Перейти к содержимому

Результаты поиска

Найдено 21 результатов с тегом любовь

По типу контента

По секции

Сортировать                 Порядок  
  1. Наставление новоначальным сестрам (1 часть)

    Монашество — это лучшее, что Бог может дать человеку

    Батюшка: Вся жизнь еще впереди, и можно искать земного жениха, а можно пойти к Жениху Небесному. Это очень серьезный выбор. Его нельзя делать скоропалительно.

    Мы понимаем, что сегодня не можем соответствовать словам Господа: отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф. 16: 24). Но это не повод к унынию и к тому, чтобы брести, куда захочется. Все-таки у нас есть возможность не терять Бога и потихонечку готовиться к моменту, когда душа поверит в свое бессмертие и любовь Божию. То, что ты проживаешь, и сегодня кажется невыносимым, неприемлемым — на самом деле единственное, что ты имеешь, и большего ты не сможешь.

    Поэтому хотелось бы, чтобы сестры поделились своими мыслями, своим маленьким опытом. Ведь есть и Божие, есть и красивые моменты, когда человек забывает о себе и живет для других, — тогда получается настоящая жизнь. Эти эпизоды не часты. К сожалению, иногда человек становится не способным увидеть их, потому что фон серости, повседневности, рутины перекрывает все. Не хотелось бы, чтобы наш монастырь превратился в музей восковых фигур. Надо бороться, чтобы сестра была живой, а не мертвой. Мертвые пусть хоронят своих мертвецов, а у Бога все живы. Поэтому, чтобы сестры быстрее разобрались, что такое хорошо и что такое плохо, мы должны им помочь и поделиться своим опытом. Хотелось бы, чтобы мы воспитывались на правильных образцах. Сегодня все ждут чуда какого-то, потрясений, откровений. Это в корне неправильный ориентир, который ни к чему хорошему не приведет.

    Навыки у человека сохраняются десятилетиями. Христос пришел, чтобы мы начали новую жизнь, открыли глаза и увидели, что Бог рядом. Для этого нужно успокоиться, прийти в себя. Только в благодарной душе, в душе, которая понимает, что она в руках Божиих, может появиться связь с Богом, которая дает возможность победить естества чин. Плоть и кровь горячатся, и человек не понимает, что он делает и для чего.
    Нам нужно быть внимательными друг к другу, ничего не требовать, а пытаться служить, пусть даже добрым словом или мыслью. И так постепенно, по капельке крови Христовой, реставрировать все ветхое, мертвое, грязное, больное… А еще лучше все снести и начать строить по-новому. Дешевле будет.

    И не надо здесь что-то выдумывать. Есть старшие и есть Господь, который скажет тебе через них, если ты захочешь Его услышать. И не надо путаться. А путаемся мы потому, что не хотим смириться, не хотим принять волю Божию, а настаиваем на своем. И человек мечется, как белка в колесе, теряет силы, время, а внутри пустота. Не хотелось бы, чтобы это было с нашими сестрами. Нужно, чтобы было наполнение, служение. Конечно, без ошибок здесь не обойдется. Но если ничего не делать, то и ошибок не будет.

    Плоть и кровь немощны. В какой-то момент ты чувствуешь, что сил у тебя больше нет, находит уныние. И с этим тоже нужно смириться. Кажется, что все бесполезно, ничего не изменится. Это надо прожить.

    Достойно. Перетерпеть то, что внутри творится, не копаться в этих состояниях — они пройдут, и делать свое дело, пока есть силы. А когда уже нет сил, тогда отдохнуть, но не жаловаться на судьбу. Потому что это значит обвинять Бога в том, что «Он обо мне не заботится». Бог на все смотрит с перспективой. Он есть начало и конец.

    Послушница Ксения: Самая большая ошибка — это жалеть себя. Когда что-то делаешь, а потом перестаешь, то вернуться обратно очень трудно…

    Батюшка: …Ты сам себе опускаешь планку.

    Послушница Ксения: Легче не спускаться с какой-то ступеньки, чем потом снова на нее подниматься. Это чувствуешь постоянно. Мне очень близки монашеские собрания не столько вопросами, которые здесь обсуждаются, сколько тем, что раскрывается отношение сестер друг к другу, стираются стереотипы, мнения...

    Когда, например, человека ругают в школе или еще где-нибудь, то сразу о нем формируется мнение, и ты начинаешь вести себя соответственно, свысока. А тут я вижу красоту в обратном. Сегодня ты слушаешь про будильник, открытую или закрытую форточки, еще про что-нибудь или просто слушаешь о сегодняшнем состоянии сестры, а завтра тебя точно так же выслушают и помогут, и это красиво. И учишься не осуждать, не ставить себя выше.

    Батюшка: Страшно, когда человек ставит себя выше кого-то. Мы приблизительно все абсолютно одинаковые, нам нечем гордиться.

    Послушница Ксения: Хотя это не всегда получается, в целом в этом я вижу большую красоту.

    Батюшка: В мире нет времени говорить о будильниках и о таких как бы кажущихся мелочах, а на самом деле это не мелочи. В мире вообще нет времени говорить с человеком, даже с самым близким, потому что мир задает тот ритм, в котором человек глохнет, слепнет… Страшное дело. Люди становятся чужими: вроде рядом, но абсолютно не понимают и не слышат друг друга. Такое одиночество, пустота! Пустыня образуется в душах людей. Грех опустошает. А мы должны эту пустыню возделывать. Это получится только в том случае, если все мы будем двигаться в одном направлении, вместе. А если разбредемся по разным сторонам, то образуется еще большая и страшная пустыня.

    Монахиня Надежда: Когда я впервые попала на сестрическое собрание, то меня коснулся дух семейной любви. Я смотрела на сестер, батюшку, на их взаимоотношения... Мне хотелось стать частичкой большой семьи. Когда я пришла трудится в трапезную как паломница, то основательных мыслей о монастыре у меня не было. И вот, помню, у батюшки был День ангела, все сестры собрались в трапезной поздравлять, а я дверь приоткрыла и подсматривала, и что-то внутри говорило, что в следующем году я буду в этой семье. Так оно и случилось.

    Хотелось бы пришедшим сестрам пожелать, чтобы они никогда не жалели о своем выборе. Монашество — это самое лучшее, что Бог может дать человеку. Никогда не жалейте о своем выборе и не бойтесь. Если Господь касается сердца, призывает — это самое лучшее, самое верное, что вообще для нас может быть.

    Желаю сестрам, чтобы они понуждали себя посещать церковные службы. Если в начале такая привычка, навык появится, то потом это очень поможет. Вначале мне по благодати Господь давал силы ходить на все службы, и потом это очень помогло. Душа уже просит этой пищи, тянется.

    Батюшка: Нужно себя настроить. Когда я пришел в храм, мне сказали, что даже если вдруг начнешь терять сознание — не бойся, а стой до конца. Действительно, когда человек приходит в храм и ничего не знает, то враг начинает гнать его, вплоть до того, что, кажется, сейчас упадешь, и конец тебе. Надо стоять! Это очень важный момент. Тут вырабатывается навык. И в момент, когда тебе кажется, что все — конец, приходит помощь Божия. А когда этого опыта нет, то человек уйдет, он не будет до конца стоять.

