого правила видно, что монахи перечисляются, с одной стороны, после всех клировых должностей, как священно-(ἱεϱατιϰοὺς), так и церковнослужителей (ἑξῆς ἐϰϰλησιαστιϰῆς τάξεως), но несомненно не отдельно от них. Очевидно, что участники данного собора не рассматривали монахов ни как простых мирян, ни как клириков (не важно, священнослужителей, или церковнослужителей), а как отдельный аскетический чин. Следует отметить, что подобная структура перечисления будет характерна и для многих других правил последующих соборов, а также для императорских законов. Также весьма любопытна и группа канонов Гангрского собора, которая впервые полностью посвящена монахам (названным в правилах «аскетами»)[8].

    Более информативны каноны Халкидонского собора, где монахам и монастырям посвящено 6 правил (3, 4, 7, 16, 18, 23), причем четыре из них – 3, 17, 18, 23 – имеют в качестве адресатов и клириков и монахов. Еще два правила (2 и 8) применяют одинаковые церковные прещения за нарушения канонов и для монахов и для мирян[9].

    Третье правило (единственное, направленное не на урегулирование внутрицерковных отношений, но затрагивающее сферу честно-правовых отношений), запрещает клирикам, епископам и монахам брать в аренду имения и заниматься ведением дел по поручительству[10]. Исключение делается лишь для дел, связанных с опекой и попечительством над малолетними, а также церковных дел, ведущихся по поручению епископа. Как и в правиле Лаодикийского собора, здесь в одном и том же контексте перечисляются монахи, клирики и епископы.

    Большая часть правила 4, в той его части, которая приказывает находиться монахам и монастырям под властью епископа («…Монашествующие в каждом городе или сельской местности да подчиняются епископу и упражняются в молчании и заботятся только о посте и молитве, оставаясь в местах, которые им предназначены. Пусть не досаждают ни в церковных делах, ни в житейских, покидая свои монастыри, если только не будет разрешено от епископа по неотложному делу»[11]), совпадает по смыслу с правилом 8, посвященным специально клирикам: «Клирики… пусть пребывают под властью епископа своего города… и пусть из дерзости не выходят из-под его управления»[12].

    О том же говорит и правило 23, запрещающее монахам и клирикам появляться в Константинополе без писем от своего епископа и производить смятение и нарушать церковное устроение: «Дошло до слуха святого собора, что некоторые клирики и монашествующие, не будучи уполномочены своим епископом, а иногда случается и отлученные им от общения, приходят в царствующий Константинополь и подолгу в нем живут… Итак, постановил святой собор, чтобы сперва экдик святейшей Константинопольской церкви уведомил таковых, чтобы они удалились из царствующего города. Если же бесстыдно будут продолжать те же дела, то удалять их против их воли тому же экдику и возвращать к своим местам»[13]. 18-е правило запрещает клирикам и монахам составлять тайные сборища, направленные в том числе и против епископа.

    Часть канонов Халкидонского собора направлена на то, чтобы сделать принятие монашеского пострига окончательным, что опять же свидетельствует, как нам кажется, о том, что монахи рассматривались как особая группа внутри Церкви. Так, канон 7 гласит: «Мы постановили, чтобы те, кто однажды был причислен к клиру или является монашествующими, не поступали ни на военную службу, ни в мирскую. Дерзающим на это и не кающимся, и не возвращающимся к тому, что раньше для Бога избрали, да будет анафема»[14]. В 16-м правиле сказано: «Деве, посвятившей себя Господу, равно и монашествующему, не позволяем вступать в брак. Если же найдутся делающие это, да будут лишены общения. Постановляем, впрочем, местному епископу иметь полную власть в оказании таким человеколюбия»[15].

    Каноны, как нам кажется, ясно показывают особое положение монахов, выделяющее их из среды мирян, равно как и близость его во многом к положению клириков. Однако утверждать, что они причислялись к таковым, нельзя, в первую очередь потому, что монахи не имеют права совершать евхаристию и таинства. Но можно предположить, что происходит переход к трехчастному делению членов Церкви на клириков, монахов и мирян, или в крайнем случае – к усложненной двухчастной схеме, где с одной стороны стоят «клирики и монахи», а с другой – «миряне».

    Изучение императорских конституций показывает, что монахи в IV в. никоим образом не отождествлялись римским законодательством с клиром. Например, закон 319 г. так определяет клириков: «Те, которые божественному культу отправляют службы, т.е. те, которые называются клирики» (qui divino cultui ministerial religionis inpendunt, id est hi, qui clerici apellantur)[16]. Ясно, что монахи не могли попасть в эту группу, поскольку не только не совершали богослужений, но и не помогали их совершать. И в последующих законах императоров этого времени при определении клировых должностей монахи также не упоминаются.

    Но в одной из конституций конца IV в. мы встречаем любопытное выражение, позволяющее предположить, что монахи уже не причислялись и к мирянам. Закон от 390 г. посвящен тем, кто «sub professionale monachi»[17]. Нельзя полностью согласиться с Годмэ, который пишет, что в юридических текстах мы не находим четкой регламентации, что такое «монах»[18]. Хотя мы действительно не находим в законах (как, впрочем, и в канонах) такого ясного определения для монахов, ка для клириков, государство, как видно из приведенного примера, уже выделяет монахов из общей массы христиан в отдельную группу, понимая, что они «ни миряне, ни клирики».
    Законодатели IV в., по всей видимости, также ощущали некоторую неопределенность в положении монахов, как и церковные власти, но дальше простой констатации существования группы людей «sub professione monachi» речь пока не шла. Более того, необходимо отметить, что эта группа вплоть до конца IV в. не имела в законах фиксированного наименования.

    В V в. положение меняется. Чтобы продемонстрировать это, ниже помещена таблица, в которой приведены «адресаты» целого ряда «церковных» законов императоров [19].

    1. CTh. 16.2.20 (370) еcclesiastici vel qui continentium se volunt nomine nuncupari

    2. CTh. 12.1.63 (370 или 373) coetus monazonton

    3. CTh.16.3.1 (390) Quicumque sub professione monachi

    4. CTh. 16.3.2 (392) monachi

    5. CTh. 16.2.32 (398) упоминаются monachi

    6. CTh. 11.30.57; 9.40.16 и С. 1.4.6. clerici vel monachi

    7. C. 1.3.20 (434) clerici vel monachi

    8. C. 1.3.22 (445) § 2 – clerici atque monachi

    9. Nov. 35 Valent. (452) monachis aut monasteriis

    10. Nov. Mar. 5 ecclesii, pauperes, monachi (+ redemption captivorum)

    11. C. 1.3.32 (472) B praefatio, § 1, 7, 8 clerici и monachi, в прочих разделах только клирики

    12. C. 1.7.6 (455) clerici vel monachi

    13. C. 1.2.13 (455) clerici vel monachi vel pauperes

    14. C. 1.3.26 (459) monachi aut quicumque alius cuiuslibet status aut fortunae

    15. C. 1.2.16 (477) episcopi, clerici aut monachi

    16. C. 1.3.36 (484) episcopi, clerici aut monachi

    17. C. 1.3.51 (531) episcopi, presbyteri, diaconi, subdiaconi et monachi

    18. Nov. 123.6 (546) ἐπίσϰοπος, οἰϰονόμος, ϰληϱιϰός, μοναχός

    19. Nov. 123.21 ϰληϱιϰός, μοναχός, μονάσϱια, ἀσϰήτϱια, διαϰονίσσα

    20. Nov. 123.27 ϰληϱιϰός, μοναχός, μονάσϱια, ἀσϰήτϱια

    21. Nov. 123.28 ϰληϱιϰός, μοναχός, μονάσϱια, ἀσϰήτϱια

    Итак, мы видим, что в большинстве законов (равно как и в приведенных выше канонах) монахи перечисляются в одном ряду вместе с епископами и клириками или же с благотворительными учреждениями (paupers). Единственный закон, где вместе с монахами упоминаются миряне (quicumque alius cuiuslibet status aut fortunae), является исключением.

    Законодательство последующих столетий также следует в русле этой традиции. Отмеченные выше тенденции, как представляется, становятся более отчетливыми. С одной стороны, трехчастное деление Церкви на клириков–монахов–мирян (или на «клириков и монахов» и «мирян») выкристаллизовывается значительно более четко. С другой – и обратная тенденция объединять в церковных прещениях монахов и мирян также не исчезает.

    Наиболее показательны в этой связи, пожалуй, два памятника: один церковного законодательства, другой – светского. Речь идет о канонах Трулльского собора[20] и Исагоге.

    Из всех канонов соборов правила Трулльского собора, пожалуй, наиболее показательны, поскольку они достаточно четко делятся на три части: первая посвящена, в основном, клирикам и внутрицерковным делам, вторая (с 40-го по 49-й канон) – монахам, а третья – урегулированию различных нестроений внутри Церкви, укреплению и исправлению христианской морали и церковной дисциплины. Наказания за нарушения здесь, за редким исключением, приведены только для мирян и клириков.

    Мы не будем подробно комментировать «монащеские» каноны, хотя в них встречается целый ряд любопытных, как терминологически, так и по содержанию, мест, поскольку это не входит в задачу данной статьи. Как нам кажется, уже само наличие такой части говорит само за себя и позволяет сделать определенные выводы[21].

    Помимо собственно «монашеской» части монахи упоминаются также в двух правилах «первой» части и в двух правилах «третьей» части. В первой паре канонов (24 и 34) адресатами являются как клирики, так и монахи. В 24-м каноне[22] оппозиция монах–клирик (ἱεϱατιϰῷ ϰαταλεγομένων τάγματι) прослеживается, на наш взгляд, достаточно четко, а следовательно, можно говорить о вышеприведенной трехчастной схеме. Правило 34 повторяет запрет 18-го канона Халкидонского собора.

    Однако в 77-м каноне, где речь идет о запрете клирикам и монахам, а также мирянам мыться в бане вместе с женщинами[23], мы встречаемся с иной ситуацией. Здесь интерес представляет, так сказать, адресная строка: кому это запрещено (οὐ δεῖ ἱεϱατιϰοὺς ἢ ϰληϱιϰοὺς ἢ ἀσϰητὰς). Здесь, как нам кажется, возможно два понимания. Во-первых, под ἱεϱατιϰοὺς понимаются не только все клирики (что естественно), но и все монахи. С другой стороны, в данном каноне может быть представлен следующий ряд: священнослужители, церковнослужители, монахи. Как бы то ни было, здесь монахи и клирики не только противопоставляются мирянам, но и объединяются фактически в одну группу. 81-й канон запрещает прибавлять к молитве «Святый Боже» слова «Рапныйся за ны, помилуй нас». Нарушители данного запрета, как мы уже видели в более ранних канонах, подвергаются двум видам церковного прещения: клирики – лишаются сана[24], а монахи или миряне отлучаются от общения церковного.

    Се вышесказанное относится и к канонам VII Вселенского собора (каноны 4, 9, 13, 14, 17, 18, 19–22). Так, например, правило 4 запрещает епископу вымогать под предлогом каких-то проступков деньги у епископов, клириков или монахов, находящихся у него в подчинении. Каноны 9, 13 в той части, где сформулированы церковные прещения нарушителям правил, повторяют формулы предшествующих соборов, в частности 81-го канона Трулльского собора. Канон 17, возбраняющий монахам оставлять свои монастыри, чтобы создать некие «молитвенные дома» без достаточных к тому средств, предписывает местному епископу воспрепятствовать этому. Если же средств для такого предприятия достаточно, то оно должно быть доведено до конца. И самое главное: то же предписание соблюдать и в отношении клириков и мирян.

    Наиболее интересно правило 19 (частично дублирующее 2-й канон Халкидонского собора), которое, как нам кажется, подтверждает высказанное выше предположение о том, что одинаковому наказанию с мирянами подвергались лишь те монахи, которые не имели сана. В этом каноне предусмотрены наказания для тех, кто за деньги рукополагает или постригает в монахи. Одно наказание предусмотрено для епископа, игумена или клирика, а другое для игуменьи (которая по причине своей принадлежности к женскому полу никак не могла быть рукоположена) и игумена, не имеющего пресвитерской степени.

    Последний памятник византийского законотворчества, который захотелось бы рассмотреть, – это Исагога. Именно в ней содержатся наиболее интересные для нашей темы пассажи. Ни Прохирон, ни тем более Эклога, почти не упоминающая монахов, такого материала для размышления не дают.

    8-й титул Эклоги открывается определением того, кто такой епископ: «Епископ – блюститель и попечитель о всех душах церковных во [вверенной] ему епархии, имеющий тайносовершительную власть в отношении пресвитера, диакона, чтеца, псалта (певчего) и монаха»[25]. Тайносовершительная власть епископа в отношении всех названных клириков – вещь понятная, при том, что Исагога не проводит различия между хиротонией и хиротесией. Однако что означает эта «тайносовершительная власть» в отношении монахов? Может быть, поскольку обряд монашеского пострижения зачастую рассматривался как таинство, он мог в качестве такового действительно упоминаться в одном ряду с хиротонией и хиротесией. Как бы то ни было, здесь опять же четко видно, что монахи и клирики рассматриваются как единая группа, имплицитно противопоставленная мирянам.

    В 4-й главе того же титула рассматривается, среди прочего, и вопрос о возможности поставления мирянина в епископы и констатируется, что кандидатура мирянина может быть выставлена наряду с тремя другими, либо клириков, либо монахов[26]. В 3-й главе 9-го титула перечисляются «епископ, иконом, или иной клирик любой степени или монах». И наконец, 14-я глава того же 9-го титула повторяет правило Халкидонского собора о том, что монахи или клирики не должны вновь становиться мирянами[27].

    Таким образом, можно сделать некоторые выводы. В византийском законодательстве, как светском, так и церковном, при определении статуса монахов внутри Церкви прослеживаются два практически равноценных варианта: с одной стороны трехчастная схема «монах-клирик–мирянин», с другой – двухчастная, где налицо была оппозиция «монахов и клириков» мирянам. При этом представляется, что монахи все-таки ни в коем случае не причислялись к клирикам, даже к церковнослужителям. Такое соположение монахов и клириков было возможно потому, что удел монаха – молитва и служение Богу – и в самом деле был чрезвычайно близок к священническому служению. И лишь при назначении церковных прещений за те или иные проступки всплывало «мирское» происхождение монахов, поскольку подавляющее большинство канонов соборов предусматривает лишь два вида наказания: одно для мирян (лишь в редких случаях специально оговаривается – для мирян и монахов), другое – для клириков.


    [1] См., напр.: McLaughlin P. Lt très ancient droit monastique de ľOccident. P., 1935: «Монашество было с самого своего начала движением мирян. Первые монахи были простые миряне… не входившие никоим образом в церковную организацию в качестве монахов, оставаясь простыми верующими. Монахи зависели от мирского клира во всем, что касалось их духовных потребностей (Р. 111).

    [2] μὴ εἴπῃς πϱὸς σεαυτὸν, ϰοσμιϰός εἰμι ἀνὴϱ, γυναῖϰα ἔχω ϰαὶ παῖδας, ταῦτα τῶν ἰεϱέων ἐστὶ. ταῦτα τῶν μοναχῶν (PG 48. Col. 932. Cм. также: PG 53. Col. 183; 57. Col. 30).

    [3] ϰαὶ γὰϱ πάντα ἡμῖν τὰ τῶν νόμων ϰοινὰ πϱὸς τοὺς μοναχοὺς ἐστι, πλὴν τοῦ γάμου (PG 57. Col. 81).

    [4] Καὶ δειϰνὺς, ὅτι πᾱσι ταῦτα διατάττεται, ϰαὶ ἱεϱεῦσι ϰαὶ μοναχοῖς, οὐχὶ τοῖς βιωτιϰοῖς μόνον (PG 60. Col. 615); Καὶ οὐδένα ἂν εὕϱοις ταχέως οὐ βιωτιϰὸν ἄνδϱα, οὐ μοναχὸν, οὐ τοὺ ϰλήϱου, ταύτης ἐλεύθεϱον τῆς ἁμαϱτίας (PG 41. Col. 401). Также можно отметить встречающиеся у св. Иоанна Златоуста разделение единой группы «монашествующих» на две – «монахи» и «девы»: πλήθη μοναχῶν ϰαὶ παϱθένων (PG 52. Col. 685,также см. (PG 57. Col. 298): τῶν μοναχῶν τοὺς συλλόγους; τῶν παϱθένων τοὺς χοϱούς; τῶν ἱεϱέων τὰ τάγματα; τῶν βιωτϰῶν ἀνδϱῶν τὸν τόνον (PG 63. Col. 468). И, наконец, замечательное перечисление τάγμα μαϱτύϱων, πϱοφητῶν. ἀποστόλων, ἱεϱέων, μοναχῶν (PG 55. Col. 211).

    [5] См., напр., замечание Ж. Дагрона о том, что «монахи получили статус, постепенно сформированный канонами и государственными законами, который требовал от них обета целомудрия, повиновения местному епископу, послушание игумену, [отказа] от возврата в мир… Монашество, таким образом, осталось на полдороге между клириками и мирянами без сложной иерархической структуры, по крайней мере для тех монахов, наиболее многочисленных, которые не были возведены на церковную степень» (Economie et société chrétiennes (VIII–X siècle) // Histoire du christianisme des origines à nos jours. T. IV. Évêques, moines et empereurs (610–1054). Ch. IV. P. 256).
    В этой связи также интересно привести высказывания современного канониста, прот. Владислава Цыпина (Цыпин В.А. Церковное право. Курс лекций. М., 1994). Он, с одной стороны, категорически настаивает на том, что в Церкви есть только два сословия – клирики и миряне («Монашество – особое состояние в Церкви, при этом, однако, оно не представляет собой третьего, наряду с клириками и мирянами, сословия в церковном народе, поскольку одни монахи принадлежат к числу клириков, а другие, как и простые миряне, не имеют сана» – С. 134). С другой, понимая, как и византийцы, что монахи – в общем-то не совсем миряне, он осмысляет это ощущение следующим образом: «Причем нельзя представлять Церковь состоящей как бы из трех сословий: клириков, мирян и монахов. Мысль А.С. Павлова о том, что между этими двумя классами (мирян и клириков) образовалось в Православной и Католической Церкви еще третье состояние: монашество, представляется неточной…Выделение монашества в составе Церкви основано на ином принципе… [они] выделяются не служением, а особым образом жизни, который вытекает из даваемых ими обетов» (С. 171).

    [6] 19-е правило Анкирского собора (314 г.), правила Гангрского собора (между 340 и 360 гг.), Карфагенского собора 397 г., правила 24 и 30 Лаодикийского собора (между 360 и 370 гг.).

    [7] Mansi J.D. Sacrorum Conciliorum nova et amplissima collection. Vol. II. Florentiae, 1759. 567: «Οτι οὐ δεῑ ίεϱατιϰοὺς ἀπὸ πϱεσβυτέϱων ἕως διαϰόνων, ϰαὶ ἑξῆς τῆς ἐϰϰλησιαστιϰῆς τάξεως ἕως ὑπηϱετῶν ἢ ἀναγνωστῶν ἢ ψαλτῶν ἢ ἑποϱϰιστῶν ἢ ϑυϱωϱῶν, ἢ τοῦ τάγματος τῶν ἀσϰητῶν εἰς ϰαπηλεῖον εἰσιέναι».

    [8] Mansi J.D. Op. cit. Vol. II. 1099–1106.

    [9] ϰαὶ οὗτος εἰ μὲν ϰληϱιϰὸς εἴη, τοῦ οἰϰείου ἐϰπιπτέτω βαθμοῦ εἰ δὲ λαιϰὸς ἢ μονάζων, ἀναθματιζέσθω (2) и εἰ μὲν εἶεν ϰληϱιϰοί, τοῖς τῶν ϰανόνων ὑποϰείσθωσαν ἐπιτιμίοις εἰ δὲ μονάζοντες ἢ λαιϰοί, ἔστωσαν ἀϰοινώνητοι (8) (Concilium universal Chalcedonense snno 451 / Ed. E. Schwartz. Acta conciliorum oecumenicorum. Vil. 2.1.2. 1935. P. 158–159). Подобного рода свидетельства не являются, на наш взгляд, показателем того, что статус монахов и мирян представлялся канонистам одинаковым. Можно предположить следующее: поскольку за один проступок должно быть предусмотрено одно наказание, то для клирика в большинстве случаев таким наказанием является лишение сана, а для мирянина и монаха, не имеющего сана (а таких монахов было подавляющее большинство) – отлучение от причастия.

    [10] …ὥρισεν τοίνυν ἡ ἁγία ϰαὶ μεγάλη σύνοδος μηδένα τοῦ λοιποῦ μὴ ἐπίσϰοπον μὴ ϰληϱιϰὸν μὴ μονάζοντα μὴ που ἐϰ νόμων ϰαλοῑτο εἰς ἀφηλίϰων ἀπαϱαίτητον ἐπιτϱοπὴν ἢ ὁ τῆς πόλεως ἐπίσϰοπος ἐϰϰλησιαστιϰῶν ἐπιτϱέψοι φϱοντίζειν πϱαγμάτων ἢ ὀϱφανῶν ϰαὶ χηϱῶν ἀπϱονοήτων ϰαὶ τῶν πϱοσώπων τῶν μάλιστα τῆς ἐϰϰλησιαστιϰῆς δεομένων βοηθείας διὰ τὸν φόβον τοῦ ϰυϱίου. εἰ δέ τις παϱαβαίνειν τὰ ὡϱισμένα τοῦ λοιποῡ ἐπιχειϱήσοι ὁ τοιοῦτος ἐϰϰλησιαστιϰοῑς ὑποϰείσθω ἐπιτιμίοις (Ibidem).

    [11] Οἱ ἀληθῶς ϰαὶ εἰλιϰϱινῶς τὸν μονήϱη μετιόντες βίον τῆς πϱοσηϰούσης ἀξιούσθωσαν τιμῆς… ἔδοξεν… τοὺς δὲ ϰαθ᾽ ἑϰάστην πόλιν ϰαὶ χώϱαν μονάζοντας ὑποτετάχθαι τῷ ἐπισϰόπῷ ϰαὶ τὴν ἡσυχαν ἀσπάζεσθαι ϰαὶ πϱοσέχειν μόνῃ τῇ νηστείᾳ ϰαὶ τῇ πϱοσευχῇ, ἐν οἷς τόπας ἀπετάξαντο, πϱοσϰαϱτεϱοῦντας μήτε δὲ ἐϰϰλησιαστιϰοῑς μήτε βιωτιϰοῑς παϱενοχλεῑν πϱάγμασιν ἢ ἐπιϰοινωνεῑν ϰαταλιμπάνοντας τὰ ἴδια μοναστήϱια, εἰ μή ποτε ἄϱα ἐπιτϱαπεῑεν διὰ χϱείαν ἀναγϰαίαν ὑπὸ τοῦ τῆς πόλεως ἐπισόπου (Ibidem).

    [12] Οἱ ϰληϱιϰοὶ τῶν πτωχείων ϰαὶ μοναστηϱίων ϰαὶ μαϱτυϱίων ὑπὸ τῶν ἐν ἑϰάστῃ πόλει ἐπισϰόπων τὴν ἐξουσίαν… διαμενέτωσαν ϰαὶ μὴ ϰατὰ αὐθάδειαν ἀφηνιάτωσαν τοῡ ἆδίου ἐπισϰόπου… (Ibidem).

    [13] Ἠλθεν εἰς ἀϰοὰς τῆς ἁγίας συνόδου ὡς ϰληϱιϰοί τινες ϰαὶ μονάζοντες μηδὲν ἐγϰεχειϱισμένοι ὑπὸ τοῦ ἰδίου ἐπισϰόπου ἔστι δὲ ὅτε ϰαὶ ἀϰοινώνητοι γενόμενοι παϱ᾽ αὐτοῡ ϰαταλαμβάνοντες τὴν βασιλεύουσαν Κωνσταντινούπολιν ἐπὶ πολὺ ἐν αὐτῃ διατϱίβουσιν… ὥϱισεν τοίνυν ἡ ἁγία σύνοδος τοὺς τοιούτους ὑπομιμνήσϰεσθαι μὲν πϱότεϱον διὰ τοῦ ἐϰδίϰου τῆς ϰατὰ Κωνσταντινούπολιν ἁγωτάτης ἐϰϰλησίας ἐπὶ τῃ ἐξελθεϊν τῆς βασιλευούσης πόλεως εἰ δὲ τοῑς αὐτοῑς πϱάγμασιν ἐπιμένοιεν ἀναιοχυντοῦντες ϰαὶ ἄϰοντας αὐτοὺς διὰ τοῦ αὐτοῡ ἐϰδίϰου ἐϰβάλλεσθαι ϰαὶ τοὺς ἰδίους ϰαταλαμβάνειν τόπους (Ibidem).

    [14] Τοὺς ἅπαξ ἐν ϰλήϱῳ τεταγμένους ἢ ϰαὶ μονάσαντας ὡϱίσαμεν μήτε ἐπὶ στϱατείαν μήτε ἐπὶ ἀξίαν ϰοσμιϰὴν ἔϱχεσθαι ἢ τοῦτο τολμῶντας ϰαὶ μὴ μεταμελομένους ὥστε ἐπιστϱέψαι ἐπὶ τοῦτο ὃ διὰ ϑεὸν πϱότεϱον εἵλοντο ἀναθεματίξεσθαι (Ibidem).

    [15] Παϱθένον ἑαυτὴν ἀναθεῑσαν τῷ δεσπότῃ ϑεῷ ὡσαύτως δὲ ϰαὶ μονάζοντα μὴ ἐξεῖναι γάμῳ πϱοσομιλεῑν εἰ δέ γε εὑϱεθεῑεν τοῦτο ποιοῦντες ἔστωσαν ἀϰοινώνητοι. ὡϱίσαμεν δὲ ἔχειν τὴν αὐθεντίαν τῆς ἐπ᾽ αὐτοῑς φιλανθϱωπίας τὸν ϰατὰ τὸν τόπον ἐπίσϰοπον (Ibidem).

    [16] Codex Theodosianus / Ed. Th. Mommsen, P.M. Meyer. Berolini, 1905. 16.2.1.

    [17] Cod. Theod. 16.3.1.

    [18] Gaudemet J. Ľéglise dans ľempire Romain. P., 1958. P. 201.

    [19] За вычетом тех Новелл императора Юстиниана, которые адресованы исключительно монахам.

    [20] Mansi J.D. Op. cit. Vol. XI. Col. 929–1005.

    [21] Отметим лишь два выражения, встречающихся в тексте: ὁ μέλλων τὸν μοναχιϰὸν ὑπέϱχεσθαι ζυγὸν (40-й канон) и Τοὺς λεγομένους ἐϱημίτας, μεταξὺ ἀνδϱῶν λαιϰῶν ἀναστϱεφόμενοι (42-й канон ясно показывает существование противопоставления монахов (в данном случае названных пустынниками-еремитами) и мирян.

    [22] Μὴ ἐξέστω τινὶ τῶν ἐν ἱεϱατιϰῷ ϰαταλεγομένων τάγματι. ἢ μοναχῶν ἐν ἱπποδϱομίας ἀνιέναι, ἢ ϑυμελιϰῶν παιγνίων ἀνέχεσθαι. Εὶ δέ τις ἐπὶ τούτῳ ἁλῷ, ἢ παυσάσθω ἢ ϰαθαιρείσθω.

    [23] Ὅτι οὐ δεῑ ἱεϱατιϰοὺς ἢ ϰληϱιϰοὺς ἢ ἀσϰητὰς ἐν βαλανείῳ μετὰ γυναιϰῶν ἀπολούεσθαι, οὐδὲ πάντα Χϱιστιανὸν λαιϰόν… Εἰ δέ τις ἐπὶ τούτῳ φωϱαθείη, εἰ μὲν ϰληϱιϰὸς εἴη, ϰαθαιϱείσθω, εἰ δὲ λαιϰὸς, ἀφοϱιζέσθω.

    [24] Дословно: ἀπογυμνοῡθαι τῆς ἱεϱατιϰῆς ἀξίας.

    [25] Ἐπίσϰοπός ἐστιν ἐπιτηϱητὴς ϰαὶ ἐπιμελητὴς πασῶν τῶν ἐϰϰλησιαζομένων ψυχῶν τῶν ἐν τῇ αὐτοῡ έπαϱχίᾳ, δύναμιν ἔχων τελετιϰὴν πϱεσβυτέϱου ϰαὶ διαϰόνου ϰαὶ ἀναγνώστου ϰαὶ ψάλτου ϰαὶ μοναχοῡ (Epanagoge Basilii, Leonis et Alexandri / Ed. K.E. Zachariae von Lingental // Jus graeco-romanum. Lipsiae, 1852. P.77.

    [26] ἅμα ἄλλοις τϱισὶ ϰληϱιϰοῑς ἢ μοναχοῑς ἐπιλέξασθαι (Ibid. P. 78).

    [27] Οἱ τῷ ϰλήϱῳ ϰατειλεγμένοι ϰαὶ τῷ μοναχιϰῷ σχήματι τελειωθέντες, ?εἰτα τὴν οἰϰείαν τάξιν λίποντες ϰαὶ λαιϰοὺς μετασχηματισθέντς (Ibid. P. 83).

    Источник: monasterium.by/Византийские очерки: Труды российских ученых к XXI Международному конгрессу византистов. – СПб.: Алетейя, 2006.(Серия «Византийская библиотека. Исследования»).

    • 06 Сен 2016 15:53
    • от monves
  20. В монастыре нет «выходных»

    Как обеспечить материальные потребности братства и не поступиться святоотеческими традициями монашеского общежития? Настоятельница Пюхтицкого Успенского ставропигиального женского монастыря игумения Филарета (Калачева) уверена, что для этого монашествующему недостаточно распять мир для себя, но прежде всего необходимо распять себя для мира. «Журнал Московской Патриархии» продолжает серию публикаций о монашестве в современном мире.

    Надо признать, что монастыри в наше время давно уже зависимы от мирской инфраструктуры: электричество, газ, отопление, одежда, лечение и лекарства, строительные и ремонтные инструменты и материалы, специалисты по этим работам. По поводу всего этого и многого другого приходится взаимодействовать с миром. Да и «желающие жития постнического» приходят из него же с полным комплектом стереотипов мирского мышления, с которым, как выясняется порой лишь со временем, они не спешат расставаться.

    Как удовлетворить в монастыре насущные потребности и не поступиться при этом святоотеческими традициями? Где граница между терпимым компромиссом и погибельным приспособленчеством? Какие из сложившихся и прижившихся отклонений от древних Уставов и канонических правил необходимо искоренять решительно и безоглядно, а какие стоит потерпеть, проявляя благоразумную гибкость и не ставя никаких сроков? Возможно ли в принципе ответить на эти вопросы и возможно ли в каждом конкретном случае?

    Если исходить из мудрого афоризма преподобного Амвросия Оптинского: «Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено — там ни одного», ответ ясен: можно и нужно.

    Мне мир распяся, и аз миру

    Чем призван в жизни руководствоваться православный христианин, а наипаче монашествующий?

    Заповедями Божиими, через Евангелие данными, в апостольских посланиях и святоотеческих поучениях раскрытыми и истолкованными, сохраняемыми и ограждаемыми канонами и уставами церковными.

    Чем призваны, в частности, монашествующие руководствоваться как неоспоримым правилом?

    Принесенными Богу обетами, основанными на евангельских заповедях. Какими? Отречения от мира и сущих в мире с обязательством, «Богу содействующу», пребыть в обители (где постригается или где «от святаго послушания повелено будет») и в постничестве. Девства, целомудрия и благоговения. Послушания настоятелю и братии. Нестяжания (с оговоркой, что приобретать и хранить можно что-либо для общего пользования и только за послушание). Принятия от настоятеля иноческих общежительных уставов и святоотеческих правил, «любовью лобызая» их. Терпения «Царствия ради Небесного» всякой «тесноты и скорби иноческого жития».
    Все эти обеты носят не временный характер, а исполняются «даже до смерти».
    Вспомним с благоговением страшные слова постригавших нас о ножницах, которые мы брали с Евангелия и подавали им: «Се от руки Христовы приемлеши их: виждь, Кому обещаваешися, и к Кому приступлеши, и кого отрицаешися» (понятно, что отрицаемся мира и своего собственного «я»).

    Монах по определению — человек, удалившийся от дел мира сего не столько в пространственном отношении, поселившись за монастырской оградой, сколько в духовном, руководствуясь словами апостола: «Для меня мир распят, и я для мира» (Гал. 6, 14). Преподобный Авва Дорофей комментирует эти слова так: «Когда человек отрекается от мира и делается иноком, оставляет родителей, имения, приобретения, торговлю, даяние (другим) и притом (от них); тогда распинается ему мир, ибо он отверг его. <...> Как же человек распинается миру? Когда, освободившись от внешних вещей, он подвизается и против самоуслаждений или против самого вожделения вещей и против своих пожеланий, и умертвит свои страсти: тогда и сам он распинается миру, и сподобляется сказать с апостолом: мне мир распяся, и аз миру».

    Святитель Иоанн Златоуст уточняет: «Cказав: “И я для мира”, указывая этим на двойное умерщвление и как бы так говоря: “И это для меня мертво, и я, с другой стороны, мертв для этого; это не может овладеть мною или пленить меня, потому что раз и навсегда умерло для меня; и я не могу быть одержимым желанием его, так как и я мертв для этого”. Нет ничего блаженнее подобного умерщвления, так как оно служит основанием блаженной жизни».

    Исполнение монашеских обетов направлено не на лишение земных, преходящих благ, а на сосредоточенное, целеустремленное приобретение благ небесных, вечных. Ведь совоскресению Христу предшествует сораспятие и спогребение Ему. Но как распять для себя мир, если, как уже было сказано выше, приходится постоянно вступать с ним в общение для поддержания монастырской жизни? И можно ли без этого распять себя для мира?

    Ревность без крайностей

    «Все возможно верующему» (Мк. 9, 23). Мы не можем и не должны крушить всё, что, на первый взгляд, противоречит церковным правилам, давая волю ревности не по разуму. Безусловно, следует делать всё возможное, чтобы приводить монастырскую жизнь в соответствие с требованиями канонов и древних монастырских уставов. Монастырь — это своего рода государство в государстве, и суверенитет его должен быть максимальным, но к необходимости доброжелательного и конструктивного взаимодействия с мирскими организациями и чиновниками надо относиться максимально трезво, сводя это до минимума, но без крайностей. Распинать мир для себя надо в первую очередь внутренне, отказываясь от мирских условий жизни и его моделей поведения и по возможности отгораживаясь от него средствами, каковыми являются особый монастырский уклад жизни и, конечно же, иноческие обеты. Однако надо постараться, распиная мир для себя, не уязвить никого в нем. Тем более что, ревнуя о соответствии древней монашеской традиции по форме, рискуем оказаться «оцеживающими комара, а верблюда поглощающими» (Мф. 23, 24) фарисеями, перепутавшими по значимости средства и цель, ибо традиционный монастырский уклад — это средство обеспечения условий для упражнения в добродетели, плод которой — цель, а высшая добродетель — это любовь, которая побуждает нас к милосердию и состраданию, кротости и миротворчеству.

    Безусловно, иногда необходимо идти на жесткие меры, чтобы пресечь безобразие или предотвратить его, но пусть это остается исключительной мерой, не становясь нормой. Поэтому любые постановления, касающиеся внешних преобразований монастырской жизни, должны носить рекомендательный характер, считаясь с конкретными условиями каждой обители.

    Невозможно командно-административным методом изменить то, что формировалось не только в течение прошлого века, но возможно сосредоточиться на том, чтобы монашеские обеты не воспринимались как абстрактный диалог, а приносились с полной ответственностью и глубоким пониманием их смысла, со страхом Божиим, а затем строго соблюдались в тех конкретных условиях, в которых приходится жить каждой обители в рамках своего устава и исторически сложившихся традиций, при этом руководствуясь советом преподобного Иоанна Лествичника: «Место или обитель, в которую ты поступил, да будет тебе гробом прежде гроба: никто не исходит из гроба прежде общего воскресения, а если некоторые и вышли, то знай, что они умерли». Распинать для себя мир, пробираясь ежедневно сквозь толпы паломников, а то и не паломников, но обычных экскурсантов, тяжелее, чем в удаленной обители. Очень это трудно, исполняя послушания, связанные с делами за пределами монастыря, особенно если приходится, что называется, разговаривать на языке собеседника. Но Господь видит наши немощи и восполняет их Своей благодатью, если мы стараемся со смирением нести крест исполнения обетов послушания и пребывания в своей обители.