    Монахиня Надежда: С одной стороны, человеку нужно пройти свой путь, испытать, как говорится, на своей шкуре. Одно дело, когда тебе что-то советуют, а другое — самому вляпаться и прожить, чтобы болело. Вот тебе говорят: надо слушаться, а ты понимаешь это по-своему. Тебе кажется, что ты слушаешься, а на самом деле это самообман. И чтобы это понять, нужно время и терпение.

    Надо верить, что если Господь сюда меня привел, то Он меня ведет и потихонечку воспитывает. Ошибки есть всегда, потому что грех живет. Просишь Бога, чтобы это видеть и не коснеть в упрямстве и самомнении. Сестры помогут. Мы живем в общежительном монастыре, поэтому помощь всегда рядом: Господь действует через каждого из нас. Нужно довериться Богу и сказать: «Мое спасение — в Твоих руках».

    Фрагменты монашеского собрания.

    Источник: obitel-minsk.by

    • 06 Апр 2017 12:47
    • от monves
  2. Только любовью исцеляется человек

    Жизнь в Церкви, во Христе – это непрерывное чудо. И не только в том смысле, что в Церкви совершаются исцеления. Одно из главных чудес нашей Церкви состоит в том, что в ней может обрести спасение любой человек. Кто бы ни пришёл в Церковь, ко Христу – разбойник, язычник, бесчестный человек, грешник, – он может обрести новую жизнь, стать святым, апостолом, драгоценным членом тела Христова. Церковь принимает всех в своё лоно и всех освящает и спасает.

    А что значит, что Церковь принимает всех? В первую очередь, это значит, что Сам Христос принимает в Свои объятия всех, каждого человека, пришедшего к Нему, даже самого немощного или опустившегося. И Церковь – это также и все мы. Христос действует вместе с нами и через нас. И то, что Церковь принимает всех, означает, что мы принимаем всех людей, такими, какие они есть. От нас, то есть от нашей любви, расположения, чуткости зависит спасение других людей. Как говорит владыка Афанасий Лимассольский:

    «Церковь – это объятия. Церковь тебя согреет, а не ударит кулаком. И сердце христианина – как сад. Христианин может принять и утешить каждого человека, приблизившегося к нему».

    Вот чем отличается Церковь Христова – в ней каждый человек находит утешение, поддержку, каждый в любви других черпает силы для того, чтобы шествовать по пути спасения.

    Каждая из нас несёт своё служение в Церкви. Кто-то пишет иконы, кто-то строит храмы, кто-то поёт, кто-то следит за чистотой и порядком в храмах. Всё это имеет великую цену. Но у каждой из нас есть ещё одно служение – принимать с любовью всякого человека, помогать ему на духовном пути. В первую очередь мы несём это служение внутри нашего сестринства. Господь собрал нас всех вместе, чтобы мы были друг для друга Церковью. И для каждой из нас очень важна любовь и поддержка других – это помогает нам вести духовную жизнь, идти к Богу. Жизненно важно, чтобы мы постоянно были чутки, внимательны друг ко другу и стремились каждой сестре протянуть руку помощи, согреть словом или взглядом. И самое главное – чтобы каждая из нас принимала всех вокруг такими, какие они есть. Это для нас, можно сказать, вопрос жизни и смерти, вопрос вечного спасения!

    Каждая из нас пришла в Церковь с какими-либо немощами, страстями, внутренними трудностями. И представьте, что могло бы быть, если бы все окружающие относились к нам по всей строгости? Никто бы из нас не спасся! Потому что человека ободряет и даёт ему силы для духовной жизни не строгость, не так называемая справедливость, не упрёки, даже самые как будто бы правильные. Человека ободряет любовь, снисхождение.

    И я хочу вам рассказать об одном сербском подвижнике, как любовь братий помогла ему стать святым. Речь идёт об известном духовнике, старце Фаддее. У него было очень трудное детство, с ним плохо обращались в семье, и он вырос боязливым и очень ранимым. И как он сам потом рассказывал: «Оттого что я очень боялся людей, я долго не мог духовно расти». Так было до того, как он поступил в монастырь Мильково. В монастыре с ним случались разные искушения из-за его телесных немощей, боязливости и рассеянности. Но братия монастыря всё покрывали своей любовью. Вот как он сам рассказывает:

    «В миру меня звали Фомислав. Когда я пришёл в монастырь Мильково, первое моё послушание было на винограднике, я должен был его охранять. Меня мучила сонливость; случилось, что я задремал и не заметил, как воры украли виноград. Просыпаюсь, вижу – нет винограда. Испугался я и в страхе ждал прихода эконома; тот пришёл, всё увидел, но мне ни слова. Ничего не сказал! Весь виноград украден, а он ни слова. На следующий день приходит ко мне и говорит: “Фомушка, батюшка благословил дать тебе новое послушание. Будешь пасти овец и коз на лугу вдоль Моравы”. И так я стал пастухом. Но и тут натворил бед. Мне дали Часослов, чтобы я научился его читать, пока пасу коз и овец. И, читая Часослов, я опять начал засыпать, а когда проснулся, смотрю: где овцы? Осталась только одна старая коза, все остальные куда-то ушли. Вскакиваю, иду искать. А они ушли в поле, проломили ограду и съели всю фасоль у хозяина. Коза, увидев, что я бегу к овцам, бросилась за мной и чуть полностью не развалила забор. Когда хозяин увидел, что наделали овцы и козы, то пошёл в монастырь жаловаться отцу архимандриту. Отец Амвросий попросил эконома возместить ущерб, и на этом всё закончилось. А чтобы кто-то из братии мне что-то сказал? Никто, ничего! Такой была братия нашего монастыря. Всепрощающей любовью стяжалось Небо в земной обители».

    И постепенно, благодаря любви братий, их вниманию, неосуждению, Фомислав, будущий отец Фаддей, обрёл духовные силы, начал подвизаться, меняться. Из болезненного и боязливого юноши он стал подвижником, наставником для многих людей, к нему приезжали за советом люди со всей Сербии. Он стал человеком святой жизни. И в этом ему помогли любовь и неосуждение, которые проявили к нему братия монастыря.

    И для всех христиан жизненно важно принимать каждого ближнего таким, какой он есть: никогда не осуждать ни в мыслях, ни тем более на словах, не упрекать, никаким образом не давать понять другому человеку, что у него есть какой-то недостаток. Будем помнить один духовный закон: чем меньше замечаний, обличений, упрёков, тем больше любви. А где больше любви, там гораздо быстрее исцеляются страсти и стяжеваются добродетели.

    И на самом деле, какой бы человек ни был, он может вести духовную жизнь, преуспевать. Даже человек гневливый, немощный, склонный к унынию, или себялюбивый, или малодушный – любой может преуспеть и стать святым. При одном условии – если окружающие принимают его таким, какой он есть, помогают ему, прощают его немощи, даже не замечают их. Тогда он сам забывает о своих недостатках, понемногу успокаивается и начинает преодолевать свои немощи, возвышаться над собою. Он уже не остаётся таким гневливым или малодушным, но видя большую любовь к нему, начинает меняться.

    Вот как говорит старец Эмилиан о том, как мы призваны относиться к немощному человеку:

    «Не игнорируйте его, как будто у него нет плоти, нервов, сердца, прошлого. Этот человек — ваш брат. Как вы позаботились бы о больном члене вашего тела, так позаботьтесь и о нём, потому что он нуждается в этом больше прочих».

    И эти слова сказаны, в общем-то о всех нас. У всех нас есть нервы, сердце, прошлое. И все мы нуждаемся в том, чтобы нас не игнорировали, а любили, терпели, поддерживали и ободряли.

    Мне хочется привести вам ещё один пример. В одну школу в наших краях назначили директором верующую, очень мудрую женщину. Её предупредили, что в этой школе много трудных детей, и что ей будет тяжело. Но она спокойно ответила: «Все дети трудные. К каждому нужно искать подход». И первое, что она сделала, – это для каждого ребенка в школе постаралась найти интересное дело, чтобы каждый мог раскрыть свои дарования. Например, в школе был один мальчик из неблагополучной семьи, хулиган и двоечник. Его все непрестанно ругали, делали замечания, и он сам о себе думал, что хуже его нет. И он, конечно, всем противился, забросил учёбу, и вёл себя всё хуже и хуже. И вот директор понаблюдала за этим мальчиком и каким-то образом поняла, что у него есть способности к фотографированию. Мальчику выдали фотоаппарат и стали поручать разные съёмки, нужные для школы. Он действительно очень хорошо фотографировал. И на одном из школьных праздников его наградили грамотой и при всех похвалили, аплодировали. Для мальчика это была полная неожиданность, потрясение! И после этого он изменился, начал учиться, мирно общаться с другими детьми. И в этой школе так относились к каждому ребенку, и все дети были там радостные, счастливые, каждый чувствовал себя личностью.

    И подобное отношение нужно каждому человеку – и в миру, и в монастыре. Мы должны так показывать друг другу свою любовь, чтобы ни у кого не было повода думать, будто его не любят, будто он какой-то ущербный. Каждая из нас должна сделать всё, чтобы другие чувствовали душевный комфорт, верили в себя и могли все свои силы устремлять к Богу, к добродетели.

    В наши дни это особенно важно. Современный человек не может духовно преуспевать, если не встречает у других поддержки и любви. Каждый знает это по самому себе. И будем всегда помнить: если нуждаюсь в любви я, то, конечно, нуждаются в ней и все мои ближние. Каждый ближний – это мой член, и я должен его трепетно беречь.

    И на самом деле поддержать друг друга, проявить любовь – совсем не сложно. Как говорил отец Иоанн (Крестьянкин), цветок не нуждается в том, чтобы ты вылил на него целый океан воды. Достаточно одной кружки. Так и человеку часто бывает достаточно улыбки, внимательного, доброго взгляда, одного слова похвалы и благодарности, чтобы он почувствовал радость и прибавление духовных сил. Святая страстотерпица Александра Феодоровна писала в своём дневнике:

    «Милосердие обычно проявляется в мелочах. Маленькие знаки внимания, пустяки; деликатный, не показной уход от всего, что может причинить боль, – это те мелочи, которые создают мир и любовь».

    Действительно, мелочи в наших отношениях друг с другом имеют огромное значение. Например, всем нам бывает приятно, когда сестра при каждой встрече с нами приветливо, открыто улыбается, кланяется, говорит что-то доброе. И у нас есть такие сёстры, которые действительно от сердца рады каждой сестре и стараются каждую поприветствовать живо, с любовью. А есть сёстры, которые ни одного дня не пропускают без того, чтобы кого-нибудь не утешить словом или делом. И вот эти сёстры очень сильно влияют на атмосферу в монастыре. Они распространяют мир, покой, освобождают других от печальных помыслов. Каждая наша встреча друг с другом влияет на всю атмосферу в обители.

    И нам на самом деле так просто показать друг другу любовь, которая живёт в наших сердцах! Хотя бы просто взглянуть приветливо, сказать одно доброе слово. Все мы можем так поступать. И сколько у нас тогда прибавится сил, внутренней свободы! Нас тогда не будут страшить никакие испытания или труды, или искушения. Чего мне бояться в этой жизни, если вокруг меня люди, которые меня любят и поддерживают? Даже если я упаду, меня поднимут, помогут мне. И когда я сама всех люблю, всех принимаю такими, какие они есть, всем сострадаю, то тогда другие не могут причинить мне боль.

    У владыки Афанасия есть такие интересные слова:

    «Если у тебя нет великодушного отношения ко всем людям, к их немощам, то ты попадёшь в ту мельницу, где и сам будешь молоть, и тебя перемелют. И ты не сможешь вынести ни одной жизненной трудности, даже со стороны самого любимого человека. Если мы не имеем милостивого сердца, тогда попадаем в эту мельницу, которая перемелет нас жерновами тягот, разочарований, огорчений, потому что сердце наше не научилось тому духовному благородству, которое рождается от сострадания ко всякому человеку».

    Любовь, благородство, великодушие, снисхождение к каждому человеку совершают в нашей жизни чудо. Они останавливают эту страшную мельницу тягот, разочарований и огорчений. И все мы обретаем покой и гармонию в нашей повседневной жизни, и твёрдо, уверенно, мирно совершаем свой путь к Небесному Царству. Как говорит об этом святитель Николай Сербский:

    «Что такое наша Церковь? Это корабль спасения, который везёт не рабов, а детей Царских в Царство Небесное. Наша Церковь – это совместное путешествие людей свободных и любящих, тех, кто с радостью совершает свой путь вместе с братьями своими. Любящие души радуются спутникам своим, как братьям, как самим себе. Они любят стеснять себя, чтобы дать место другим. Подобно Господу, они горят желанием, чтобы все спаслись. Они смотрят на себя как на малые члены таинственного и великого тела Церкви, глава которой – Христос. И так, в гармонии и радости, путешествуют они, словно стая птиц, в тёплые края – в Царство Божественного света и родительского тепла».

    Источник: sestry.ru

    • 24 Мар 2017 13:25
    • от monves
  3. Игумены и игумении должны быть любящими

    Русская Духовная Миссия (РДМ) была первой официальной организацией от России в Иерусалиме. Императорское православное палестинское общество, консульство появились здесь гораздо позже. С момента образования Миссии, когда Российская империя взяла на себя некоторые обязанности по сохранению святынь на Святой Земле, Иерусалимский Патриарх смог переместиться сюда из Константинополя (в условиях Османской империи в Иерусалиме ему было очень непросто оставаться) и постепенно жизнь самой Иерусалимской Церкви стала налаживаться. Другими словами, Россия защищала интересы Иерусалимской Церкви. Но главным является то, что Русская Духовная Миссия в Иерусалиме – это дверь в Русскую Церковь.