    Во избежание вреда

    Однако проблема распятия мира для себя не решается созданием внешних условий. Если человек, приходя в монастырь, недостаточно честен внутренне и пытается, подобно Анании и Сапфире, удержать нечто, но необязательно из материального имущества, а из своих мирских пристрастий, из привычного образа жизни, от которого он внешне отказался, но внутренне остается прежним, то никакой пользы ему не принесут ни пребывание в обители, ни богослужения, ни опытные наставники.
    И это касается не только монашествующих, но и послушников, потому что проживание в обители обязывает следовать ее укладу всех, вне зависимости от принесения или не принесения обетов. Ведь послушники, тем более рясофорные, — те же монахи. Как они смогут подготовиться к постригу, как определят, призваны ли они к монашеству? Да и братия или сестры монастыря как определят, монашеского ли они устроения, если им не дать возможности пожить полноценной монашеской жизнью?

    Приходя в монастырь, человек погружается в новую жизнь и посвящает себя Господу. При чем тут наличие или отсутствие стен, если, например, монах претендует на ежегодный, да еще и оплачиваемый отпуск?.. А как же обет пребывания «в монастыре сем… даже до последняго… издыхания»? Временно покидать пределы обители допустимо с благословения настоятеля, либо по монастырским делам, либо по личной необходимости, например для лечения или паломничества. Посещение родителей, родственников — вовсе не повод отлучаться из обители. Вспомним, что об этом пишет создатель «Лествицы»: «Мы удаляемся от близких наших, или от мест, не по ненависти к ним (да не будет сего), но избегая вреда, который можем от них получить. <...> Да будет отцом твоим тот, кто может и хочет потрудиться с тобою для свержения бремени твоих грехов; а матерью — умиление, которое может омыть тебя от скверны; братом — сотрудник и соревнитель в стремлении к горнему; сожительницу неразлучную стяжи память смерти; любезными чадами твоими да будут сердечные воздыхания; рабом да будет тебе тело твое, а друзей приобретай в небесных силах, которые во время исхода души могут быть полезными для тебя, если будут твоими друзьями. Сей есть род (то есть сродство) ищущих Господа (Пс. 23, 5)».

    Конечно, тут необходимо проявить твердость, но твердость гибкую, подходя индивидуально и осторожно к каждой конкретной ситуации, действуя во благо и обители в целом, и душ соблазняющихся, в надежде постепенно любовью вразумить их и отвести от края пропасти.

    Опасная терминология

    То же самое касается и желания регламентировать трудовые монастырские будни. Если бы подвижники 1990-х, поднимавшие из руин храмы и монастыри, оглядывались на достижения борьбы прогрессивного человечества за права трудящихся, святыни наши по сей день представляли бы такое же удручающее зрелище, как и при советской власти, когда на стенах разваливающихся храмов висели таблички: «Памятник архитектуры XVIII века. Охраняется государством».

    Разумеется, надо считаться с потребностями и возможностями организма, стараясь ему не навредить; безусловно, следует заботиться о профилактике и лечении, о восстановлении сил, но не надо бездумно прилагать мирские шаблоны к монашеской жизни. Даже с терминологией следует быть поаккуратней, потому что вместе с чуждым словом в церковную среду проникает и понятие в целом со всеми межпонятийными связями, и само именуемое им явление.

    Взять хотя бы безобидное и, казалось бы, всем понятное словосочетание «выходной день». В монастыре это словосочетание, неизбежно порождающее подсознательное противостояние «работодатель — трудящийся», «эксплуататор — эксплуатируемый», не должно даже мыслиться, не то чтобы произноситься. День отдыха или праздничный день звучит более нейтрально. «Выходной» сразу вносит с собой целый комплекс нормативных представлений, сформированных в секулярном обществе. А потому, чтобы не удивляться потом появлению в монастыре соответствующих ей настроений и нестроений, не стоит легкомысленно пропускать мимо ушей эту генетически чуждую монашеской жизни терминологию.

    «Выходные дни» — на производстве: там, где работают, и у тех, кто работает. У тех же, кто служит, а монашество — это жертвенное служение, выходных и отпусков в обычном смысле слова, как чего-то «законного», а потому неприкосновенного, быть не может. Время отдыха может и должно быть, но оно предполагает готовность при необходимости по долгу вернуться к своим обязанностям и трудиться, не считаясь ни с какими нагрузками и условиями. Пример такой самоотверженной монашеской жизни мы видели у старших монахинь нашей обители: схиигумении Варвары (Трофимовой), схиигумении Фотины (Вишняевой), схиигумении Любови (Залевской), схиигумении Ионы (Сапелкиной), матери Евфросинии (Чекмарёвой), матери Макарии (Калантаевой), схиигумении Авраамии (Ивановой), схиигумении Паисии (Николайчевой) и многих других. Но никогда они не говорили о какой-либо искусственной регламентации труда, отдыха и досуга в обители. Это всё должно определяться спецификой каждого монастыря, его Уставом и совестью его насельников, возглавляемых настоятелем. Что является злоупотреблением со стороны последнего, а что — насущной необходимостью, требующей жертвенной самоотдачи, должны решать те, кому это подобает в соответствии с церковными правилами и Уставом конкретного монастыря.

    Твердыня самолюбия


    Мирские модели производственных отношений проникают в монастырь не столько благодаря тому, что они привычны, а потому удобны, сколько из-за «нераспятости для мира» самих насельников. Если монах последовательно распинает себя для мира, то мир для него будет распят не только по форме, то есть пребывание в монастыре, воздержание, постриг, подчинение уставу и пр., но и по сути — искреннего и последовательного исполнения обетов.

    А вот распятие мира для себя еще не гарантирует распятие себя для мира, потому что отрицание мира может быть самым жестким и категоричным, постничество самым суровым, нестяжание самоотверженным, послушание безупречным, но в сердце будет взращиваться гордыня, процветать тщеславие, преобладать немилосердие. Причем обеты монашеские при таком «одностороннем распятии» не могут полноценно исполняться, потому что отречения от мира нет, когда сердце объято «демонской твердыней» самолюбия. Пребывание в пространстве монастыря недорого стоит, если постничество лишь телесное, ибо какой пост без смирения в основе? Девство, целомудрие и благоговение? Отнюдь… Воздержание с презрением к немощным обесценивает девство, разрушает целомудрие, суть которого здравое видение мира и ценностей в нем, а где презрение, там благоговению просто нет места. И о каком нестяжательстве можно говорить, когда самолюбивый гордец как идолопоклонник предается страсти лихоимства, суть которой в непомерных требованиях в отношении себя? И какая разница, из чего состоят эти сокровища? Ну а послушание без искреннего покаяния — это всего лишь повиновение, каким бы образцовым оно ни было. А если это так, то невозможно удовлетворить материальные блага насельников и при этом не поступиться святоотеческими традициями.

    Дай Бог нам заботиться о внутренности наших духовных сосудов, тогда и внешняя сторона, Богу содействующу, будет приведена в порядок.

    Источник: e-vestnik.ru

    • 02 Сен 2016 18:49
    • от monves
  21. В поисках живого Предания

    Особенно востребован в монашеской среде запрос на книги о подвижниках, с одной стороны, близких к нам по времени жизни (то есть заставших искушения современного мира), а с другой – чтобы их опыт уже был "очищен" временем от скоротечных суждений и оценок современников. Именно таким произведением является впервые опубликованное на русском языке жизнеописание известного афонского старца Иерофея Дидаскала.

    Благодаря двум его ближайшим ученикам – братьям-монахам Евфимию и Филофею, составившим в начале XIX века воспоминания о старце, и современному русскому переводчику иеромонаху Серафиму (Захарову), перед нами приоткрывается путь великого подвижника, который сумел стяжать дар непрестанной молитвы.

    Дневниковые записи монахов Евфимия и Филофея – списки жития старца Иерофея – сохранились в кодексах монастыря Ланговарда, находящегося на острове Парос, и монастыря Пророка Илии острова Идра. Две рукописи стали основой для рассматриваемой нами книги. Это критическое издание, соединяющее в себе оба кодекса.

    «Учебник» молитвы

    Особенно ценным «Житие старца Иерофея Дидаскала» представляется для монашеской аудитории: оно целиком посвящено опыту главного монашеского делания – молитве. Написанная живым, непосредственным языком, полная эпизодов сердечной искренней молитвы, книга трогает душу, заставляя увлечься описанием трудов монаха Иерофея и побуждая искать подобных подвигов и в своей жизни.

    Вместе с тем, это серьезная научная работа, безупречная по стилю, который следует византийскому агиографическому канону и перекликается с житием преподобного Симеона Нового Богослова. Интересно, что целые лексические конструкции заимствованы из древнегреческого текста без изменений. Таким образом, произведение сочетает в себе два подхода: житийный канон и дневниковые записи исихастов.

    Подобно одному из ярчайших представителей традиции исихазма преподобному Симеону, старец Иерофей ревностно выступал против тех, кто считали святость возможной лишь в древности, а евангельские заповеди – неисполнимыми.

    Как и во времена византийских исихастов, монах Иерофей сталкивался с непониманием братии, интригами и клеветой. Монашеская жизнь старца открывается перед нами как постоянное страдание, восхождение на крест. Не случайно описание жизненного пути главного героя начинается с размышлений о мученичестве: еще совсем юным будущий монах сначала страстно желает стать мучеником ради Христа, но затем по благодати Божией перед ним открывается необходимость жить повседневным постоянным подвигом, и он, постигнув умом славу "бескровного мученичества", отправляется в монастырь учиться послушанию.

    Сам Господь скрыл внутреннюю жизнь старца Иерофея от человеческой славы. В книге перед читателем со всей откровенностью предстает внутренняя духовная брань, монашеские ошибки и победы. Так, приоткрывается одна из тайн монашеской жизни, на которую указал апостол Павел: "Ибо надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные".

    Интересно, что рассматриваемое нами издание о жизни старца изучалось только на Афоне и как чтение сугубо монашеское. Причем, использовалось как текст "для служебного пользования", то есть для того, чтобы на практике учиться молитве.

    Время духовного обновления

    Особый интерес жизнеописание старца Иерофея Дидаскала представляет с исторической точки зрения: это ценная хроника о жизни Святой Горы. Описывается один из малоизученных исторических периодов жизни Афона – возрождение традиции древних исихастов и духовное обновление афонского монашества в XVIII–XIX веках.

    Не только на русском языке, но во всем мире не так много литературы, посвященной этому историческому и духовному феномену. На греческом языке научная полемика по этому вопросу обобщена в трудах Стилианоса Пападопулоса – ученого, бывшего духовным чадом афонского старца Иакова Цаликиса и, в конце концов, принявшего монашество.

    В богословии афонских старцев тех времен исследователь выделяет, с одной стороны, приверженность к точному и буквальному пониманию канонов, а в практическом плане – к обновлению жизни через частое Причащение.

    Как известно, на протяжении нескольких столетий турецкого ига культура и образованность греческого народа постепенно приходили в упадок, что не могло не отразиться и на монашеской жизни Афона. Но во второй половине XVIII – начале XIX века на Святой Горе начинается духовное возрождение. Его истоки – в возрождении внимания аскетически настроенных умов к традиции исихазма.

    Такие великие святые, как преподобный Никодим Святогорец и святитель Макарий Коринфский, вдохновляемые идеалами древнего монашества, стремились вновь обрести утерянную нить, связывающую современную им церковную и аскетическую практику с православным преданием. Плодом их трудов стало, например, издание таких основополагающих сочинений, как "Добротолюбие", "Евергетин", "Собрание творений Симеона Нового Богослова" и "Книга о постоянном приобщении Святых Христовых Таин".

    Духовный опыт исихастов явился отправной точкой для духовного движения по возвращению к древней церковной традиции – филокатического (святоотеческого) возрождения. За короткий срок удалось сделать, казалось бы, невозможное: возродить чистоту христианской жизни в монастырях, остановить духовный распад в миру, вернуть отошедших от православия людей в лоно Церкви и укрепить единство народа. Возникнув в монашеской среде, это движение распространилось по всем Балканам, а затем и в России благодаря переводческим трудам святого Паисия (Величковского).

    На русском языке осмыслению традиции исихазма были посвящены издания Оптиной пустыни в середине XIX века. Жизнеописание духовного наставника святого Никодима Святогорца – Иерофея Дидаскала (в переводе с греческого это прозвище означает "учитель"), без сомнения, будет интересно русскому читателю, вдохновленному временем великих Оптинских старцев. Здесь, как и в описанных выше книгах, он найдет много свидетельств живой традиции исихии – уединения от мира для стяжания умной (непрестанной) молитвы.

    В жизнеописании старца Иерофея с силой и ревностью отражен этот поиск живого предания, которое открывает радость соединения со Христом. Сегодня на Афоне старца Иерофея почитают через преемство его духовных детей: на Святой Горе живет уже четвертое поколение его учеников, передающих друг другу его духовный опыт – на практике, через духовного отца к чадам.

    Обращение к опыту великого исихаста, коим был и афонский старец Иерофей Дидаскал, позволяет глубже осмыслить святоотеческое наследие и единство церковного предания наших православных народов и выявляет исторические связи, благодаря которым это единство сохранилось, несмотря на исторические перипетии разных эпох.

    Монах с пеленок

    Повествование о монашеском пути афонского старца начинается с удивительной истории о материнской молитве. Увидев, как маленький Иоанн (такое имя получил в крещении будущий монах) падает с крутого обрыва прямо на камни, его мать обращает слезную мольбу к Богородице. Ребенок чудом остался цел и невредим, хотя его принесли домой всего окровавленного. С тех пор благочестивая мать решила посвятить своего сына Богу и в возрасте 9 лет отдала его в монастырь.

    Моменты жизни ребенка, а затем юноши-Иоанна в книге схожи с эпизодами житий святых: в его семье царил мир и благочестие, а пример богобоязненной матери научил его любить Христа всем сердцем. С ранних лет Иоанн желает оставить мир и уйти в монастырь, а затем чувствует и непреодолимую тягу к отшельнической жизни.

    Сначала он даже пытается тайно убежать на Афон, но его возвращают в монастырь, и молодой послушник внимает благословению игумена остаться и учиться монашеской жизни. Лишь спустя 16 лет труднейших послушаний и аскезы, после смерти духовного наставника, Иоанн наконец может исполнить свою мечту: начать подвизаться в уделе Самой Пресвятой Богородицы. Там он принимает монашеский постриг.

    И вот, постепенное духовное восхождение сменяется некоторым смущением. Достигнув высоких ступеней в деле физиологического обуздания себя (пост, воздержание), молодой монах понял, что попал в тупик. Он говорит себе: "Я с детства в монастыре испытал различные виды воздержания: в пище, в словах, в помыслах. Но во мне не произошло никакого принципиального изменения! Так я привык к аскетизму… А где же благодать? Почему я ее не чувствую в себе?"

    Он знал слова святого апостола Павла, что "помышления духовные – жизнь и мир" (Рим 8:6). Но что такое "помышления духовные"? Что такое "страх Божий"? "Может быть, – думал он, – это какая-то совершенно иная реакция на все окружающее?" Стало ясно, "что книги дальше не могут ему помочь. Нужен был человек, способный научить". Ему приходит мысль пойти путем послушания, чтобы с помощью него "попрать все свои гордые представления о жизни".

    Монах выбирает себе в наставники скромного молитвенника отца Дионисия, который живет отшельником в безмолвии и не берет учеников, считая себя недостойным. Но юноша своей ревностью о Господе смог уговорить молчальника взять его в скит и после долгих молитв учитель все же признает, что на это есть воля Божия.

    Иерофей же задается вопросом, как он может стяжать страх Божий. Он читал в книгах, что страх Божий очищает ум "от дебелости". Из книги же он узнал и о том, как достичь этой добродетели. "Прилепись, – прочитал он в «Евергетине» (сборнике святоотеческих поучений), – к человеку, который боится Бога, и через него ты научишься, как это – бояться Бога".

    Впоследствии духовный наставник объяснил Иерофею, что "аскетические упражнения – это только ступень". Когда человек ее проходит, ему тяжело двигаться дальше. Потому что на следующих этапах книги уже не дают отчетливых ориентиров. Постижение "духовных вещей" – "это всегда очень личный путь, который может тебе показать только тот, кто уже прошел этим путем".

    В житии старца Иерофея сказано, что "прежде всего, он научился не видеть зла и искать добро в окружающих". И хотя его постоянное молчание и кротость вызывали пересуды и даже вражду среди других монахов, эти же добродетели, в конце концов, помогли ему стать духовным наставником. Даже те, кто враждовали с ним, в итоге получали для себя большую духовную пользу, покаявшись. И чем больше Иерофея пытались заставить покинуть уединение и вернуться к "нормальному" общению с братией, тем усерднее он следовал по избранному "царскому пути".

    Кроме отшельнической жизни старец Иерофей познал и священство, а также взял на себя трудное послушание духовника всей Святой Горы. Перед читателем его жития открывается путь не только самого Дидаскала, но и его многочисленных учеников: как молодых монахов, так и опытных священников.
    Удивительное жизнеописание старца Иерофея Дидаскала, полное поучений (как святоотеческих, так и принадлежащих самому старцу) дает возможность приоткрыть сокровищницу афонского благочестия и приобщиться к ценному духовному опыту.

    Из поучений старца Иерофея:

    - Тому человеку, кто поистине подчиняется Богу, воздерживается от всего, что не угодно Владыке Христу и запрещается Его Божественными заповедями, не только дикие звери подчиняются, но, более того, ему подчиняются все бессловесные устремления и страсти души и тела. Как? Гнев подчиняется ему через смирение, которое рождается от подчинения воле. А желание, в свою очередь, подчиняются ему через его воздержание - хранение чрева, глаз, ушей, языка, рук и всех членов.

    - У тебя нет желания читать Писание? Ну вот представь себе какого-либо тяжело больного. Со временем он уже не может вставать от боли. Разве может он есть с аппетитом и желанием? Конечно, нет! Но так он умрет. Тогда он понуждает себя жевать мало-помалу и постепенно начинает чувствовать аппетит. Проходит время, и он уже ест с удовольствием. Так и ты поступай, брате!

    - Насколько можешь, убегай умом любых воспоминаний о мире. Раз уж Господь открыл тебе нечто, дал почувствовать небольшое действие благодати, используй это и подвизайся по силе. Делай то, что тебе будет помогать, сам найди это и почувствуй основные направления: прежде всего послушание, потом воздержание, дальше смирение и самоукорение во всем. Для этого научись, как видеть себя худшим из всех в мире.


    - Мы думаем, что уже оставили мир и вступили в монашескую жизнь. И вот мы постимся, совершаем бдения, молимся и много других подвигов несем, но все это делаем по привычке. Думаем, что вступили в монашескую жизнь и все – мы теперь получили что-то, чего у мирян нет. А на самом деле, мы просто вступили на мост, ведущий на небо, но по мосту нужно еще и идти вперед. Если просто на нем стоять, разве принесет это пользу? Все, что мы делаем, – это поистине ложь и самообман, если мы не можем вырвать страсти из нашего сердца! И тогда нами управляет всякое желание земных чувственных вещей, что самое худшее, потому что это устремление имеет противоположное духовное направление.

    Тайна послушания заключается в исполнении пяти добродетелей:


    1. Чистая вера и чуткое наблюдение за движениями своего сердца.

    2. Истинность, то есть верность и в слове, и в деле.

    3. Не исполнять свою волю ни в чем, но внимательно отсекать все движения воли.

    4. Никогда не возражать, не спорить ни с кем и избегать духа соревнования.

    5. Истинное и точное исповедание всех движений сердца перед духовником. При исповеди надо настроиться так, как будто ты предстоишь на Страшном суде перед Богом.

    Источник: monasterium.ru

    • 08 Авг 2016 11:50
    • от monves
  22. Сотериологические основания подвижничества в уч...

    Начало подвижнических трудов святого приходится на сложный период в жизни Византийской Церкви. В период, когда после правления иконоборческих императоров духовная жизнь монашества пришла в упадок, вследствие гонений нарушилась преемственность в опыте духовного делания; обмирщение и нравственная порча глубоко поразили церковную жизнь[1]. Несмотря на эти трудности, прп. Феодору удалось создать большую монашескую общину высокой духовной жизни, просиявшую исповедническим подвигом во второй период иконоборчества. Полагаем, изучение сотериологических взглядов Студийского игумена[2] и его опыта созидания общины спасаемых особенно актуальны сейчас, так как возрождение монашеских обителей в Русской Православной Церкви после периода господства атеистической идеологии проходит нередко в условиях нарушенной преемственности в опыте духовного делания и при существенном недостатке слаженных монашеских общин[3].

    Прп. Феодор, наставляя ко спасению, пишет: «…наше спасение (Ó σωτηρjα Óμ^ν), возлюбленные дети, состоит в том, чтобы правильно веровать (πιστεvειν ¥ρθ^ς) в Святую Троицу и совершать дела (¡ργα ¡χειν), засвидетельствованные святыми заповедями Божиими. О Христе Иисусе, как говорит апостол, ни обрезание что может, ни не обрезание, но вера любовию поспешествуема» (Гал. 5:6). Понятие о вере относится к учению о православии (τ4 τ|ς ¥ρθοδοξjας δ3γμα), а понятие о любви (τ|ς #γ=πης) – к учению о добром делании (τ4 τ|ς ε8πραξjας θε9ρημα)»[4]. Таким образом, преподобный выделяет два необходимых условия для спасения: православная вера и дела любви, согласные этой вере. Догматическое изложение прп. Феодором православного вероучения вполне традиционно, это хорошо отражено в его завещании, где преподобный постулирует тождество своей веры учению семи Вселенских Соборов[5]. Перейдем к анализу учения Студийского игумена «о добром делании» как пути ко спасению. Так, прп. Феодор обращается к братии: «По благоволению Божию, вы все – в числе спасающихся, все пришли сюда для того, чтобы спастись, и у всех вас нет никакой другой задачи, как только достичь спасения»[6]. Из этих слов видно, что для преподобного главным делом общины было достижение спасения. Отсюда естественно, что Студийский игумен увещевает братию приложить все силы в осуществлении этого дела: «Поэтому, прошу вас, братия, каждый добросовестно исполняй вверенное ему служение и тем прославляй Бога и приобретай свое спасение»[7]. Очевидно, что по мысли прп. Феодора, путем к спасению являются добросовестное служение братии в общине, дело любви. При этом исполнение вверенного служения есть способ славословить Бога.

    По мнению прп. Феодора, Бог вложил в человека чистую и прекрасную душу, причастную Богу в силу ее богообразности[8]. Разъясняя цель создания человека, преподобный говорит: «С той целью, чтобы, подобно Ангелам, служить для славы Его могущества путем соблюдения во всем Его заповедей, ибо мы, как опять сказано, лишь малым чим умалены от Ангелов (Пс. 8:6), а когда со временем, сбросив тление, переселимся в нетление, так и ничем не будем умалены»[9]. Отсюда видно, что для прп. Феодора существеннейшим в предназначении человека является подражание Ангельской жизни для более совершенного служения, «благоугождения»[10] Богу, то есть более совершенного проявления своей любви к Творцу[11]. Как Ангелы – боги по обожению[12] от Бога, а не по природе, так и человек призван стать богом по благодати[13].

    Восстановление искаженного грехом образа Божия в человеке происходит в таинстве крещения (усыновление Богу)[14], а в таинстве монашеского пострига (монашеского совершенства[15], обновление жизни[16]) человек становится причастным более совершенному образу бытия для всецелого служения Богу[17] и точного достижения цели, для которой был создан. А что свойственно человеку, проводящему жизнь, соответствующую цели своего создания, видно из следующих слов преподобного: «Ему [т. е. человеку почтенному образом Божиим – К. В.] свойственно дело Ангелов – размышлять о небесных благах, об устройстве миротворения, стремиться к люблению великой Любви ( πρ4ς #γ=πην το$ μεγ=λου ¡ρωτος ) и истинного Бога, устремляться на демонов, мыслить смиренно…»[18]. Из этих слов прп. Феодора можно заключить, что подражание ангелам для человека заключается в аскетическом устроении души («устремляться на демонов, мыслить смиренно») для созерцательной и деятельной жизни («размышлять о небесных благах, любление великой Любви»). По мнению прп. Феодора, общежительное монашество уподобляется строю ангельской жизни[19], соответственно и лучше следует цели жизни человека.

    Отметим, что некоторые исследователи склонны противопоставлять идеалы общежительного монашества, которые активно проповедовал прп. Феодор, с монашеским идеалом анахоретства[20], который разделял духовный отец святого прп. Платон в своем стремлении к уединенному образу жизни. Так, исследователь Ж. Леруа в одном из мест своей работы, посвященной студитской реформе, приводит критику Феодора в отношении современных ему безмолвствующих[21], в другом – отрицает за Студийским игуменом как учредителя киновии понимание созерцания как цели монашеской жизни[22].
    Полагаем, эти высказывания ученого не вполне обоснованы. Так, критике Феодор подвергает не вообще безмолвствующих, а тех, кто приступает к этому подвигу без необходимого духовного опыта. Студийский игумен пишет: «…преподобный Платон перешел… к его [т. е. Феоктиста, духовного отца Платона – К. В.] образу жизни, возлюбив безмолвие (τὴν ἡσυχίαν), законное и должное (6nn3mw~ te kaJ 6nq1smw~), – не так, как делают ныне многие: они необдуманно прибегают к безмолвию и, прежде чем научились подчинять плоть духу, решаются вступать в единоборство с духами злобы…»[23]. Из этих слов видно, что для Студийского игумена есть «законное и должное» безмолвие. Кроме того, у Феодора есть «Похвальное Слово святому Арсению анахорету», которое иначе чем гимном безмолвствующим не назовешь. В этом Слове прп. Феодор приводит следующие слова Арсения: «Если кто поистине пребывает в молчании и услышит голос воробья, то уже в сердце его нет мира…»[24], то есть Студийский игумен все же находил возможным восторгаться подобным стремлением к полноте безмолвия. Почему такое восхваление исходит от ярого сторонника общежительного монашества[25], становится понятно из других слов, усваиваемых игуменом прп. Арсению: «Видит Бог, что я люблю вас, но не могу жить вместе с Богом и людьми; вышния тысячи тысяч и тьмы тем одну волю имеют, люди же имеют много воль. Посему не могу оставить Бога и жить с людьми»[26]. Из слов анахорета, приведенных Студийским игуменом, видно, что содержательной стороной безмолвия является отречение от мира, от человеческих желаний ради всецелого исполнения воли Божией в подражание «вышним» – ангельским силам. Подобное понимание безмолвия, как воздержания от всякого чувствования, отвлекающего от Бога, близко и прп. Феодору. Так, в одном из огласительных слов Студийский игумен говорит: «Свяжи себя правилами относительно и глаз, и слуха, и… чтобы ты не был потоплен напором страстей. Ведь надлежит знать и то, что плывущий по чувственному морю невольно подвергается бурям и треволнениям, проходящий же по мысленному морю (τ\ν νοητ\ν 7γρὰν) – господин бурь и тишины. Ибо если кто мужественно отгоняет неуместные помыслы, он исполнится тишины, имея соплавателем Духа Святого, как повествуется о святом Арсении»[27]. Здесь безмолвие для прп. Феодора есть прежде всего состояние души («мысленное море»), необходимое для стяжания Святого Духа и насельникам киновии.

    На второе спорное суждение Ж. Леруа можно привести слова прп. Феодора о своем духовном отце прп. Платоне: «Умом и нравом боголюбезно покорившись [отцу] [Феоктисту – К. В.], он благоразумно и благополучно взошел на гору, очистил свой ум приближением к Богу и созерцанием Его усладился, умом обитая в высших сферах; ибо нет ничего приятнее того, как созерцать Бога, Который есть сладость и все желание для вкусивших Его бесконечной любви ( τ|ς ἀκορ1στου ἀγάπης) и через это совершенно забывающих о телесной пище»[28]. Здесь пояснение Студийского игумена [подчеркнуто – К. В.] на духовное состояние Платона звучит как свидетельство из личного мистического опыта. Отметим характерную метафору вкушения пищи («вкусивших бесконечной любви»[29]), что подчеркивает единство «забывшего о телесной пище» созерцающего и созерцаемого, «Который есть сладость и все желание», а также указывает на описание состояния обожения (по образу Евхаристии). Из приведенных слов («все желание», «нет ничего приятнее») видно и отношение прп. Феодора к созерцанию как к высочайшей ценности монашеского подвига. Слова Студийского игумена о подвижнике, который, очистившись, поднялся на гору созерцания[30], находят себе параллели и в литургическом творчестве прп. Феодора[31]. Более того, преподобный прямо определяет монаха как боговидца: «Ибо монах тот, кто взирает на одного Бога, кто Бога одного желает, кто одному Богу прилежит, кто Богу предпочитает служить, кто мир имеет с Богом и является виновником мира для других»[32]. Отсюда понятно, что для прп. Феодора смысл монашеского образа жизни в единении с Господом («мир имеет с Богом») и в приобщении к этому опыту богообщения других. В одном из оглашений Студийский игумен призывает братию: «...каждый день будем приобретать сокровище вечное – молитвы, моления, прошения, благодарения (1 Тим. 2:1), слезы, сокрушения, просвещения, благие созерцания»[33]. Здесь при перечислении духовных богатств «благия созерцания» как бы венчают этот ряд, что указывает на их особую ценность для подвижника. Из вышеизложенных «сокровищ вечности»:молитвы, благодарения, просвещения, благия созерцания – все диалогичны, являют личностную связь с Господом. А она для Студийского игумена осуществляется посредством отсечения своей воли и духовного руководства в киновиальной общине.

    Так, преподобный отмечает: «Конечно, велики служащие Богу в горах, в вертепах и в пропастех земных (Евр. 11:38), а также столпники всякого рода, затворники и другого рода подвижники. Но помните, мои возлюбленные и дорогие, что Сам Раздаятель неизреченных благ, Господь наш Иисус Христос, сойдя на землю, избрал не пустынное, не столпническое и не другое какое-либо из указанных житий, но закон и заповедь послушания»[34]. Отсюда киновиальный образ жизни (предполагающий «закон и заповедь послушания») как путь ко спасению для прп. Феодора есть прежде всего подражание жизни Царя и Господа Иисуса Христа, пришедшего в послушание Богу Отцу на служение людям[35]. При этом примером общежительного устройства для Студийского игумена служит первохристианская община. Так, прп. Феодор свидетельствует братии: «…у нас царствуют согласие, единодушие, единое желание и, как рассказывается в Деяниях (Деян. 2:44), общность имения… а затем, замечается также и то, что из этого вытекает, именно: нелицемерное, доходящее, как показали бывшие случаи, до пролития крови послушание…»[36]. Из этих слов видно, что следование идеалам первохристианской общины не только осуществимо в киновии, но и приносит действенный результат – следование Христу даже до крови, то есть приобщение к страданиям Спасителя («до пролития крови, послушание»)[37]. Кстати, такое понимание идеалов общежительного монашества позволяет объяснить и открытость Студийской общины в служении обществу[38].

    О значении послушания для личного подвига инока прп. Феодор пишет: «Многоразличны подвиги добродетели… Но из них ничто не требуется от послушника в такой мере, как подвиг исповеди и дело послушания, посредством которых душа освещается и воля умерщвляется, и происходит всецелое единение духовно рождаемого (послушника) с рождающим (старцем)»[39], – из этих слов видно, что никакой подвиг так не способствует духовному возрастанию, как отсечение своей воли (исповедь здесь как отсечение своеволия на этапе помыслов[40]). Также о сравнении подвигов ниже прп. Феодор пишет: «Воздержание и бдение или какой другой из перечисленных подвигов… не приносят пользы и даже служат причиною падения для поступающего самочинно, если он не управляется рассуждением и правилом игумена; и наоборот, кто упражняется в подвигах исповеди и послушания, уделяя остальному второе место, тот объемлет этими двумя подвигами все»[41], – то, что у Феодора идет речь о двух подвигах (исповеди и послушании) не должно смущать, так как это различные образы действия одного подвига – отсечения своей воли.

    Послушание для преподобного – не просто образ деятельности инока в киновии, а исполнение воли Божией, которая заключается в неразрывной связи с Богом через отсечение своей воли (как источника греха[42]). Так, в одном из писем прп. Феодор пишет следующее: «А так как всякий истинный игумен представляет лице Христа, то посредством него надобно неложно следовать (άκολουθε_ν 6στιν #yευδ^ς) за Христом»[43]. Отсюда видно, что духовный руководитель для послушника, по убеждению преподобного, предстает «богом после Бога», а отсечение своей воли образует связь: послушник – духовник (игумен) – Христос. Преподобный подробно останавливается в своем «Завещании» на том, каким должен быть истинный игумен[44]. Духовный руководитель, по мысли прп. Феодора, прежде всего сам обязан преуспевать во всяком доброделании[45], иметь собственный успешный опыт послушания и отсечения своей воли[46], неукоснительно следовать правилам (законам и канонам) святых отцов без нарушения заповеди Бога[47].

    Откровение помыслов и послушание под руководством такого игумена не остается бесплодным. Студийский игумен отмечает: «Поэтому я и требую от вас исповедания, чтобы мне знать моих чад и чтобы также и они, в свою очередь, знали меня. В этом состоит истинное и духовное рождение, искреннее подчинение, при этом условии возможны беспечальное шествие вперед, сладкая молитва, непрерывное преуспеяние, восхождение и обожение (θ1ωσις) того, кто стяжал этот дар [т. е. откровение помыслов – К. В.]»[48]. Из этих слов видно, что отсечением своеволия открывается путь восхождения посредством преуспевания в добродетелях, к обожению[49]. При этом само состояние причастности Богу (обожение) располагает стяжавшего его к действию по усилению этой причастности. Так, прп. Феодор призывает: «Итак, будем пребывать, братья, в благом Владыке нашем, как насажденные Им подобно винограднику, и принесем Ему грозды добродетелей, чтобы получить от Него благословение»[50]. Отсюда можно заключить, что подвижник, пребывающий в Боге, призван быть проводником любви Божией к её умножению: насаждаются Владыкой – приносят Ему – получают от Него.

    При этом то, что в своих оглашениях Студийский игумен призывает подражать святым, представляющим разную аскетическую традицию[51], может указывать на отсутствие четких предпочтений в выборе учения о добродетелях[52]. Однако есть все основания полагать, что если не предпочтением, то самой широкой популярностью и авторитетом пользовались труды прп. Иоанна Лествичника, чью «Лествицу» прп. Феодор называет «священной и богоначертанной»[53]. На высокий авторитет синайского подвижника указывает и тот факт, что студийские монахи осмеливались даже оправдываться перед игуменом, ссылаясь на труды прп. Иоанна[54]. Кроме того, прп. Феодор сослался на «Лествицу» в завещании, указывая, какого образа монашеского жития может держаться братия[55]. Вероятно, здесь имеет место общность аскетического опыта прп. Иоанна Синайского и прп. Феодора Студита, так как и у того и у другого в основании лежат два подвига (бегство от мира и послушание)[56], которые являют истинное монашеское делание – отречение своей воли.

    Таким образом, из вышеизложенного можно заключить, что сотериологические основания подвижничества в учении Студийского игумена определяются взглядом прп. Феодора на монашескую общину как место, где человек наиболее совершенным путем достигает цели своего создания – обожения. Эта цель начинает осуществляться уже в этой жизни, если община своим образом жизни через исполнение заповедей божиих подражает Ангельскому служению Богу. Путь к осуществлению этой цели начинается через таинства духовного рождения (крещение) и обновления жизни (постриг), сопровождается крестоношением и пролитием крови (отречение от мира, послушание – отречение своей воли), достигает через восхождение (путем совершенства в добродетели) состояния созерцания и обожения. Таким образом, спасение совершается через причастие спасительному подвигу Христа в таинствах, следовании за Ним в подчинении воли человеческой воле Божией и свидетельством любви Божией через дела любви к ближним.