    Ответственность за сохранение и развитие русских участков на Святой Земле лежит на начальнике Миссии – архимандрите Александре (Елисове) <...>

    Отец Александр – настоящий русский богатырь, с огромным опытом дипломатической работы, приобретенным в многолетних заграничных командировках. У него все четко и под контролем. Общение с ним получилось очень интересным и дружелюбным.

    Дыхание «уходящей» Руси

    - Отец Александр, расскажите, пожалуйста, о своем монашеском пути, с чего все начиналось? Как Вы пришли к Богу, как созрело решение избрать монашество?

    - Чтобы получить драгоценный дар веры в самом нежном возрасте, как это случилось со мной, никак не обойтись без влияния окружающих. Еще цел тот дом на ул. Заломова в Нижнем Новгороде, где я проводил детские годы у своей няни Александры Ивановны – глубоко верующей русской православной крестьянки, раскулаченной в лихие годы военного коммунизма.

    В этом доме по принципу знаменитых «советских коммуналок» расселили многих представителей «неблагополучного социального элемента», среди которых бывшие благочестивые купчихи, крестьяне, городская интеллигенция и обыватели и даже представители русского еврейства и мусульман. Словом, те, кого жизнь выкинула на обочину истории. Общаясь с ними, я и ощутил дыхание «уходящей» Руси, которая глубоко запала в мою впечатлительную детскую душу.

    Другим местом детских благочестивых впечатлений был Старый ярморочный собор Нижнего Новгорода, в части которого, как и в доме причта, было создано большое коммунальное поселение, где жила моя бабушка Евдокия Петровна. Это был человек, который «дышал» православной верой. Бабушка стала моим первым катехизатором, объясняла мне содержание сохранившихся в соборе росписей и учила молиться на скульптурные изображения ангелов над соборными окнами.

    До сего дня с внутренним трепетом вспоминаю свои первые сознательные исповеди и Причастие в Высоковской Троицкой церкви, куда мои заботливые бабушки отвозили меня к 1 сентября и на день ангела. Здесь же со временем под руководством истинных пастырей и под влиянием бывших дивеевских сестер, которые несли послушание алтарниц, во мне созрело решение быть священником и учиться в духовной семинарии. От них же я получил рекомендацию для поступления в Московские духовные школы.

    Любовь к монашеству зародилась в моем сердце под покровом Святой Троицы и преподобного Сергия в Троице-Сергиевой лавре, где я провел самые духовно одаренные годы своей юной жизни.

    Я обозначил лишь внешние вехи, но не следует забывать слова Самого Спасителя: «Не вы Меня избрасте, но Аз избрах вас» (Ин. 15, 16).

    - Решение стать монахом созрело у Вас в Троице-Сергиевой лавре. Общались ли Вы с лаврскими старцами?

    - Конечно, перед дьяконской хиротонией я был на исповеди у архимандрита Кирилла (Павлова). Ему я рассказал о своих желаниях, и он дал мне свое благословение на принятие священного сана.

    - Из Вашей биографии известно, что Вы учились за границей. В советское время это было редкостью, как Вам это удалось?

    - Мой путь в Церкви изначально был следованием принципу послушания воле Божией, которая проявлялась через священноначалие и духовных руководителей. Учиться за границей не являлось ни моей волей, ни моим желанием.

    В 1984 году по благословению священноначалия я покинул стены Московской духовной академии, чтобы продолжить образование на богословском факультете в Прешове (Чехословакия). Это государственное учебное заведение, которое призвано готовить кадры для Православной Церкви Чешских Земель и Словакии. В тот год оно было на грани закрытия за неимением минимального количества абитуриентов, а потому приезд иностранных студентов гарантировал неприкосновенность. Там я приобрел важный для жизни опыт общения с унией, имея возможность изучить ее изнутри. А главное, я понял, какое мужество было необходимо православным русинам, которые выстояли в страшных гонениях, дискриминационном давлении со стороны властей, сохранив отеческую веру и родной язык.

    Было интересным знакомство с монастырем в Ладомировой, который был образован после революции почаевскими монахами и отошел к Зарубежной Церкви. Правда, в то время он был превращен в приход, поскольку в силу политических причин монахи в конце войны перебрались за океан, образовав известную православную обитель в Джорданвилле. Я любовался замечательным храмом, а также имел возможность читать множество литературы апологетического содержания, изданной в основанной ими типографии преподобного Иова Почаевского. Эти книги укрепили сотни людей в стоянии за веру православную уже в новейшее время, когда уния весьма укрепилась во время немецко-фашистской оккупации.
    С благодарностью вспоминаю своих профессоров архиепископа Прешовского Николая, впоследствии митрополита Пражского и всей Чехословакии; протоиереев Стефана Пружинского и Павла Алеша.

    - В начале своего монашеского пути Вы несли послушание помощника наместника Свято-Данилова монастыря в Москве по представительской работе. Расскажите об этом времени. В чем заключалась Ваше послушание?

    - Насельником Свято-Даниловой обители я стал в 1987 году. Во время моего пребывания там я нес три послушания: помощник наместника по представительской работе, помощник эконома и референт ответственного секретаря ОВЦС МП.

    То послушание, о котором Вы говорите, касалось, по сути, пастырской духовно-просветительской деятельности. Это было интереснейшее время и в истории Церкви, и в истории страны в целом. Церковь вышла из изоляционного гетто, в обществе стало не страшно открыто проявлять к ней интерес.

    Поэтому, встречаясь по благословению священноначалия порой с весьма высокопоставленными людьми из самых разных областей деятельности, помимо протокольных бесед мне удавалось, отвечая на их вопросы, выстраивать целую апологию Церкви, открывать богословские истины. Могу свидетельствовать, что в большинстве случаев интерес был неподдельный и живой. Души наших соотечественников оживали и открывались благодати и божественной истине.

    Мне посчастливилось трудиться в монастыре рядом с такими колоритными и одаренными людьми, как митрополит Филарет (Вахромеев), архимандрит (ныне митрополит) Тихон (Емельянов), А.С. Буевский, Б.А. Кудинкин.

    14 лет странствий

    - Ваше служение проходило во Франции, в Ливане, Сирии, теперь в Иерусалиме. Где было тяжелее всего? И вообще, есть ли разница для монаха: жить в России или за рубежом?


    - Думаю, что учеба в Чехословакии и стала моим первым опытом зарубежного служения. В конце 1989 года по решению Священного Синода я был назначен на пастырское служение в Корсунскую епархию – настоятелем прихода Святой Троицы в Ванве.

    Это было неоднозначное время. Были живы многие представители старой русской эмиграции, взгляды которых на жизнь и на Церковь разнились и очень часто были диаметрально противоположными. Но уже в то время в эмигрантской среде бытовал анекдот о русском человеке, который, очутившись на необитаемом острове, построил две церкви, а на вопрос «зачем?» отвечал: «В эту я хожу, а в эту не хожу».

    Намечалось сближение, и символом этого стало строительство на моем приходе нового храма, освященного в честь Собора святых новомучеников и исповедников российских. На освящении храма Божественную литургию служили епископ Корсунский Гурий и глава архиепископии русских православных церквей в Западной Европе архиепископ Сергий. И это впервые за многие десятилетия.

    Вспоминаю совместные молитвы перед Курской-Коренной иконой Знамения Божией Матери в храме Воскресения Христова в Медоне, куда мы с прихожанами приезжали с разрешения ныне упокоившегося протоиерея Михаила Арцимовича…

    Вообще, главная отличительная черта зарубежного служения – более активное общение, как на приходе, так и межприходское. Это неформальное общение за чашкой чая, отличающееся искренностью, открытостью, поскольку православная вера сближает людей, особенно на чужбине.

    Эта тенденция продолжилась и в моем служении настоятелем подворья Русской Православной Церкви в Бейруте, куда я был назначен Синодом на рубеже тысячелетий. Уже на Пасху 2000 года представители всех ветвей русского православия молились здесь вместе, что было результатом канонизации царственных страстотерпцев в Соборе святых новомучеников и исповедников Церкви Русской. Именно их я выбрал в качестве покровителей нашего русскоязычного прихода.

    Мы совершали богослужения в храме Бейрутской митрополии Антиохийской Православной Церкви, и общение с этими мужественными людьми, во всех перипетиях истории сохранявших свою веру, стало для меня бесценным опытом.

    Как видим, и в наши дни они являют чудеса стойкости и мученичества за веру Христову, что особенно проявилось в трагических событиях в Сирии, где я продолжил свое служение в 2002–2012 гг. в качестве представителя Патриарха Московского и всея Руси при Патриархе Великой Антиохии и всего Востока.

    После эвакуации из Дамаска Священный Синод определил мне вернуться в Корсунскую епархию, где я был назначен настоятелем Свято-Николаевского собора в Ницце. Мне выпало объединить приход, начать многотрудное дело реставрации собора, часовни царевича и ремонта церковно-приходского дома, что было благополучно доведено до завершающего этапа.

    Самым трудным было сохранить приход, полноценную литургическую жизнь в то непростое время, ведь у нас не осталось даже места для богослужений. Вся приходская жизнь была перенесена на оставленную в нашем распоряжении (по нашему же настоянию) часть парка, примыкающую к церковно-приходскому дому, в котором мне приходилось и жить, и одновременно проводить ремонт.

    Что особенно отрадно: приход не только не ослаб, но и увеличился многократно, что можно объяснить только милостью Божией и представительством небесного покровителя прихода святителя Николая, чудотворная икона которого пребывала с нами во время ремонта.

    13 июля 2015 года Священный Синод определил мне вступить в должность начальника Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Собор в Ницце был освящен несколькими месяцами позже, 19 января 2016 года, что доставило мне много радости.

    - Отец Александр, Вы служили в тех странах, где подавляющее большинство населения не принадлежит к православной вере. Были ли в Вашей практике случаи, когда люди переходили в православие из других религий?

    - Во Франции мне посчастливилось встретить довольно крепкую общину из пришедших в православие представителей титульной нации. Это были люди средних лет, которые не смогли найти в лоне западного христианства ответа на многие духовные вопросы, что особенно проявилось после реформационного Второго Ватиканского собора. Им повстречался настоятель храма Святой Троицы в Ванве архимандрит Сергий (Шевич), близкий по духу архимандриту Софронию (Сахарову), и именно он стал для многих проводником в мир святой православной веры.

    На Ближнем Востоке царила иная картина. Следование своей родовой религии возведено здесь в священную обязанность. Поэтому чаще приходилось встречаться со случаями перехода в ислам.

    Главная трудность исходила от неразборчивости наших соотечественниц, которые, выбирая себе спутника жизни, останавливались на выходцах из арабских стран, забывая пословицу «не зная броду, не лезут в воду». Как правило, они были совершенно не готовы к реалиям восточной жизни, которая сплошь пронизана исламскими традициями семейной иерархии, основанной на законах шариата. Отсюда многочисленные личные и семейные драмы и даже трагедии, которые распространяются и на детей. Было особенно тяжело видеть разбитые судьбы наших русских женщин.

    - Вы долгое время были представителем при антиохийском патриархе. Что особенно запомнилось из этого периода вашей жизни? Много ли в Сирии христиан? Дело в том, что, по мнению множества людей, это чисто мусульманская страна.

    - Исторически христианство зародилось и присутствовало на этих землях. Многочисленные внутрицерковные противоречия разделили христиан в Сирии, как и на всем Ближнем Востоке, на многочисленные конфессии. Поэтому общая картина представляет собой лоскутное одеяло.

    В процентном отношении христиан в Сирии до военной трагедии, которую она сейчас переживает, насчитывалось не менее 10% от 29-миллионного населения. Дамаск остается до сегодняшнего дня престольным градом древней Антиохийской Православной Церкви, основанной святыми первоверховными апостолами Петром и Павлом. Первым епископом этой Церкви был священномученик Игнатий Богоносец.

    Из своей ближневосточной командировки как особый дар я воспринимаю выпавшую мне возможность общения с ныне уже покойным Блаженнейшим Антиохийским Патриархом Игнатием IV. Это был глубоко верующий православный иерарх, имевший свое мнение по многим актуальным вопросам современной жизни и умевший отстаивать их, особенно в жизни мирового православия. Очень трогательно было наблюдать его общение с паствой, которая относилась к нему как к отцу и получала в ответ отеческую любовь и заботу <…>

    Душевные «затраты» и трудовые будни

    - В 2017 году Русская Духовная Миссия отмечает свой 170-летний юбилей. В чем, по Вашему мнению, основная роль Миссии на Святой Земле сегодня?


    - Задачи служения Русской Духовной Миссии в Иерусалиме исторически были сформулированы Святейшим Синодом и Министерством иностранных дел Российской империи. Ответственность за их претворение в жизнь возлагалась в первую очередь на начальников Миссии. Самый известный из них – архимандрит Антонин (Капустин), 200-летие со дня рождения которого исполняется в 2017 году.

    Основной задачей Миссии виделось поддержание православного христианства на Святой Земле, что было очень актуально в условиях политики Османской империи, которая даже в начале XX века прославилась массовым геноцидом армян-христиан. Второй задачей являлась помощь русским паломникам на Святой Земле. С этой целью была создана целая инфраструктура вспомогательных служб для их приема и жизнеобеспечения на приобретенных участках, в наиболее значимых библейских и евангельских местах. Третья задача связана со второй – это создание полноценного, в традициях Русской Православной Церкви, богослужения, для чего на приобретенных участках создавались монастыри, строились храмы и часовни.

    До наших дней сохраняются Горненский женский и Хевронский мужской монастыри, Троицкий собор в Иерусалиме, храмы в Яффе, Хайфе, Тиверии и на берегу реки Иордан (место Крещения Христа), часовня в Иерихоне. Кроме того, в ведении Русской Зарубежной Церкви остаются женские обители на Елеоне и в Гефсимании, скит преподобного Харитона Исповедника.

    Сегодня все эти задачи по-прежнему остаются на повестке дня. В качестве поддержки Иерусалимской Православной Церкви наша Миссия выступает как официальное представительство Русской Православной Церкви и Святейшего Патриарха Московского и всея Руси при Иерусалимском Патриаршем Престоле.