    Список источников и литературы

    Принятые сокращения

    ВО Великое Оглашение. Прп. Феодор Студит. Великое оглашение // Прп. Феодор Студит. Творения. Т. 1. М., 2010. (Полное собрание творений святых отцов Церкви и церковных писателей в русском переводе Т. 5)
    ЖМП Журнал Московской Патриархии
    ПК Пападопуло-Керамевс А. И. Τοῦ ὁσίου Θεοδώρου τοῦ Στουδίτου Μεγάλη κατήχησις. ΒιβλJον δεύτερον / Изд.: А. И. Пападопуло-Керамевс // Великие Четьи Минеи, собранные Всероссийским митрополитом Макарием. Ноябрь, день 11-й. Выпуск седьмой. Приложение. СПб.: Типография Киршбаума, 1904
    ПСТСО Полное собрание творений святых отцов Церкви и церковных писателей в русском переводе. М., 2007 – 2012
    ТФС Творения прп. Феодора Студита в русском переводе. СПБ., 1907 – 1908
    BMFD Byzantine Monastic Foundation Documents
    CFHB Corpus Fontium Historiae Byzantinae
    NPB Nova Patrum Bibliotheca
    OCA Orientalia Christiana Analecta
    PC Parva Catechesis. Sancti Theodori Studitae sermones parvae catecheseos / Ed. J. Cozza Luzi, in A.Mai // Nova patrum bibliotheca. T. 9/1. Roma, 1888
    PG Patrologia Graeca / Ed. J. - P. Migne. Paris, 1860. Т. 99
    TSE Theodori Studitae Epistulae / Hrsg. G. Fatouros. Berlin, 1992

    Источники

    Священное Писание

    Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета: В русском переводе с параллельными местами и приложениями. – М.: Библейское общество, 1995.

    Святоотеческие труды

    1. Преподобного отца аввы Иоанна, игумена Синайской горы. Лествица. СПб., 1995.
    2. Преподобный Феодор Студит. Творения: В 3 т. М.: Сибирская Благозвонница, 2010. Т. 1., 2011. Т. 2., 2012. Т. 3.
    3. Свт. Григорий Богослов. Творения. М., 2007. Т. 1.
    4. Творения прп. Феодора Студита в русском переводе. СПб., Т. 1.,1908. Т. 2.
    5. Триодь Постная. М., 1992. Ч. 1.
    6. Theodori Studitae Epistulae / Ed. G. Fatouros. Corpus Fontium Historiae Byzantinae. Series Berolinensis. Berlin, 1992. Vol. 31/1–2.
    7. Patrologiae cursus completes / Ed. J.-P.Migne. Series graeca. Parisiis, 1860. Т. 99.
    8. Sancti Theodori Studitae sermones parvae catecheseos / Ed. J. Cozza Luzi, in A. Mai // Nova patrum bibliotheca. T. 9/1. Roma, 1888.
    9. Τοῦ ὁσίου Θεοδώρου τοῦ Στουδίτου Μεγάλη κατήχησις. ΒιβλJον δεύτερον / Изд.: А. И. Пападопуло-Керамевс // Великие Четьи Минеи, собранные Всероссийским митрополитом Макарием. Ноябрь, день 11-й. Выпуск седьмой. Приложение. СПб.: Типография Киршбаума, 1904.

    Литература

    1. Вейсман А. Д. Греческо-русский словарь / 5-е изд. СПб.: Издание автора, 1899. – Репринт: М.: Греко-латинский кабинет Ю.А. Шичалина, 2006.
    2. Доброклонский А. П. Преподобный Феодор, исповедник и игумен студийский. Одесса, 1913. Ч. 1.
    3. Сергей (Рыбко), иеромонах. С чего начать устроение обители? // Журнал Московской Патриархии. 2003. №2. С. 26–33.
    4. Leroy J. La réforme studite // Orientalia Christiana Analecta. 1958. Vol. 153. P. 181–214.
    5. Liddell H. G., Scott R. A Greek-English Lexicon. Oxford: at the Clarendon Press, 1996.
    6. Peter Hatlie. The Politics of Salvation: Theodore of Stoudios on Martyrdom (“Martyrion”) and Speaking out (“Parrhesid”) // Dumbarton Oaks Papers. 1996. Vol. 50. Р. 263–287.
    7. Roman Cholij. Theodore the Stoudite: the ordering of holiness. Oxford University
    Press, 2002.
    8. Иларион (Алфеев), митрополит . Монашество как Таинство Церкви // Международная богословская конференция Русской Православной
    Церкви «Монастыри и монашество: традиция и современность»
    (Свято-ТроицкаяСергиева Лавра, 23 сентября 2013 года). < http://www.bogoslov....xt/3513905.html > (copied 15. 10. 2014).
    9. Timothy Miller. Testament of Theodore the Studite for the Monastery of St. John Stoudios in Constantinople // BMFD Series Dumbarton Oaks Studies 35. Harvard University Press.Washington, DC. 2000. P. 76, 81 < http://www.doaks.org...aPDF/typ009.pdf > (copied 02. 03. 2008).

    [1] Характеристику нравов, царящих в обществе и Церкви, ко времени преподобного см. Доброклонский А. П. Преподобный Феодор, исповедник и игумен студийский. Одесса, 1913. Ч. 1. С. 151–155.

    [2] Несмотря на значительное количество обстоятельных научных изысканий, посвященных жизни и письменному наследию Студийского игумена, его богословским взглядам, сотериология преподобного нигде не находит целостного освещения, а только фрагментарное упоминание. Так, в исследовании, предпринятом Питером Хатли (Peter Hatlie. The Politics of Salvation: Theodore of Stoudios on Martyrdom (Martyrion) and Speaking out (Parrhesid) // DOP. 1996. Vol. 50. P. 263–287) раскрываются идеалы мученического подвига в учении о спасении прп. Феодора; раскрывается связь этого подвига с аскетикой – бескровным мученичеством. Отдельные сотериологические аспекты в сакраментологии преподобного можно узнать из работы Романа Чолия: RomanCholij. Theodore the Stoudite: the ordering of holiness. Oxford University Press, 2002. Для определения монашеских идеалов прп. Феодора сохраняют актуальность работы: А. П. Доброклонского (Доброклонский А. П. Преподобный Феодор, исповедник... Одесса, 1913. Ч. 1.) и Ж. Леруа (Leroy J. La réforme studite // OCA.1958. Vol. 153. P. 181–214).

    [3] Сергей (Рыбко), иеромонах. С чего начать устроение обители? // ЖМП. 2003. № 2. С. 26. Иларион (Алфеев), митрополит. Монашество как Таинство Церкви // Международная богословская конференция Русской Православной Церкви «Монастыри и монашество: традиция и современность» (Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 23 сентября 2013 года).http://www.bogoslov....xt/3513905.html (copied 15. 10. 2014).

    [4] Fatouros G. Theodori Studitae Epistulae // CFHB. Series Berolinensis. Berlin, 1992. Vol. 31/1 (далее – TSE. 1). S. 176; русский перевод см.: Творения прп. Феодора Студита в русском переводе. СПб., 1908. Т. 2 (далее – ТФС. 2). С. 536.

    [5] Theodorus Studita. Testamentum // PG. T. 99. Col.1813C–1816A (ТФС. 2. С. 853–854).

    [6] Τοῦ ὁσίου Θεοδώρου τοῦ Στουδίτου Μεγάλη κατήχησις. ΒιβλJον δεύτερον / Изд.: А. И. Пападопуло-Керамевс // Великие Четьи Минеи, собранные Всероссийским митрополитом Макарием. Ноябрь, день 11-й. Выпуск седьмой. Приложение. СПб.: Типография Киршбаума, 1904 (далее – ПК). Σ. 127; русский перевод см.: Прп. Феодор Студит. Великое оглашение (далее –ВО). 2. 40 // Прп. Феодор Студит. Творения. Т. 1. М., 2010. (Полное собрание творений святых отцов Церкви и церковных писателей в русском переводе (далее –ПСТСО). Т. 5). С. 514.

    [7] Sancti Theodori Studitae sermones parvae catecheseos (далее – PC) / Ed. J. Cozza Luzi, in A. Mai // Nova patrum bibliotheca ( далее – NPB). T. 9/1. Roma, 1888. P. 106 (ПСТСО. Т. 6. С. 100).

    [8] «Ибо Бог, будучи чистым, лучше сказать, будучи Высочайшим Светом, и примет к Себе чистых, и вложив в нас чистую душу, и от нас потребует ее чистою. Ибо если она создана по образу и по подобию Божию, то ясно, что, будучи отображением Божественной красоты, она и сама причастна этой красоте» ( Theod. Stud. PC. 20 // NPB. P. 47–48 (ПСТСО. Т. 6. С. 60), – отсюда можно заключить, что для прп. Феодора «образ и подобие» в душе человека есть одновременно и Божий дар (чистота, способность быть причастным божественной красоте, ср.: FatourosG. Op. cit. Vol. 31/2 (далее – TSE. 2). S. 442) и задание (по причине грехопадения) – залог, который потребуется вернуть, употребив старание, ср.: Прп. Феод. Студ. ВО. 1. 56 // ПСТСО. Т. 5. С. 357.

    [9] Θεοδ. Στουδ. Μεγ. κατήχ . 2. 83 // ПК. Σ. 256 ( ПСТСО. Т. 5. С. 600).

    [10] Прп. Феод. Студ. ВО. 1. 1 // ПСТСО. Т. 5. С. 221.

    [11] Через совершенное служение (соблюдение заповедей), совершенную любовь к Творцу человек обретает причастность Богу. Так, прп. Феодор наставляет: «…пусть так говорят о совершенстве твоей жизни, чтобы тебе стать славным как между своими братьями, так и вне. Ибо всякий человек, кто бы он ни был, раз он исполнением божественных заповедей стяжал в себе Бога, становится славным на небе и на земле, и эта слава становится тем больше, чем он больше, в свою очередь, увеличивает любовь к Богу» ( Θεοδ. Στουδ. Μεγ. κατήχ . 2. 55 // ПК. Σ. 173 –174; ПСТСО. Т. 5. С. 544–545). Отсюда видно, что «исполнение божественных заповедей» для человека есть путь к обожению («стяжал в себе Бога») и прославлению.

    [12] Theod. Stud.Oratio 6: In coelestium ordinum coetum // PG. T. 99. Col . 729 (ПСТСО. Т. 6. С. 392).
    [13] Прп. Феод. Студ. ВО. 1. 19 // ПСТСО. Т. 5. С. 275.

    [14] Theod. Stud.Oratio 3: In vigiliam Luminum // PG. T. 99. Col. 708B (ПСТСО. Т. 6. С. 378); Theod. Stud. PC. 29 // NPB. P. 70 (ПСТСО. Т. 6. С. 75).

    [15] TSE. 2. S. 720 (ТФС. 2. С. 555).

    [16] Theod. Stud. PC. 40 // NPB. P. 98 (ПСТСО. Т. 6. С. 94); Theod. Stud. PC. 100 // NPB. P. 232–233 (ПСТСО. Т. 6. С. 184–185).

    [17]Стоит при этом отметить, что прп. Феодор не считал таинство пострига столь же обязательным для спасения, как и крещение; для преподобного монашество лишь более удобный и совершенный образ жизни (про восхваление иноческой жизни прп. Феодором см. Доброклонский А. П. Указ. соч. Ч. 1. С. 434–441). Также, очевидно, возвышенное отношение преподобного к святости брака (см. TSE. 1. S. 147 (ТФС. 2. С. 309); TSE. 1. S. 96 (ТФС. 2. С. 268)). Кроме того, преподобный не разделяет христиан радикально на мирян и монашествующих в стремлении к совершенству, см.: TSE. 2. S. 665 (ТФС. 2. С. 482).

    [18] Прп. Феод. Студ. ВО. 1. 54 // ПСТСО. Т. 5. С.352.

    [19] Прп. Феод. Студ. ВО. 1. 12 // ПСТСО. Т. 5. С.254.

    [20] Если А. П. Доброклонский говорит осторожно о неодобрении прп. Феодором других видов монашеских подвигов, см. Доброклонский А. П. Указ. соч. Ч. 1. С. 443–444, то готовы решительно противопоставить идеалы Студийского игумена таковым анахоретов – Леруа, см. LeroyJ. Op. cit. Р. 199 (о нем подробнее см. основной текст) и Роман Чолий, см. RomanCholij. Op. cit. P. 29–30. При этом у Чолия, как и у Доброклонского, аргументом в защиту обозначенного мнения является критика прп. Феодором недостойно подвизавшихся, что несостоятельно ввиду направленности критики не против самих подвигов, а монахов, что берут их на себя, не имея духовного опыта.

    [21] LeroyJ. Op. cit. Р. 184 (примечание 25).

    [22] Ibid., P. 195. Отметим здесь и мнение А. П. Доброклонского, который считает, что для прп. Феодора цель иноческой жизни заключается лишь в нравственном совершенстве и спасении, см. Доброклонский А. П. Указ. соч. Ч. 1. С. 434. Полагаем такое мнение несколько поверхностным, т. к. оно не раскрывает то, в чем собственно есть спасение инока.

    [23] Theod. Stud.Oratio 11: Laudatio S. Platonis higumeni // PG. T. 99. Col.816С ( ПСТСО. Т. 6. С. 438).

    [24] Theod. Stud.Oratio 12. Laudatio S. Arsenii anachoretae // PG T. 99. Col . 856B (ПСТСО. Т. 6. С. 457).

    [25] Подробно о восхвалении киновии в трудах прп. Феодора см. у А. П. Доброклонского: Доброклонский А. П. Указ. соч. Ч. 1. С. 441–444.

    [26] Theod. Stud.Oratio 12. Laudatio S. Arsenii anachoretae // PG T. 99. Col.856A (ПСТСО. Т. 6. С. 457).

    [27] Theod. Stud. PC. 4 // NPB. P. 9 (ПСТСО. Т. 6. С. 33).

    [28] Theod. Stud.Oratio 11: Laudatio S. Platonis higumeni // PG. T. 99. Col . 816D–817A (ПСТСО. Т. 6. С. 439).

    [29] С тем же смыслом, но ближе к контексту (метафора приема пищи), здесь можно перевести «τ|ς ἀκορ1στου ἀγάπης», как «ненасытной любви», см. Вейсман А. Д. Греческо-русский словарь / 5-е изд. СПб.: Издание автора, 1899. – Репринт: М.: Греко-латинский кабинет Ю.А. Шичалина, 2006. С. 42; Liddell H. G., Scott R. A Greek-English Lexicon. Oxford: at the Clarendon Press, 1996. P. 53.

    [30] Здесь, возможно содержится аллюзия на слова Свт. Григория, см. Свт. Григорий Богослов. Слово 20 // Свт. Григорий Богослов. Творения. М., 2007. Т. 1. С. 254–255.

    [31] Триодь Постная. М., 1992. Ч. 1. С. 195 оборот.

    [32] Theod. Stud. PC. 39 // NPB. P. 95–94 (ПСТСО. Т. 6. С. 92).

    [33] Theod. Stud. PC. 90 // NPB. P. 208 (ПСТСО. Т. 6. С. 168).

    [34] Прп. Феод. Студ. ВО. 1. 42 // ПСТСО. Т. 5. С. 320.

    [35] О высоте послушания прп. Феодор пишет: «Сам Единородный Сын Божий совершил Домостроительство спасения мира, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя» (Флп. 2:8)», – см.: Theod. Stud. PC. 125 // NPB. P. 295 (ПСТСО. Т. 6. С. 226). Этим Господь, по слову преподобного, совершил дело послушания Отцу: «…дело соверших, еже дал еси мне, да сотворю (Ин. 17:4), т. е. примирив небесное и земное, сделав нас самих сынами мира (εἰρήνης) и любви (ἀγάπης)», – см.: Theod. Stud. PC. 11 // NPB. P. 27 (ПСТСО. Т. 6. С. 46, см. также примечание № 1). В другом месте прп. Феодор говорит: «Если вопросит тебя: для чего (Господь) повешен на древе (и носил даже терния), то скажи ему: чтобы искоренить терния и волчцы Адамовы… дабы худо возделанную преслушанием землю соделать более плодоносною чрез посредство Его собственного послушания» ( Theod. Stud. Oratio 4: In Sanctum Pascha // PG. T. 99. Col.717A; ПСТСО. Т. 6. С. 383–384). Отсюда видно, какое значение имеет послушание в деле спасения мира: если непослушание Адама расстроило всю первозданную гармонию, царившую на земле, то восстановление последней стало возможным только через послушное перенесение Сыном Божиим крестных страданий.

    [36] Прп. Феод. Студ. ВО. 3. 40 // ПСТСО. Т. 5. С. 781.

    [37] Так, Студийский игумен возвещает: «Для нас же, которым, в силу истинного отречения и подчинения, распялся мир и остается только один крест, таинство смерти должно быть не печальным, но радостным… после того как Христос – Жизнь всех – за всех вкусил смерть (Евр. 2:9) …восходим в свет нескончаемый и в жизнь безопасную, которую Бог обещал любящим Его», – см.: Theod. Stud. PC. 126 // NPB. P. 297 (ПСТСО. Т. 6. С. 227–228); ср.: Theod. Stud. PC. 45 // NPB. P. 107 (ПСТСО. Т. 6. С. 101). Таким образом, и отречение, и подчинение, распятие миру – все указывает на мученический подвиг в подражание подвигу Христа, на приобщение через страдания пасхальной радости, радости евангельской веры, радости победы над смертью и встречи с Богом. Такое свидетельство любви к Богу для Студийского игумена является залогом спасения: «Вы знаете, что те, кто свидетельствовал за кого-либо, в жизни бывают соучастниками в его радости и в тех благах, за которые давали свидетельство. Можно заключить отсюда, что и свидетели Христовы… в грядущем веке будут объявлены сонаследниками Его», – см.: Theod. Stud. PC. 10 // NPB. P. 26 (ПСТСО. Т. 6. С. 45). Из этих слов видно, что для преподобного аскетический подвиг братии Студийской общины направлен на то, чтобы через свидетельство (которое есть мученичество) стать соучастниками и сонаследниками спасительного подвига Христа.

    [38] В Студийском монастыре, как и в первохристианской общине, социальному служению придавалось особое значение. В обители прп. Феодора была школа для детей, приют для странников; оказывалась щедрая благотворительная помощь, проводилось духовное окормление мирян; игумен входил в братство, оказывающее помощь в погребении умерших бедняков и чужестранцев, см. Доброклонский А. П. Указ. соч. Ч. 1. С. 580–586.

    [39] Theod. Stud.Oratio 11: Laudatio S. Platonis higumeni //PG. T. 99. Col . 812D (ПСТСО. Т. 6. С. 436).

    [40] Об этом прп. Феодор, обращаясь к братии, говорит: «...откуда в вас своевольные поступки и рождающиеся отсюда неуместные действия? Не от того ли, что вы не открываете, но скрываете свои пагубные помыслы?», – см.: Theod. Stud . PC. 133 // NPB. P. 314 (ПСТСО. Т. 6. С. 239).

    [41] Theod. Stud.Oratio 11: Laudatio S. Platonis higumeni //PG. T. 99. Col . 812D–813A (ПСТСО. Т. 6. С. 437).

    [42]Прп. Феод. Студ. ВО. 1. 60 // ПСТСО. Т. 5. С. 372.

    [43] TSE. 2. S. 670 (ТФС. 2. С. 542).

    [44] Так, в «Завещании» для игумена прописано двадцать четыре заповеди, а для братии только три – см.: Theod. Stud. Testamentum // PG. T. 99. Col. 1817CD–1824AB (ПСТСО. Т. 6. С. 508–511).

    [45]Theod. Stud. Testamentum // PG. T. 99. Col. 1817BC (ПСТСО. Т. 6. С. 508).

    [46] Обличая духовную неустроенность современного ему монашества, преподобный пишет о неопытных игуменах: «…затем, приняв обет, начальствуют здесь и господствуют над своими, приобретая себе рабов и всякое имущество. Вчера только давшие обет, ныне действуют как опытные игумены; вчера не умевшие управлять собою с рассуждением, ныне безрассудно принимаются руководить другими…», – см.: Theod. Stud. Oratio 11: Laudatio S. Platonis higumeni //PG. T. 99. Col.812BC ( ПСТСО. Т. 6. С. 436 ).
    [47] Theod. Stud. Testamentum // PG. T. 99. Col.1820C (ПСТСО. Т. 6. С. 510).

    [48] Θεοδ. Στουδ. Μεγ. κατήχ . 2. 25 // ПК. Σ. 79 ( ПСТСО. Т. 5. С.482).

    [49] Так, в другом оглашении игумен поясняет, в чем сила добродетели: «Возлюбим же лучше добродетель, как делающую людей Ангелами, даже больше – богами, соответственно [сказанному]: Аз рех: бози есте и сынове Вышняго вси (Пс. 81:6). Какая же сила добродетели? Отвращение от мира и соединение с Богом», – см.: Theod. Stud. PC. 79 // NPB. P. 186 (ПСТСО. Т. 6. С. 152–153); ср. Theod. Stud. PC. 26 // NPB. P. 64 (ПСТСО. Т. 6. С. 71).

    [50] Theod. Stud. PC. 25 // NPB. P. 60 (ПСТСО. Т. 6. С. 68).

    [51] Подробно о ссылках Студийского игумена на труды и примеры святых отцов см. у А. П. Доброклонского: Доброклонский А. П. Указ. соч. Ч. 1. С. 422–427.

    [52] Так, если в одном месте прп. Феодор восхваляет терпение как «величайшую добродетель из добродетелей» ( Theod. Stud. PC. 19 // NPB. P. 45 (ПСТСО. Т. 6. С. 58), то в другом называет девство «царицей добродетелей» ( Theod. Stud. PC. 65 // NPB. P. 154 (ПСТСО. Т. 6. С. 132).

    [53] Прп. Феод. Студ. ВО. 1. 27 // ПСТСО. Т. 5. С. 289.

    [54] Theod. Stud. PC. 47 // NPB. P. 114 (ПСТСО. Т. 6. С. 106).

    [55] Theod. Stud. Testamentum // PG. T. 99. Col . 1816D (ПСТСО. Т. 6. С. 507). Так же см. ссылку №8 в английском переводе - Timothy Miller. Testament of Theodore the Studite for the Monastery of St. John Stoudios in Constantinople // BMFD Series Dumbarton Oaks Studies 35. Harvard University Press. Washington, DC. 2000. P. 76, 81 <http://www.doaks.org...aPDF/typ009.pdf > (copied 02. 03. 2008). Так же еще ссылки на Иоанна Синайского, см. Theod. Stud. PC. 29 // NPB. P. 70 (ПСТСО. Т. 6. С. 75); ПСТСО. С. 264, 289, 336, 577, 639, 700; TSE. 2. S. 446 (ТФС. 2. С. 777).

    [56] Ср. со Св. Иоанн. Леств. Слово 1-3 и Слово 4, – см. Преподобного отца аввы Иоанна, игумена Синайской горы. Лествица. СПб., 1995. С. 14–31 и С. 32–35(соответственно).

    Источник: bogoslov.ru

    • 06 Июл 2016 13:41
    • от monves
  23. О монашеском подвиге

    Без Церкви нет спасения»(1) – эта святоотеческая мысль становится центральным стрежнем православной экклесиологии. И в связи с этой жизненной необходимостью принадлежности к Церкви для спасения каждая грань благодатной церковной жизни приобретает особое звучание. Главная задача Церкви, заключающаяся в преподании человеку и усвоении им благодатных даров искупительного подвига Спасителя, осуществляется главным образом через богослужение. Богослужение, несомненно, является центральным нервом всей церковной жизни, так как мистическая жизнь Церкви в Таинствах неразрывно связана и соединена с молитвенно-ритуалистическим богослужением. В богослужении находит свое воплощение опыт догматического богословствования, неразрывно связанный с опытом молитвы. «Наша вера согласна с Евхаристией, и Евхаристия подтверждает нашу веру», – так св. Ириней характеризует неразрывную связь между догматической мыслью и литургической практикой. Опыт веры тождественен опыту молитвы(2). Молитва, будучи необходимым вербальным выражением чувств верующего человека, с первых времен занимает в христианском богослужении очень важное место. Апостолы, согласно описанию Книги Деяний, пребывали «единодушно в молитве и молении с некоторыми женами и Мариею, Материю Иисуса, и с братьями Его» (Деян.1:14). Первые импровизированные молитвы раннехристианских пророков и предстоятелей евхаристических собраний, выражавшиеся словом и пением(3), положили начало очень сложному историческому процессу формирования молитвенно-гимнографического наследия нашей Святой Церкви.

    Это наследие, на протяжении веков составлявшееся из слов молитв и богослужебных песнопений, является нашим богатством, нашим духовным сокровищем и в то же время должно стать предметом серьезного научно-богословского исследования как поэтическое изложение истин веры, как историческое свидетельство жизни Церкви во Святом Духе и как плод напряженной духовной борьбы подвижников благочестия, их составивших. Говоря о богослужебных песнопениях, архимандрит Киприан (Керн) пишет: «…Через длинный ряд веков, через всю историю нашей Церкви сохранено нам это богатство, дерзновенное, самое большое и святое, что у человека есть – это его обращение к Богу, это те слова, которые он наедине говорит Самому Господу, это те несовершенные и бледные словесные изображения своей веры и любви к Богу, которые он смиренно, но дерзновенно преподносит Престолу Всевышнего и полагает подножию Его…»(4).

    В своем молитвенно-гимнографическом наследии Церковь прославляет и раскрывает внутреннюю составляющую аскетических подвигов подвижников благочестия, великих преподобных и богоносных отцов. И из молитвенного прославления наших великих предшественников, из молитв и песнопений, посвященных воспеванию их святых, каждый наследник подвигов святых отцов может почерпнуть много для своей души и найти пример следования за Господом.

    Среди великого множества песнопений и молитвословий, посвященных святым подвижникам благочестия, особый интерес представляет служба всем преподобным отцам, в подвиге просиявшим, которая совершается в субботу Сырной седмицы.

    Принадлежащая к триодному богослужебному циклу, эта служба раскрывает всю глубину подвига преподобных отцов, которые, по выражению песнописца, являются «древесами, яже насади Бог наш». Эти древеса, процвели «плоды нетленныя жизни» и «принесоша ко Христу», «питающе души наша»(5).
    Триодь воспевает «граждан Небесного Царствия», просиявших «чудес зарею и дел знаменьми», но для им необходимо было «возрастать в воздержании и болезнех»(6). То есть одним из немаловажных условий преуспеяния в духовной жизни для тех, кто избрал тесный путь монашеского жития являются телесные подвиги. В дальнейшем богослужение перечисляет «священныя в дусе подвиги и поты»: «страдания добродетелей, измождение плоти, борение страстей во бдениих, в молитвах и слезах»(7). Но эти аскетические опыты необходимы не потому, что плоть, созданная по образу и подобию Божию, мыслится как нечто недостойное и мерзкое, а потому, что человеку, поврежденному первородным грехом, необходимо восстановить иерархию ценностей – «мужески бо естество понудивше, потщастеся хуждшее покорити лучшему и плоть поработити духу»(8). Такое восстановление иерархии ценностей позволяет человеку обновить обезображенный грехопадением образ и подобие Божие в самом себе, чего и достигли, по мысли песнотворца, святые отцы – «во еже по подобию яко мощно возшли есте»(9).

    Таким образом, можно констатировать, что телесные многоразличные подвиги не являются самоцелью подвижнического жития святых отцов, но только средством усвоения себе благодатных плодов искупительного подвига Христова. В икосе преподобных эта главная цель иноческого подвига – всегдашнее пребывание со Христом – раскрыта самыми простыми словами: «Вас же единех ублажих добрую часть избравших, еже желати Христа и пребывати с Ним и пети присно с пророком Давидом: “Аллилуиаˮ»(10).

    Такое пребывание во Христе для иноков, избирающих благую часть, возможно только через исполнение заповеди Божией «отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16:24). Именно ее соблюдение становится для монаха дверью в небесное Отечество, и достигшие его прославляются в богослужении как «мира отвергшиися и крест вземшии»(11).

    Подвижническое житие не только открывает перед иноком дверь спасения, но усвояет человеку, обновившему образ Божий в себе самом, множество духовных дарований. Богослужение указывает только на некоторые аспекты благодатных даров – это и духовное «рассуждение»(12), «премудрость»(13), «твердость»(14) веры, ревность о спасении ближних(15), пастырство(16), власть над зверями(17), «чудес множество»(18), «кротость»(19), «крепость велия»(20), «благотворение»(21), «благословесие»(22), победа над демонами(23) и многие другие дарования.

    Но, наверное, наиболее ярко и поэтично монашеский подвиг во всей своей красе сумел изобразить преподобный Роман Сладкопевец в своем кондаке «О жизни монашеской». Вышедший из богослужебного употребления, этот текст все же является свидетельством восприятия Церковью смыслового стержня монашеских подвигов. Воспевая в трех кукулиях «благочестия вестников и злочестия ратников», Сладкопевец уже в первом икосе ставит проблематику восприятия преходящего мира, являющуюся исходным пунктом иноческой философии: «Созерцая земные веселия, помышляя в уме об увиденном, восскорбел я, постигнувши явственно, сколь горька сия чаша житейская». Это размышление находит свое продолжение и развитие во втором икосе: «Не видал я меж смертных безскорбного, ибо мира превратно кружение: кто вчера возносился гордынею, того зрю с высоты низвергаемым; богатевший с сумою скитается, роскошь знавший нуждою терзается».

    Далее, на протяжении первых шести икосов, такая картина несовершенства мира, находящегося во власти греха, раскрывается со свойственным только преподобному Роману динамизмом и красочностью: «Над убогим богатый ругается, пожирая его достояние; слезы пахарю, прибыль владетелю, труд сему и роскошество оному; потом многим бедняк обливается чтобы все отнялось и развеялось». Не только социальная несправедливость, но даже семейная жизнь и дети, являющиеся Божиим благословением, воспринимаются автором поэмы как повод для многих тревог: «Се, безбрачным надежд отсечение, в браке сущим забот изобилие; се безчадный терзаем печалию, многочадный снедаем тревогою; эти многим томимы томлением, тем же плач предлежит о бездетности». Но окончание такой нерадостной картины мира святой Роман находит очень легко: как противопоставление суеты мира и светлости монашеского подвига в конце каждого икоса преподобный восхваляет иноков: «Вас единых почел я блаженными, часть благую избравших с Мариею, волей всей ко Христу прилепившихся и с Давидом светло воспевающих: Аллилуйя», потому что «вы одни остаетесь свободными, кто свой дух покорил песнопению», «плод же ваших трудов нерушимою запечатан Христовой печатию», «вы одни посмеетесь сим горестям, ибо ваша услада небренная».

    Отвергая этот безумный мир и все, яже в мире, монахи избирают особый путь: «по земле вы прошли непорочные, будто сроду земли не коснулися; о земле отложив помышление вы стезею восходите подвига», – воспевает преподобный Роман.

    Шествуют стезей спасения подвижники, избравшие путь иноческого равноангельного жития, восходя от силы в силу и поднимаясь в небесные чертоги. И преподобный Роман завершает свою песнь иноческую квинтэссенцией иноческого подвига: «Приближается время веселия, скоро, скоро Христово пришествие; Жениха вы на брак провожаете, и в руках ваших ясны светильники, ибо в девстве пожили вы праведно. Что есть девство? Души целомудрие, силой коего славу Господнюю вы возможете зреть, воспевающе: Аллилуийя»(24).

    Примечания:

    1. Ранние отцы Церкви. Брюссель, 1992. С. 142.

    2. Фельми Карл Христиан, проф. Введение в современное православное богословие. М., 1999. С. 7.

    3. Голубцов А. П., проф. Из чтений по церковной археологии и литургике. Литургика. Сергиев Посад, 1918. С. 182.

    4. Киприан, иером. Взгляните на лилии полевые. Издание Макариев-Решемской обители,1999. С. 16–18.

    5. Триодь постная. В пяток сырный во светильничное, на Господи воззвах, стихира первая // Триодь постная. Ч. 1. К., 2004. Л. 59.

    6. Там же, стихира вторая.

    7. Там же, стихира третья.

    8. Там же, славник.

    9. Там же.

    10. Триодь постная. В субботу сырную на утрени, канон, глас 8, по шестой песни икос // Триодь постная. Ч. 1. К., 2004. Л. 65, на обороте.

    11. Там же, эксапостиларий // Там же. Л. 68.

    12. Там же, канон, песнь 1 // Там же. Л. 61, на обороте.

    13. Там же.

    14. Там же, песнь 2 // Там же. Л. 62.

    15. Там же.

    16. Там же.

    17. Там же.

    18. Там же // Там же. Л. 62, на обороте.

    19. Там же, по третьей песни седален // Там же. Л. 63, на обороте.

    20. Там же, канон, песнь 4 // Там же, Л. 64.

    21. Там же.

    22. Там же.

    23. Там же, песнь 5 // Там же. Л. 64, на обороте.

    24. Все ссылки на текст преподобного Романа приводим по изданию: Аверинцев С. Переводы. Многоценная жемчужина. К.: ДУХ И ЛИТЕРА, 2004. С. 125–130.

    Источник: pravlife.org

    • 24 Июн 2016 17:02
    • от monves
  24. Главное — сохранить в обители строгий монашески...

    Как будущему монаху успокоить своих родителей, желающих многочисленных внуков, из чего складывается строгий монашеский дух обители и почему нельзя торопиться с постригами? Журнал «МВ» беседует с архимандритом Варлаамом (Максаковым), игуменом Успенского Свято-Георгиевского мужского монастыря в Башкирии.

    «Верую»

    Отец Варлаам, еще 18 лет назад здесь ничего не было, а сейчас – статный, величественный монастырь. И Вы когда-то были просто гражданином Советского Союза, а теперь – игумен монастыря. Каким был этот путь?

    – Я родился в 1965 году в Башкирии близ города Мелеуз. Понятно, что мое детство проходило в знакомой многим советской, атеистической атмосфере. Просто собирать яйца на Пасху, тем более дарить их было чревато неприятными последствиями. Школьника за такое могли вызвать на линейку, публично отчитать. Это был, конечно, позор. Но, как ни странно, я не боялся такого позора и на Пасху – тайком, но без какого-то страха – ходил к родственникам, знакомым, поздравлял их.

    Молитве меня никто не учил. Семья моя придерживалась традиционного праздничного календаря: Рождество, Пасха – все это как-то праздновалось, но в храм мы не ходили. Я же с детства тянулся к другой, духовной, жизни. Но как это было сделать? Книг не было, о Боге никто не говорил – это вообще было не принято в обществе, в храм бы меня никто не сводил. Но стремление оставалось...

    Помню, на поминках бабушки пели молитвы – канон, 17-ю кафисму. Мне было 9 лет. Вот к этой молитве у меня появилась просто любовь. Я ее как-то особенно прочувствовал, хотелось ее тоже петь, но не знал слов. В силу возраста мне было неловко при взрослых даже перекреститься, хотя этого очень хотелось. Даже от мамы все это скрывал.

    Очень любил ходить на кладбище. Там я перед крестами молился своей молитвой, тут же сам и сочинял, хотя многого и не понимал.

    В армии – я служил в Ярославской области – нас повезли на дежурство. И вот там я впервые услышал колокольный звон – он доносился откуда-то издалека.

    Это было что-то необыкновенное, звон будто бы переполнял меня. Хотелось туда полететь; жаль, крыльев не было...

    Когда командир части отпустил меня в отпуск, я первым делом решил побывать в храме. Приехал в Москву и специально посетил храм Василия Блаженного на Красной площади. Это мой первый храм. И хотя он был недействующий, мне было достаточно просто в нем находиться, почувствовать его атмосферу.

    После армии я решил опять посетить церковь, в Мелеузе. Встал вопрос, как это сделать. И я предложил маме: «Давай освятим пасху в храме». Она: «Хорошо. Я испеку – ты сходишь, освятишь». Это был первый «почти» прямой разговор о Церкви.

    Потом у меня возникло желание петь в храме. Поосле одной службы подошел к певчим, спрашиваю: «Вы какую молитву пели сейчас?» Они: «Верую». Так вот я, чтобы выучить молитвы, купил в уфимском храме книжку «Закон Божий». Эта книга стоила тогда 70 рублей, а у меня зарплата была 120 рублей. Так я начал просто петь в храме, на службе.

    А дальше – пригласили петь на клиросе.

    У батюшки первое благословение брал, очень переживал, думал, как бы что не перепутать. Но рад был очень, что пою на клиросе, с нетерпением ждал воскресенья.

    А меня в то время выбрали председателем профкома колхоза. И многие из моей деревни тоже в храм ходили – я же все-таки старался от них скрываться. Зайду в храм и быстро на клирос поднимусь. Односельчане меня видели, но им было неудобно спрашивать, я это или не я.