    Начальник Миссии осуществляет церковно-дипломатические функции, поддерживая постоянные контакты между главами двух Церквей. Мы продолжаем поддерживать и развивать инфраструктуру для приема паломников и обеспечиваем непрекращающееся богослужение в традициях Русской Православной Церкви в наших монастырях, храмах и часовнях.

    Наше духовенство исполняет почетную миссию молитвенного предстояния у Гроба Господня за Русскую Православную Церковь, за народы и государства, которые она объединяет под омофором своего Святейшего Предстоятеля.

    - Сколько монастырей и участков в Вашем ведении? Какое количество монашествующих?

    - В ведении Русской Духовной Миссии Московского Патриархата 17 участков, в том числе 2 монастыря и 6 подворий. Общее число священнослужителей – 11 человек, из них 7 монашествующих. В Горненском женском монастыре в Иерусалиме 87 насельниц, в Свято-Троицкой обители в Хевроне – 8.

    - Вы говорите, что участков 17, но известно только 8. Где остальные?

    - Участки, которых вы не досчитались, – это просто участки земли, находящиеся в собственности Миссии, но на них нет храмов. Мы, наверное, не сможем построить там новые церкви, так как это очень трудно сделать на канонической территории Иерусалимского Патриархата. Но нам нужно решить, как освоить эти участки, чтобы их не потерять. Государство Израиль слишком маленькое, чтобы позволить земельным участкам пустовать. Сохранение участков Миссии – одна из наших главных задач.

    - Правильно ли я понимаю, что сначала была одна Русская Духовная Миссия в Иерусалиме, а после появления Русской Православной Церкви Заграницей произошло разделение и внутри Миссии?

    - В 1914 году Первая мировая война вынудила начальника и членов Миссии покинуть Святую Землю и переехать в Александрию. К тому времени, когда они вернулись в Иерусалим в 1919 году, связь России с Палестиной была прервана. Миссия вошла в подчинение РПЦЗ, которая в трудные годы приложила большие усилия для того, чтобы сохранить достояние России на Святой Земле.

    В 1945 году Святую Землю посетил Святейший Патриарх Московский Алексий I, и Русская Духовная Миссия вернулась в каноническое подчинение Московского Патриархата. Образованное в 1948 году государство Израиль вернуло Московскому Патриархату храмы и монастыри, оказавшиеся на его территории. При этом русская собственность на территории, подконтрольной Иордании, осталась в ведении Зарубежной Церкви.

    В 2007 году представители двух объединившихся частей Русской Церкви совершили первое совместное богослужение на Святой Земле. На сегодняшний день из русских монашеских обителей в ведении РПЦЗ остаются два женских монастыря в Иерусалиме: Спасо-Вознесенский на Елеоне и святой Марии Магдалины в Гефсимании, а также мужской скит преподобного Харитона Исповедника на месте древней Фаранской лавры в Иудейской пустыне.

    - В чем отличие монастырской жизни в России и на Святой Земле?

    - Одно из существенных отличий – в некоторой изолированности наших обителей. В России больше возможностей перенимать опыт, смотреть, как устроена жизнь в других монастырях, советоваться. На Святой Земле жизнь русских обителей в этом смысле более замкнутая, насельники живут почти как на островках. Сказывается и общая нехристианская настроенность в некоторых регионах, где расположены монастыри, оторванность от Отечества, особенности климата. Но при этом величайшие христианские святыни этой земли компенсируют душевные «затраты».

    Отличается жизнь и на уровне послушаний: в Горненском женском монастыре, например, основная часть послушаний связана с приемом и сопровождением паломников, которые прибывают на Святую Землю из самых разных стран, входящих в территорию пастырской ответственности РПЦ. Значительная часть насельниц несет послушание гидов, кто-то трудится в монастырских гостиницах, а также на участках Миссии в Палестине, Израиле и Иордании, оказывая прием паломникам.
    Послушания, связанные с приемом и сопровождением прибывающих на Святую Землю гостей, – очень серьезное миссионерское и просветительное служение, которое требует больших сил и мужества.

    Делай, как старец

    - Отец Александр, как Вы думаете, русское монашество сейчас испытывает период подъема или же наоборот? Много ли молодежи избирает монашеский путь, и хотят ли молодые монахи и монахини жить здесь, на участках Русской Духовной Миссии?

    - Я считаю, что приходит достаточно – не много и не мало. Дело ведь не в количестве. Мы знаем, что молитвами нескольких праведников весь мир держится. Едва ли стоит измерять все количеством. Мерки Божии и наши могут быть разными. Но действительно, после подъема и горения 1990-х в жизни монастырей теперь начались, скорее, трудовые будни.

    - Как Вам кажется, в чем главная проблема современного монашества в целом и на Святой Земле в частности?

    - Основная проблема, как на Святой Земле, так и по всему миру – это отсутствие духоносных наставников и прерванность традиции. В этом смысле я бы не выделял русское монашество, потому что это проблема повсеместная. Частичное ее решение может принести время.

    - Что Вы имеете в виду под словами «прерванность традиции»?

    - Когда в течение десятилетий отсутствовала правильная уравновешенная монашеская жизнь, когда монашество было тайным исповедованием, традиция монастырской жизни была нарушена. Поэтому сегодня сложно создать монашеское общежитие.

    Когда человек приходит в незнакомое сообщество (любого направления), прежде всего он слушает корифеев, носителей живой традиции. Тогда человек окунается в это все не через книгу, не через «руководство по эксплуатации», а через дух другого человека. Он ему передает то, что на словах передать нельзя. Когда живешь рядом со старцем, то действуешь по принципу «делай, как старец». Пройдет несколько десятилетий, и кто-то уже от тебя получит этот дух, – вот что значит традиция.

    Сейчас в монастыри приходят молодые люди, которые не имеют опыта общения со старой школой монашества и священства. Мне удалось пообщаться со священниками старшего поколения, прошедшими лагеря. Меня Господь сподобил, а это, наверное, самое драгоценное для монаха и священника, не каждому так посчастливилось. Кто-то столкнулся со священством чисто академического характера. Но нельзя стать хорошим священником только по «учебнику», все прочитать невозможно.

    - Вы совершаете монашеские постриги или принимаете только тех, кто ранее принял постриг в России?

    Большая часть постригов совершается на Святой Земле, но есть и значительная часть насельников и насельниц, которые по благословению Святейшего Патриарха прибывают сюда, имея опыт церковных послушаний в других обителях и приняв постриг там.

    - Кто принимает решение о постриге? У монастырей и подворий имеются духовники или это находится в Вашем ведении?

    - Решение о постригах насельниц Горненского монастыря принимаются следующим образом: игумения, удостоверившись в способности сестры достойно проходить монашеский подвиг, рекомендует ее Духовному собору монастыря, положительное решение которого, оформленное соответствующим протоколом, направляется на утверждение Совета Русской Духовной Миссии (игумения входит в его состав). По результатам заседания Совета начальник Миссии направляет рапорт Святейшему Патриарху, испрашивая благословение на постриг.
    Решение о постриге насельников Свято-Троицкого монастыря в Хевроне (подворье Святых Праотцев) принимается аналогичным образом: его утверждает Совет Миссии и затем испрашивается благословение Святейшего Патриарха.