    А потом настоятель отец Владимир предложил ехать к Владыке брать благословение на священническую хиротонию. Я еще даже маме не сказал, что на клиросе пою, а тут уже хиротония!

    Говорю ей: «Знаешь, мам, я вот на клиросе пою...»

    Она: «А мне ж все говорят, что видели тебя в храме, мол, поешь ты на клиросе! А я им все отвечаю: “Не он это, не он!.. “»

    Приехали к Владыке, он благословил увольняться из колхоза. В трудовой книжке отметка стоит «Переведен в Казанскую Богородицкую церковь» и печать колхозная.

    «Там все – мои родственники»

    Какое было первое послушание?

    – Рукоположили во диакона, через месяц уже во священника. Это, конечно, очень скоро, очень быстро. Я был молодой, ничего не знал, не понимал. Назначили настоятелем Петропавловской церкви в селе Красный Ключ. Я ехал туда – просто слезы на глаза наворачивались. На месте стоял деревянный сруб, все прихожане – «полтора человека», спеть некому. Подходит ко мне как-то женщина: «Батюшка, можно я к вам в храм пойду песни петь?» Я говорю: «У нас в церкви не песни поют, а молитвы». Разумеется, не взял ее с таким настроем... А потом понимаю, что, действительно, петь некому, пошел к ней, она на торговом предприятии работала. Прихожу: «Петь пойдешь в храм?» Она говорит: «Батюшка, да как муж скажет...» В итоге Татьяна (так ее зовут) с этого предприятия уволилась, вот уже 25 лет в церкви на клиросе поет.

    Вам еще нужно было храм восстанавливать?

    – Да. Сруб просто стоял – без окон, без дверей. А я к строительству никогда не имел никакого отношения. Потихоньку стал односельчан звать то полы сделать, то крышу. Всем миром делали. Кто бульдозер даст, кто машину, кто трактор. У меня было чувство, что там все мои родственники.
    То есть все помогали, негативного отношения к Церкви не было? Это же все люди с советским воспитанием!

    Да, как ни странно, не было. Ничего подобного. Все дружно помогали, и такой красивый храм, в конце концов, построили!

    Ответ отца Наума

    Как в Вашей жизни стала появляться мысль о монашестве?

    – Когда я еще в Мелеузе на клиросе пел, прихожане часто подходили ко мне, говорили: «Тебе надо монахом быть». А я даже не знал, кто они, эти монахи. Рукоположили меня во священники, принял я целибат. Планировал постриг принять. Надо было все маме как-то объяснить, она ведь не понимала всех этих тонкостей. Я ей пробовал намекать, что, мол, нет настроя жениться и вообще нельзя мне, уже рукоположен. Она меня не хотела слушать, это вызывало у нее резкий протест, возмущение! Я тебе, мол, уже и невесту нашла. Даже не знал, что делать... Но потом потихоньку градус ее негодования становился все меньше, а как-то раз она даже сказала: «Из троих сыновей (двое семейные) надежда есть только на того, что выбрал церковный путь», – подразумевая, что у меня все правильно сложится, без ненужных проблем и перипетий.

    Мамы это сердцем чувствуют.

    – Самое интересное, что в итоге всех ее жизненных перипетий я ее постриг в монашество с именем Феодора. А ведь когда-то она говорила, что боится монахов. Папа тоже воцерковился, исповедовался, причащался. А братья мой монашеский выбор приняли сразу, даже разговоров никаких не было.

    Еще был памятный случай, связанный с этим моим выбором. В 1991 году, еще до моей диаконской хиротонии и тем более пострига, мы с мелеузской делегацией приехали в Москву на перенесение мощей преподобного Серафима Саровского из Елоховского собора в Дивеево. Раз прибыли в столицу, решили заехать в Лавру к архимандриту Науму. А у него, как известно, всегда было много посетителей. В первый день не попали, на второй настоятель нашей церкви отец Владимир все же к нему пробрался и спрашивает: «Отец Наум, подскажите, что делать моему послушнику, – может, ему жениться?» Отец Наум отвечает: «Пусть женится, вот тут девушка есть, как раз замуж хочет». «А он вот не хочет жениться». – «Пусть учиться идет». – «А может, ему монашество принять?» – «Пусть принимает, если желание есть». Таков был ответ отца Наума. Конечно, я больше растерялся от его слов, потому что проблема-то осталась. А жили мы в столице у схимонахини Антонии, так вот мы к ней приезжаем из Лавры, а она мне говорит: «Примешь ты священнический сан, потом постриг в 30 лет. Родители будут против, но ты им скажешь, что они народили плоть, которая будет молиться за них. И поставь свечку перед иконой Богородицы «Скоропослушница» – Божия Матерь управит твои дела». Еще что-то говорила, но я тогда растерялся, не запомнил всего.

    Ее слова сбылись?

    – Да, все так и было потом. Принял сан, в монашество постригся без 2-х месяцев в 30 лет. Родители, как я рассказывал, действительно были против. Думаю, схимонахиня Антония была человеком от Бога. Хотя тогда, в 91-м, я вообще не знал ее, мне даже слова ее напомнили много позже другие люди, свидетели того разговора.

    «А ты чего мясо ешь?»

    Но даже после всех этих событий сомнения в выборе оставались?

    Сомнения были, конечно. Как-то владыка Никон приехал ко мне в храм в Красном Ключе, спрашивает: «Когда думаешь постригаться?» А я: «Не знаю, дайте, пожалуйста, подумать года два». Год прошел, опять спрашивает, а я еще времени прошу на размышления. Чувствую, что сердце в нерешительности, в переживании. Но при этом я уже приготовил себе четки, клобук, мантию, но никому никакого ответа не давал. А потом Владыка сам мне говорит: «Приезжай в епархию 16 августа, будешь постригаться». Это я воспринял как благословение свыше. Точная дата назначена.

    Как готовились к постригу? Усилили пост, молитву?

    – Есть мясо я перестал почти сразу после хиротонии. Как-то на общей трапезе в епархии накладываю себе колбаски, а мне один монах – отец Игнатий – говорит: «А ты чего мясо ешь? Тебе ж все равно постриг принимать рано или поздно». С тех пор я от мяса отказался.
    У нас монастырей в то время в епархии не было вообще. Но меня тянуло именно к монастырской жизни. Я и в деревне, в Красном Ключе, готовился к созданию будущего монастыря, мне даже несколько пустующих домиков пожертвовали.

    Вагончик и баня

    Но постепенно Промысл Божий направлял Вас в сторону «Святых кустиков».

    – Да. Одна бабушка из деревни Ежовка подарила мне книгу об этой обители. Прочитав, я уже не мог жить, как прежде – меня просто потянуло на это место. Я, естественно, приехал сюда. Тут поле да лес, пустынь. Но мне просто находиться здесь было приятно, благодатно.

    На приходе я объявил о том, что на праздник Вознесения Господня здесь, в «Святых кустиках», будут совершаться богослужения. Много народу приезжало и до сих пор приезжает в этот день сюда.
    Даже не думая, что здесь будет когда-нибудь монастырь, начал собирать разные сведения о бывшей обители. А бабушка, которая когда-то меня на клирос позвала петь, оказывается, окончила школу при этом Успенском монастыре, и у нее сохранились разные фотографии, документы, рассказывающие историю тех давних лет.

    Однажды встретил здесь, в «Святых кустиках», одну бабушку из Красноуральска. Мы планировали вместе поехать приложиться к мощам Симеона Верхотурского. Поехать не получилось, но она мне прислала письмо, рассказала, что ей приснился сон, будто служу я среди лесов, среди холмов, во «Святых кустиках». Это было удивительно. Так постепенно я стал окончательно понимать, что жизнь моя связана именно с этим местом.

    А в Уфе в это время возобновили Успенский мужской монастырь. С приходов собрали 7–8 монахов, но самой общины не сложилось, монастырской жизни не было. Меня туда определили экономом, а потом «Святые кустики» стали скитом этой обители, а я – его начальником. Женатый священник сюда бы вряд ли пошел – все-таки это пустынь. А я с радостью согласился, мне хотелось настоящей монашеской жизни.

    Как зарождался монастырь? С чего все началось?

    – С вагончика, в нем жил летом. А зимовал в деревянной бане – хоть и маленькая, но собрать легко, протопить не проблема. Жители окрестностей дали и коров, и лошадей. Первое время молился тоже в вагончике. Но у нас климат суровый, зимой холодно, на молитве просто замерзали.

    Первые благодетели меня спросили, чего требуется нашей молодой обители. Мне просить было неудобно. Я попросил пару мешков муки и крышу покрыть железом. А они: «Служи-ка ты лучше, отец, молебен на начало всякого доброго дела». Так началась масштабная стройка на этом месте. 13 единиц приехало сюда, гора просто гудела.

    Первые мои помощницы были, естественно, бабушки, и я им благодарен за все их труды. Но когда было принято решение открыть здесь мужской монастырь, стало понятно, что женщинам здесь уже не место. И приходилось со всеми помощницами расставаться.

    И как они встретили новость о том, что им надо уйти?

    – По-разному. Большинство не хотело уходить, а были и те, кого приходилось убеждать на протяжении долгого времени. Просто им здесь нравилось. Кроме того, они думали, что в будущем здесь будет организована женская обитель. Но организовали мужскую. Причем в другие женские монастыри никто уходить не хотел. Но порядок есть порядок. Сейчас в монастыре из женщин никто не трудится.
    А как шло «строительство» монастырской братии?

    «Строительство» началось с моего смирения. Люди должны были захотеть разделить со мной тяготы этой жизни, остаться здесь, в монастыре, без комфортных условий. Поэтому я должен был смиряться больше, чем они, приходилось с терпением и пониманием относиться к приходящим трудникам и братиям. Только примером собственного смирения можно зародить монашескую жизнь, показателем истинности которой является любовь между братией. Административными методами ее не построить.
    Поначалу разные люди сюда приходили, даже бывшие заключенные. Они по своей культуре, образу мыслей были далеки от Церкви, тем более от монашества. Я хоть и называл их «братией», но чувствовал, что желаемого единства духа нет. И опоры на них не было – они были временными людьми.
    Постепенно стали приходить люди, действительно ищущие спасения.
    «Лучше один раз увидеть»

    Как Вы устраивали этот порядок, ведь Вы же ни в каком монастыре до этого не жили, практическая сторона устройства Вам была неизвестна?

    – Да, не жил и опытно ничего этого не знал. Но я читал книги, в основном древних Отцов: «Добротолюбие», преподобного Феодора Студита.

    Но, самое главное, я на Афон начал ездить, там монашеская традиция не прерывалась, поэтому я надеялся увидеть то, о чем пишут Отцы, своими глазами. Более того, я почти всю свою братию туда свозил, чтобы они сами увидели эту нетронутую монашескую жизнь, впитали в себя этот дух. Потому что как им объяснить на словах, какую жизнь мы хотим построить в нашей обители? Лучше один раз увидеть. Я на Святой Горе начал примечать все «мелочи»: во сколько братия встает, как идет на молитву, как себя ведет с паломниками, как проходит трапеза, сколько длятся монастырские послушания. Все это было важно.

    Вы уже относительно долгое время управляете обителью. Какие уроки Вы извлекли из этих лет игуменства?

    – Нужно не забывать, с какой целью мы приходим в монастырь. В первую очередь, заботиться об исполнении монашеских обетов и не спешить. Особенно с постригами. В уставе написано, что искус должен быть 3 года. Значит, так оно и должно быть. Торопиться с монашеством, искусственно «ускорять» это решение – просто недопустимо. Человек должен созреть, а монах должен созревать в стенах монастыря.

    У нас монашество все еще очень слабое. Из мира люди приходят искалеченные грехом, буквально доползают до монастырских ворот. Не успеет человек прийти в себя, познать устроение собственной души, как на него налагают чрезмерный груз хозяйственных попечений. Еще хуже, если монах вынужден выходить за стены монастыря и идти в мир. Его «загружать» многочисленными задачами внешнего характера пока преждевременно. В город его нельзя пускать: там на него обрушится лавина искушений, справиться с которыми ему не под силу.

    У Вас по сравнению со многими другими монастырями достаточно строгий устав относительно пребывания женщин в обители...

    – Уверен, что это правильно. В мужском монастыре все должны делать сами насельники. Что это за монашество, если за монахов все делают «мамочки»? Как иноков воспитывать? При всем уважении вынужден признать, что женщины вносят свой дух в мужскую монашескую семью. От этого надо сохранять обитель, поэтому у нас ни на кухне, ни в «прачечной» никаких помощниц нет. Свой дух, свою атмосферу мы стараемся оберегать.

    «Неужели обратно?»

    По поводу хозяйства. Какую тут стратегию выбрать: больше производств, если средства позволяют, или меньше?

    – Никакой специальной стратегии нет. Она и не должна быть у монахов, это не его, монаха, дело – экономические стратегии вырабатывать. Главное – молиться. Господь Сам даст, сколько тебе надо, Сам вложит тебе в сердце нужную мысль. Труд важен, но он лишь одно из средств к воспитанию души. Все силы, все свежие силы нужно отдавать Богу. И «Той тя препитает». А монахи – они как птицы Небесные. Какие у них попечения?

    Монастырь и мир – какой Вы видите «формулу» их взаимодействия?

    – Сейчас этот вопрос вдруг стал проблемой, обсуждают его часто. На Афоне, например, я не вижу, чтобы это было проблемой. На Святой Горе монахи занимаются главным делом – прославлением Господа своей евангельской жизнью. Мир сам приходит к ним и учится у них воплощению христианских идеалов. А монахи эту жизнь являют во всем своем облике: в одежде, в походке, в интонациях голоса. Миряне видят это и «вкушают» монастырский дух. Получать духовную пользу паломники должны через участие в монастырских службах, Таинствах исповеди и Причастия от Самого Господа. В этом я и вижу главное направление взаимодействия с миром. Мы же, монахи, от мира отреклись. Неужели нам обратно в мир возвращаться?

    Источник: monasterium.ru

    • 21 Июн 2016 16:42
    • от monves
  25. Чтобы быть с Богом

    Многие привыкли, что для Бога у нас отведено определенное время и место: воскресное утро в храме, время молитвы перед иконами дома, минуты чтения душеполезной литературы или размышлений о Господе. Но правильно ли полагать границы духовной составляющей своей жизни? Как освятить свой быт в его повседневности, который включает и работу, и уборку, и поход за покупками, и отдых? Публикуемая беседа с архимандритом Андреем (Конаносом) посвящена раскрытию темы присутствия Божия в обыденной жизни человека.

    Наша повседневность не мешает нам чувствовать Господа, достаточно иметь только чистую и спокойную совесть, спокойствие в сердце, достаточно иметь благословение Христа в повседневной жизни. Вот ты порядочный человек, порядочная мать, которая работает на дому или в офисе, или на другой работе. Мать, которая каждый день готовит кушать, моет пол, моет посуду, подметает – не обвиненная Богом. Господь создал тебя с удивительной и превосходной целью – познать Христа, Который любит всех великих святых, и Он хочет, чтобы и ты полюбил(а) Его. Господь, Который проходит через закрытые двери, не испытывает никаких трудностей, чтобы найти тебя там, где ты находишься, – на кухне, во время стирки, вязания, уборки квартиры, похода за покупками, и здесь находится Христос, среди нас, в нашей повседневной жизни.

    Родители своих детей, работающие почтенно и искренно, ожидая чего-то лучшего, но не зная чего именно, хотят почувствовать что-то хорошее и подсознательно ищут Христа, Который удовлетворяет все благородные желания честного человека. Эти люди тоже могут почувствовать Христа, и это нечто уникальное, что делает нашу жизнь значимой. Эта жизнь ценна, когда мы хоть немного почувствуем Христа, узнаем Его и ощутим Его.

    Архимандрит Софроний (Сахаров) был учеником св. Силуана Афонского, его агиограф говорит, что когда он был в русском Свято-Пантелеимоновом монастыре на Афоне, его духовник сказал ему, чтобы он выучил греческий язык, чтобы отвечать на письма греческого правительства, грекам, которые писали в монастырь, потому что там все говорили по-русски. Отец Софроний очень любил молиться, чувствовал Господа, ощущал Его и сказал своему духовнику:

    – Батюшка, если необходимо выучить греческий язык, я должен иметь словари, чтобы читать, чтобы изучать грамматику, но это отнимает время, и я боюсь, что у меня не останется времени для молитвы, я потеряю Христа из-за того, что вы простите меня сделать. Если это возможно, могу ли я этого избежать?

    – Нет, дитя мое, – ответил его духовник, – ты сделаешь то, что я говорю. Ты выучишь греческий язык и увидишь, что если ты сделаешь это со смирением, любовью, послушанием и доверием, как говорит св. ап. Павел, – как будто, ты делаешь это для Господа, как будто ты делаешь это для Самого Христа, тогда почувствуешь Христа в том, что ты делаешь.

    Архимандрит Софроний проявил послушание и перестал читать книги «Добротолюбия», постоянно молиться с четками, как до сих пор он это делал. И он стал читать книги по изучению греческого языка, учить глаголы, делать упражнения по синтаксису, по грамматике. И хотя он думал, что не почувствует Христа и что потеряет то драгоценное чувство, которое имел в своей душе, случилось обратное – его душа наполнилась еще большей любовью к Христу, и он очень явственно почувствовал Господа рядом с собой.

    Таким образом, повседневность не является препятствием для того, чтобы Христос мог войти в твою жизнь. Не является препятствием то, что ты ученик, студент, рабочий, служащий, работаешь в супермаркете или в любом другом месте, даже если у тебя есть внешние раздражители. Ничего тебе не мешает – звуки, шум, автомобили, движение. Однако в твоей душе есть таинственное пространство, очень тихое, совсем бесшумное, куда не может долететь ни один звук из этого мира, только сильный ветер Утешителя, Духа Святого, этот голос Святого Духа, который можно услышать даже в очень шумных Афинах, – в твоей душе есть пространство, которое предназначено только для Христа, и если Христос увидит, что ты готов, скромен, почтенно трудишься, Он придет и найдет тебя. Даже если ты не делаешь чисто духовных вещей – это очень большое заблуждение, которое определенно царит в нашей христианской жизни, думать, что наш Господь близок к нам только в духовных вопросах. Говоря другими словами, два часа на воскресной Литургии или один час, когда все мы в храме, несколько минут во время утренних и вечерних молитв, минуты чтения чего-то духовного, – и этим все заканчивается. Это ошибка. Бог присутствует в нашей жизни не только в строго определенное время. Что значит духовная жизнь? Это жизнь, которая наполняется благодатью Святого Духа. Означает ли это, что Святой Дух делает благодатной жизнь человека только в редкие моменты? Нет.

    Ты разделил свою жизнь на части и говоришь:

    – Эта часть принадлежит Богу. Эта часть – работе, эта часть – еде, эта часть – сну, а вот эта часть – уборке в квартире.

    Это напоминает мне ребенка, который играл в школьном дворе, и иногда говорил непристойные слова.

    Я сказал ему:

    – Послушай себя! То, что ты говоришь, является неформальной лексикой.

    – А-а-а, батюшка, – ответил он, – сейчас мы не на уроке вероучения! Сейчас мы играем!

    Я возразил ему:

    – Ты ошибаешься.

    Это ошибка, если ты не веришь, что Христос может войти туда, где ты занимаешься спортом или где ты играешь со своими друзьями, или туда, где ты работаешь. Он везде, где ты находишься, – в спальне, на кухне... Можешь ли ты представить себе Господа, Который будет отсутствовать хоть даже мгновение твоей жизни? Неужели ты веришь в Христа, Который не входит в твою жизнь в ее повседневности? Туда, где ты находишься со своими детьми, со своим мужем, вне зависимости от того, что ты делаешь. Получается, ты разделил свою жизнь на хорошие и плохие периоды, на достойное и недостойное время? Христос всегда должен отсутствовать, если ты делаешь что-то греховное, и ты всегда должен избегать грешить, но если то, что ты делаешь, не является плохим и греховным, тогда неправильно отдалять Господа от этих моментов жизни.

    Мы отстранили Христа от своей жизни, мы считаем, что о духовных вещах можно говорить только тогда, когда мы говорим по богословским вопросам. Но духовно может говорить какой-либо духовник, ничего о Боге и не говоря, а говоря о других вещах, и во всех его словах, его шутках ощущается присутствие Христа. Поразительно то, что старцы и святые, которые жили в прошлом веке – старец Порфирий, старец Иаков, старец Паисий, – не говорили все время только о Господе, они удивительно шутили, говорили на темы связанные с повседневностью, с историей, с актуальными новостями, и при всем этом ощущалось присутствие Господа, Христа. Это такое величие – Господь входит в нашу повседневную жизнь.

    Все становится духовным и святым в свете благодати Святого Духа. Дух Святой наполняет всю Вселенную, все имеет свое бытие и существует, потому что Святой Дух живо его орошает благодатью и поддерживает, даже игры ребенка. Когда играет ребенок, Бог защищает его, и это движение ребенка не только игра, но и духовное движение, в этом тоже благодать Святого Духа. Молитва – это прямая связь с Богом, и что бы ты ни делал, можешь иметь в себе Божью благодать. Когда ты ведешь машину, разве ты не живешь духовной жизнью? Живешь, потому что ты это делаешь со страхом Божиим, – не только чтобы принести деньги в свой дом. Это ли не любовь, это ли не смирение? Разумеется, это и то и другое. А где есть смирение, не привлекается ли Божья благодать? Все это связано с благодатью и освящено.

    Мы должны перестать свою жизнь делить на части, говоря: «Сейчас я принадлежу Христу, а позже буду принадлежать мирской жизни». Это ошибка. Некоторые люди возвращаются из церкви, снимают с себя праздничную одежду, одевают повседневную, моют машину, начинают жить другой жизнью и думать, что так как Св. Литургия закончилась, то можно материться, произносить грязные шутки, говорить без благоговения и уважения с другими. Раз я не в храме, то можно позволить себе больше! Тем не менее, и твой дом, и твой автомобиль, и твоя комната могут стать храмом. Пусть наша жизнь не напоминает рынок, где продается куча всевозможных вещей, и лишь где-то в закоулке сидит женщина, которая продает ладан. Среди всех этих вещей есть кто-то, кто продает немного ладана. Так мы думаем и о нашей жизни, так мы думаем и о Церкви. Будто церковь можно поставить в каком-нибудь закоулке в нашей жизни посреди мирского хаоса и отыскать ее там при необходимости. Нет. Церковь во всем, она то, что орошает благодатью все мои личностные проявления, все мои дела, политику, историю, искусство… Во всем может вместиться Христос.

    Можно видеть Христа, читая грамматику, как это делал о. Софроний, а кто-то может почувствовать Христа в своем огороде, копая землю. Тогда душа человека смиряется и помнит, что он взят из праха земного, и в этом прахе он видит творческое дыхание, которое Бог вложил в него, и каждая вещь может увести или привести к Богу. То есть если ты искренен, то все, что тебя окружает, может возвести к Богу. Но только если человек имеет искреннее желание, подлинное стремление, настоящий поиск Бога, тогда Христос придет и найдет его, что бы он ни делал. Христос найдет тебя. Разве ты не веришь во Христа? Если у тебя нет веры, но есть небольшое благорасположение, попроси Его, чтобы Он пришел и нашел тебя. И Он придет. Ищи Христа, Его присутствия и скажи ему: «Господи, я слышал, что Ты есть, слышал о Тебе, я не могу почувствовать Тебя. Я не верю в Тебя, но я хочу, чтобы Ты нашел меня. Я этого не могу сделать, но Ты можешь. Ты должен прийти! Как я могу понять Бога, как мой ограниченный разум может постичь бесконечного Бога, как моя душа может чувствовать Христа, Который над всем тем, о чем мы думаем и что делаем».

    Он сделал первый шаг. Он возлюбил нас. Теперь нам надо сделать ответный шаг. Ему необходимо найти Свое место в нашей душе. Нам нужно искать жадно, даже искреннее сомнение, возникшее у нас, не должно нам помешать искать Бога, но подвигнуть к еще более активному поиску. Господь – это Личность, Которая избегает людей, научившихся жить с легкостью, с комфортом, склонных искать Бога в своей греховности, но оттуда Бог удаляется.

    - Достаточно одного злого помысла, – говорит преп. Силуан, – чтобы прогнать Христа, одна плохая мысль, ревность, ненависть, неприязнь, презрительный взгляд на другого человека, и это уже прогоняет Христа. Но если у тебя есть настоящая искренность и желание видеть Господа, Он найдет тебя, даже если ты ошибешься, даже если потеряешь немного своей веры, то наступит момент, когда Христос найдет тебя.

    Когда увидишь Христа, когда приобретешь личный опыт богообщения, когда почувствуешь Его прикосновение к твоему сердцу, как чувствуешь прикосновение человека, то убедишься, что то, что ты испытал, не было ложью. Надо иметь благопроизволение, искренно искать Христа, и тогда ты увидишь Его настолько, насколько хочешь, чтобы Он к тебе приблизился. Я не знаю, каким образом Он найдет каждого человека, но это будет настолько великим событием в жизни, связь с Богом будет настолько сильна, что ничего не сможет нас разобщить.

    Если кто-то и скажет тебе, что твой опыт ненастоящий, ты не обратишь внимания на эти слова. Представьте себе двух супругов, которые любят друг друга, и вот приходит кто-то чужой и начинает влагать в их уши слова клеветы друг на друга. Если между супругами есть пламенная любовь, что бы ни говорили другие люди, их слова не касаются сердца. Они воспринимаются как нечто непонятное, чуждое, потому что супруги живут как бы в другом месте, нечто другое проживают – свою любовь, свой эрос, свое счастье, и злые слова людей их не касаются.

    Ответь клеветникам так:

    - Я вас не понимаю. Не понимаю, о чем вы говорите. Я не могу вас убедить. И даже не хочу этого делать, но если вас не убеждают радость и счастье, написанные на моем лице, я больше ничего не могу сделать. Вы должны сами это понять!

    Разумеется, это видение лица Христа, опыт встречи со Христом связан с тем, как мы строим отношения с нашими братьями. То есть мы не можем пройти мимо нашего брата и прийти непосредственно ко Христу. Все зависит от того, каковы наши отношения с людьми – если у тебя хорошие отношения с ближними, и ты любим, дружелюбен, смиренен, снисходителен, не гневаешься, не сердишься, не разговариваешь грубо, то тогда ты реально открываешь путь для Христа, чтобы Он появился в твоей жизни. Поэтому в своих соборных посланиях св. Иоанн Богослов говорит, что человек не может любить Бога и в то же время не любить своего брата, которого видит рядом с собой, не ощущать его, как близкого человека. Бог далек, ты не видишь Его. И как можешь говорить, что имеешь живую веру и любовь к Богу, если не видишь Его, а своего брата, которого видишь, огорчаешь?

    Господь говорит нам, что даже вашей молитвы Я не хочу, если нет спокойствия между вами! Иди и помирись. Не можешь Мне приносить дары, хлеб, свечи, елей в церковь, не подружившись со своим ближним. Если в состоянии вражды хочешь почувствовать Христа, ничего не получится. Бога нельзя купить, за опыт встречи со Христом нельзя заплатить. Господь предпочитает, чтобы мы полюбили друг друга, а затем Он принимает наше служение и является в нашей душе. Поэтому много раз Бог встречается нам в лице обычных людей. Иногда мы видим своего ближнего и в нем чувствуем Христа, через своего ближнего находим ответ, который дает Христос, находим само присутствие Христа.
    Вы знаете случай, когда некая женщина сказала: «Господи, приди, найди меня!»

    Пришли к ней три гостя – три бедных человека, и она закрыла перед ними дверь. А Господь сказал: «Я там был. Я был в этом бедном человеке. И ты закрыла передо Мной дверь».

    А вечером женщина сказала: «Христос не пришел, а обещал, что придет, чтобы найти меня!»

    Господь является в лице людей, которые находятся рядом с тобой. Ты не можешь полюбить своего ближнего, а хочешь почувствовать Христа? Это очень трудно сделать. Поэтому св. Силуан, удивительный святой, очень любимый многими христианами, говорит, что любовь к врагам – это то, что дает почувствовать Христа. Люби своего врага, и все! Если любишь своего врага, то обязательно увидишь Христа! Самое совершенное – это не иметь врагов. Если мы хорошо подумаем, то увидим, что не существует врага. Единственные враги – это дьявол и наше эгоистичное «я». Никто нам не враг. Бог позволяет разным людям приходить в нашу жизнь, беспокоить нас, чтобы помочь нам понять, что они не виноваты, а виноваты мы. Это мы злые, и мы задумываем месть, начинаем ненавидеть, завидовать. А ведь плохих людей нет.

    Итак, когда научишься любить своего брата, то и почувствуешь Христа, и это очень прекрасно и хорошо. Многие люди чувствуют Христа, но особенно те, кто испытывает боль. Те, кто испытал огромную, сильную боль. Боль – это когда у тебя болит зуб, когда у тебя болит голова, когда у тебя от боли голова кружится, когда ты страдаешь от бессонницы, когда ты не можешь уснуть, когда у тебя обнаружили какую-то болезнь, когда ты страдаешь болезнью почек, когда тебе регулярно делают уколы, когда ты часто ходишь в больницу. Боль – это химиотерапия, лучевая терапия, трудная беременность, когда женщина в течение нескольких месяцев остается прикованной к постели и почти неподвижной. Боль – это паралич… если мы все это смирено примем. Все испытывают боль, нет человека, который бы не чувствовал боли, но не все видят Христа, потому что боль не дает плода. Если не примешь этот дар Божий со смирением, он будет бесплоден. Если ты испытываешь боль, но ворчишь и говоришь: «Почему я должен это терпеть?!», – не сможешь увидеть Христа.

    Никто не сказал, что все, кто испытывают боль, спасутся, но те, кто испытывают боль со смирением, как подобает отвечать Господу на его дары, только такие люди через боль увидят Бога. Боль дает знание, божественное просветление и божественный опыт. Много раз Сам Господь, Пресвятая Богородица и Ангелы являлись людям, которые испытали боль, которых оклеветали, которые лежали в больницах, в реанимации, таким людям во время боли являлись святые и Сам Господь. Ибо Он видит, что ты беспомощен, безутешен, и приходит тебя утешить Тот, Кто является Утешителем. Утешитель – это не только Святой Дух, Утешитель – это Господь Иисус Христос и Бог Отец, вся Троица – это Утешитель, и Он утешает нас. Один человек в своей агонии боли увидел своего духовника, который преобразился и стал как Христос. Об этом пишет св. Силуан, это произошло на Святой горе Афон – он увидел своего духовника, который стал Христом, а другой человек увидел священника во время Литургии, который уже не выглядел как батюшка, но как Христос. Эти два примера более естественные, то есть увидев чудо, узрев Христа во время Литургии, можно сказать: «Ну да, я понятно». Но вот увидеть Христа в отделении интенсивной терапии, в больнице, где все тебя бросили и ты сейчас один в больничной палате, – это впечатляющее чудо, это парадокс, которого не ждешь, это удивительно и очень утешительно.
    Одна монахиня реально увидела Христа в Св. Причастии, то есть почувствовала Христа, и старец Паисий сказал о ней: «Она определенно скрывает какую-то боль».

    Он вызвал ее и прямо сказал ей: «Расскажи мне о себе!»

    Она рассказала ему о некоторых своих проблемах, которые были у нее дома с родителями, причинявшими ей боль. Но она не огрызалась им, никого не обвиняла, проявляла огромное терпение днем и ночью, и лишь спустя годы ее родители умерли. Старец Паисий сказал: «Теперь я понял. Потому она и почувствовала Христа, что согласилась испытывать боль. Она переносила боль без протеста. Боль дает Божие знание».

    Сейчас мы теоретизируем. Но Господь и через слова людей может сделать плавную перемену в нас. Человек только начнет подозревать, что что-то происходит у него внутри. Я даю тебе маленький намек, приоткрываю тайну чудес и присутствия Христа. А ищет тебя Он, чтобы ты увидел, чтобы ты насытился, чтобы ты употребил не то малое, что дают чьи-то слова, а изобилие, бесконечность, которые дает тебе Христос. Приближение к Христу происходит внезапно, там, где не ожидаешь. Нельзя поставить границы для Бога и сказать: «Сейчас я хочу это сделать и почувствую Тебя, хочу, чтобы Ты пришел, хочу, чтобы Ты явился мне!»

    Нет. Господь является неожиданно, не существует способа, тактики, метода, что вот ты достигнешь пяти уровней, и Он явится тебе. Как учат философские и парарелигиозные движения – йога, буддизм, где существуют разные уровни – первый, второй и т.д., а на пятом уровне ты достигаешь своего просветления. В Церкви нет ничего подобного. Божию благодать нельзя поставить в определенные рамки, Христа нельзя ограничить каким-либо пределом, Он приходит внезапно, как говорит преп. Исаак Сирин. Ничего не предопределено, нельзя предсказать появление Бога. Где не ожидаешь, там и приходит Христос, когда начинаешь отчаиваться, Господь неожиданно является и удивляет тебя.

    Вспоминаю, что на Святой Горе какой-то подвижник сказал мне:

    – Особенно в последние три года я потерял чувство Бога, не чувствую Христа. Раньше я чувствовал Его. Как Он внезапно явился мне, так внезапно Господь решил бросить меня. Почему? Чтобы научить Его любить, не позволяя мне почувствовать Его присутствие, любить Его с верой, просто верить. Хотя я подвизаюсь, но не чувствую многие вещи, с высохшей душой, которая похожа на пустыню, на Сахару, которая находится здесь, где я живу, на Святой Горе Афон. Я подвизаюсь, но не имею ни одной слезинки, молюсь и чувствую, что Господь не дает того, что давал мне, но Он Бог, я не могу поставить Бога в свои рамки. Если захочет и когда захочет, Он придет. Спустя время снова вернется этот дар Божий, но я вел ту же борьбу – Господь знает, что чувствует каждый человек.

    Кто-то соблюдает строгий пост и ничего не чувствует, другой может есть скоромную пищу и хвалить Бога, пить и спать, и Бог дает ему откровенную любовь. Св. Дух дует куда хочет, Святой Дух, благодать Христова и присутствие Его бывает там, где Он Сам захочет.

    Когда мы почувствуем Бога, то поймем Его и не будем спрашивать, есть ли Христос, потому что мы лично Его почувствуем и уже не будем задаваться вопросом: «Действительно ли Он существует?»

    Никто не спрашивает о своей матери: «Существует ли моя мама? Это ли моя мать? Действительно ли она моя мама?» Человек это чувствует, имеет внутреннюю убежденность в себе, чувствует при прикосновении, что это мать. Это его отец, его братья, его дом. Когда Христос станет нашим домом, станет нашим пространством, нашим Другом, нашим Господом и Богом, тогда недоумения исчезнут, ​​и на их место придет огромное удивление. Наступит бесконечное славословие, мы почувствуем Господа и обрадуемся, что в большом городе, среди суматохи, среди автомобилей, среди работы, среди нашей повседневной жизни мы проживаем вечное, абсолютное, совершенное, превосходное, и тогда мы поймем, почему Бог привел нас в этот мир – именно для того, чтобы мы познали и полюбили Его. Нет никакой другой причины, чтобы жить 90-100 лет в этом мире, все другие причины являются вспомогательными способами, чтобы привести нас к этой конечной цели. Если хотите убедиться в истинности того, о чем я говорю, посмотрите, как долго продолжается все то, что мы выбираем своей целью? В какой-то момент все заканчивается. Но только Христос и Его любовь никогда не заканчиваются, потому что Он является Целью, Абсолютным Благом, Совершенным Даром. Пусть Бог даст нам этот Дар, давайте протянем руки, чтобы получить этот Дар, и пусть наши руки будут настолько чистыми и настолько пустыми, чтобы этот Дар мог их заполнить, и мы могли правильно удержать Его, почтить Его и отдать миру, всем людям, с любовью. Пресвятая Богородица сказала старцу Партению в видении, что стать монахом означает освятить себя ради всего мира, стать святым. Что означает святой? – Посвященный Христу. Что бы ты ни делал, чувствовать Христа для твоего бесконечного счастья и благословения всему миру. Когда ты свят, когда ты чувствуешь Христа, ты помогаешь себе, но также ты являешься великим благословением миру, большим даром на земле, помогаешь всем невидимым и видимым образом, делая то, что Бог призывает тебя делать в своей жизни...

    Перевод с болгарского – магистр богословия Виталий Чеботар.

    Источник: bogoslov.ru/pravoslavie.bg

    • 16 Июн 2016 13:55
    • от monves