    Согласно уставу РДМ, ее начальник несет личную ответственность перед Святейшим Патриархом за духовно-нравственную жизнь в обителях Миссии и на ее подворьях, определяет послушания насельников, и, по согласованию с игуменией Горненского монастыря, – послушания насельниц.

    В Горненском есть духовник. На подворьях Святых Праотцев, святой праведной Тавифы в Яффе, святого пророка Илии в Хайфе и при Странноприимном доме на месте Крещения Господа Иисуса Христа в Иордании существуют ключари, то есть священники, которые назначаются на длительный срок для совершения пастырского служения и окормления монашествующих, несущих там послушание. Окормление насельников, проходящих послушания на прочих подворьях Миссии, осуществляют начальник и члены Миссии.

    - Поделитесь опытом решения проблем в монашеских обителях. Как быть с непослушанием, к примеру? Или когда приходят с жалобами, как поступать?

    - Думаю, врачевать непослушание нужно своим примером. В отношении жалоб однозначного ответа нет. Если следовать принципам церковного права, то нужно принимать во внимание, кто и на кого жалуется – благочестивы ли и тот, и другой или нет.

    Например, по 74-му и 75-му апостольским правилам, жалобы на клириков могли подать только люди, пользовавшиеся хорошей репутацией, причем они должны были представить трех или, по крайней мере, двух свидетелей, тоже имевших хорошую репутацию. На основании этих правил жалобы на клириков со стороны людей неблагочестивых оставлялись без внимания, зачастую, просто отклонялись.

    Наличие доброго имени у человека, подающего жалобу, как обязательного требования к обвинителю сохранилось в церковных правилах и позднее. Но для монастырской практики одного рецепта на все быть не может.

    - На Ваш взгляд, какими должны быть игумен и игумения по отношению к насельникам? Требовательными и строгими или добрыми и мягкими?

    - Пусть игумены и игумении будут разными, чтобы каждый поступающий в монастырь мог выбирать, кто ему ближе. В любом случае, игумения должна быть матерью сестрам, а игумен – отцом братии, и отношения в каждой обители должны быть, как минимум, как в хорошей семье.

    Мне кажется, и игумения, и игумен должны быть любвеобильными. Любовь – это плод и первый признак духовной жизни. Не может быть плодом одна строгость. А для того, чтобы найти правильное сочетание любви и строгости, нужна мудрость.


    Елена Галкина.
    Фото: Елена Галкина, архив Русской Духовной Миссии в Иерусалиме.

    Печатается в сокращении. Полную версию текста можно прочесть в №1 журнала «Монастырский вестник».


    Источник: monasterium.ru

    • 10 Мар 2017 19:10
    • от monves
  4. В монастырь приводит только любовь к Богу

    Интервью из номера журнала «Ведомости Удмуртской митрополии».

    — Матушка Афанасия, Вы уже больше двадцати лет возглавляете монастырь, расскажите, пожалуйста, как вы пришли к этому? Как пришли в Церковь, как решили выбрать монашеский путь служения?

    — Как приходят все люди в Церковь? Всех Господь призывает. В Церкви я уже с малых лет. Сколько себя помню, всегда молилась. Моя мама была верующим человеком – она с детства учила нас молиться. Детство было тяжелым, нас было четверо детей в семье, а мама во время войны осталась одна, одна поднимала такую большую семью. В тяжелых нуждах она всегда молилась Богу и учила этому же нас.

    Детство мое прошло в Ульяновской области,до 13 лет мы жиле в деревне, после чего семья переехала в город. В Удмуртию я попала через отца Ювеналия (Архимандрит Ювеналий (Рожин) сейчас является клириком Александро-Невского кафедрального собора г. Ижевска – прим.ред.). В одно время он служил в Татарстане, в селе Большое Фролово, в полутора часах езды от Ульяновска.К нему ездили люди на исповедь и мне тогда рассказали о нем как об опытном духовнике, строгом монахе, и я решила съездить к нему на исповедь. В то время я посещала богослужения в Ульяновске, уже тогда там было много народу – храмов было мало, а люди начинали массово посещать церкви. А тут, у отца Ювеналия, было очень спокойно, он говорил очень хорошие проповеди, и я начала постоянно ездить к нему за духовным окормлением. В 1985 году отец Ювеналий направил меня нести послушание к владыке Пантелеимону (епископ Пантелеимон (Митрюковский) (1912-1993) с 1975 по 1988 годы был епископом Казанским и Марийским и одновременно управлял приходами Ижевской епархии — прим. ред.). Помню, тогда меня это очень расстроило, я молилась, чтобы Господь вразумил отца Ювеналия, но владыке нужна была помощь в хозяйственных делах, поэтому мне пришлось взять на себя это послушание. Так я попала в Ижевск, в совершенно незнакомый тогда для меня город. Когда владыка Пантелеимон ушел на покой, несла послушания у владыки Палладия (епископ Палладий (Шиман) был управляющим Ижевской епархией с 1988 по 1993 год – прим. ред), а потом и у владыки Николая (архиепископ Николай (Шкрумко) назначен управляющим Ижевской епархией в 1994 году – прим.ред). Потом, при владыке Николае, так получилось, что я продолжила свое служение Церкви уже в монастыре.

    — Вы начали свое служение Церкви при владыке Пантелеимоне, расскажите подробнее, что это за был человек. Он, как известно, сам был родом из Удмуртии, родился и похоронен в Воткинске, много лет послужил на благо Церкви, его очень почитали и любили верующие, но сейчас, к сожалению, память о таких людях стирается.

    — Владыка Пантелеимон был очень скромным, иногда даже стеснительным человеком. Всегда был тихим и спокойным. С людьми он всегда обращался по-доброму, меня всегда называл «Настенькой». Все помнят его как человека смиренного.

    Помню, перед тем как приступить к выполнению своего послушания, я подходила к нему за благословением, а он всегда говорил: «помолись обо мне!». И сам владыка всегда, когда у него было свободное время, пребывал в молитве. Он был хорошим архипастырем и хорошим человеком.

    — Монастырь, которым Вы управляете, относительно молодой. До Вас игуменьей монастыря была матушка Олимпиада (Осипова). Расскажите, пожалуйста, о ней.

    — Матушку Олимпиаду я знала еще до ее монашества. Монашеский постриг она приняла тайно, в конце восьмидесятых, по благословению владыки Пантелеимона. Поначалу она никому не говорила о своем постриге, несла свои монашеские труды тайно. Как руководительница монастыря она была очень требовательной, даже строгой, но справедливой. В то время я иногда даже укоряла ее за такую строгость, говорила: «как же так, матушка! Нельзя же так!», но теперь и сама ее прекрасно понимаю — она все делала правильно. На ее плечи легло тяжелое послушание – созидание обители.

    — Матушка, расскажите о том времени, когда Вы стали игуменьей. Как монастырь изменился за эти годы?

    — Изначально я сюда была назначена старшей сестрой, игуменьей стала гораздо позже. Ну что можно сказать о тех временах? Времена тогда были тяжелые, середина девяностых. На долю матушки Олимпиады выпал непростой крест – организовать монастырь. Но, еще раз говорю, времена тогда были тяжелые, средств порой не хватало, к тому же и сам Вознесенский храм, при котором организована обитель, в Советские годы был действующим, но десятилетиями не ремонтировался, поскольку не было возможности. Поэтому, на нашу долю уже выпало облагораживание монастыря. В то время в храме не было отопления – он отапливался печкой-буржуйкой – осыпался потолок, пол в храме был бетонированный, холодный, стены уже были потемневшие, да и прихрамовая территория нуждалась в благоустройстве, приходилось самим выполнять тяжелую работу, при этом и насельниц было тогда очень мало.

    Но все что сделано за это время – это сделано не нами, не благодаря нам, во всем этом нам помогала Матерь Божия. Моих трудов в этом нет. Тут были сестры, которые безропотно несли все тяготы монастырской жизни. Одна монахиня мне тогда с удивлением говорила: «Матушка, мы выполняем такую тяжелую работу! Как у нас еще сил хватает!». Я на это ей говорила: «Нам помогает Матерь Божия».

    Конечно, не сказать, что то время было голодным временем. Но, у нас, в монастыре, порой не было даже овощей, чтобы сварить пищу. Бывало такое, что монахини, которые готовят еду, жалуются, что нет, например, моркови. Я им говорю: «Помолитесь». Помолимся вместе, и уже глядишь, к вечеру нам несут морковь!
    Тяжелое было время, но и столько чудес совершалось, связанных с помощью Божией! Однажды поздно вечером к нам в монастырь пришла женщина с маленьким сыном и просит четыре рубля. Она нам говорила, что ей нужно наколоть дров для отопления дома, чтобы ребенок не замерзал, сама она не может и за деньги просит помочь местных мужиков. Хоть и у самих было тяжело с деньгами, но мы дали ей четыре рубля, а на следующий день нам пожертвовали пять тысяч!

    Так, потихоньку, с Божией помощью монастырь жил и отстраивался. Постепенно появлялись люди, которые нам начали помогать.

    — Расскажите о современной монашеской жизни. Как люди приходят в монастырь? Что заставляет людей выбирать этот путь?

    — Часто люди светские удивляются и спрашивают: «по какой причине постригаются в монашество молодые девушки?». Люди часто считают, что в монастырь уходят только когда у человека не сложилась судьба. Но это не так! Среди наших матушек нет таких, у которых как-то неблагополучно сложилась жизнь. Я всегда говорю, что в монастырь приводит только любовь к Богу. У нас есть матушки с высшим образованием, кто-то даже с красным дипломом, они могли бы прекрасно устроиться вмиру, но по любви к Богу они выбрали путь монашеской жизни.

    Конечно, к сожалению, бывает и такое, что монашествующие покидают монастырь. Враг рода человеческого не дремлет, в монастыре люди подвергаются наиболее сильным искушениям. Уходят, бывает, хорошие девушки, способные, молитвеннциы, не выдерживают искушений.

    Владыка Николай часто интересовался: «как матушки поживают?». Я ему говорила, что матушки у нас все хорошие, как могут, несут тяжелый подвиг. А он спрашивал: «какой подвиг?». И я ему начинала рассказывать, что зачастую, особенно летом, за оградой монастыря громко играет музыка, молодежь гуляет, шумит; а у нас ведь есть молодые монахини, сверстницы этих молодых людей, которые там гуляют. И ведь эти монахини несут подвиг! И владыка соглашался с этим. Действительно, молодым не так-то просто справиться со всеми этими соблазнами. Но, я уверена, что нашим сестрам даже не хочется быть там, за пределами монастыря, им просто не интересна эта мирская суета. Когда долго живешь в монастыре, перестаешь даже слышать этот шум, доносящийся из-за ограды, потому что это все уже не наше, к нам это не имеет никакого отношения.

    — Известно, что в каждом монастыре должен быть свой духовник. Какую роль он играет в жизни монастыря и есть ли сейчас хорошие духовники?

    — Духовник играет важную роль в жизни обители. Его задача – направлять сестер на пути монашеской жизни, ведь враг постоянно искушает. Кто-то, например, начинает скучать по дому, по родным. Например, у нас есть монахини, которые пришли в монастырь в 14 или в 13 лет, но, что удивительно, они никогда не рвались домой. Но бывает, что матушки начинают скучать, становится тяжело. У кого-то не получается молиться, кто-то не справляется с послушанием, кого-то одолевает леность.
    Бывают такие монахини, которые с момента как пришли в монастырь, ни разу не отлучались из него. Есть одна матушка, которая за двадцать лет жизни в монастыре, ни разу не выходила даже за ограду. Кому-то, конечно, такое тяжело и они отлучаются на некоторое время домой, повидаться с родными. Это не возбраняется. Но в любом случае, на этом поприще борьбы с искушениями, очень важна помощь духовного отца, который сможет дать совет и помолиться.

    Духовно опытные люди есть и сейчас. Наших сестер сейчас окормляет отец Савватий (Игумен Савватий (Лучихин) является клириком монастыря – прим.ред.), который имеет большой опыт пастырского служения.

    Хотя, надо сказать, что отсутствие хороших духовников – это бич для всех современных монастырей. Но, тем не менее, по милости Божией, монашество продолжает существовать, и монастыри живут духовной жизнью. Господь вразумляет тех священников, которые исповедуют монахов, даже если это священники без духовного опыта, и через них посылает помощь монашествующим. Каждый человек должен подходить к духовнику с молитвой, чтобы Господь через этого священника подал духовную помощь, поддержку. Только тогда мы сможем получить помощь, когда в молитве просим у Господа.

    — Какие главные опасности подстерегают сегодня человека на монашеском пути?

    — Самое опасное на монашеском пути – это искушения на пути сохранения целомудрия. Слава Богу, наш монастырь находится в сельской местности, и у нас нет таких соблазнов, как в городских монастырях. Но, все равно, у нас бывают тут и молодые трудники и паломники. Когда возникает искушение на этой почве, то монахинь подстерегает большая опасность, сестрам бывает очень тяжело удержаться в монастыре. Враг нашего спасения может навсегда увести из монастыря.

    Других невыносимых искушений, например таких как, тяжелое послушание, почти не бывает. Невыносимых послушаний у нас уже сейчас нет, но раньше они были. Первое время, нам самим приходилось пилить дрова, колоть их, заготавливать лес, асфальтировать, бетонировать дорожки, строить корпуса, таскать бревна. Когда-то белье приходилось стирать вручную. На стирку всех комплектов белья уходила неделя!Сами косили и заготавливали сено, а сейчас все делает техника. Тогда были невыносимые работы, а сейчас у нас есть и газ, и электричество, есть стиральные машины. Сейчас в монастыре все удобства.

    — Матушка, спасибо Вам большое за такой интересный рассказ. Монастыри всегда, во все времена притягивали не только желающих понести монашеский подвиг, но и мирских людей. Монастыри всегда имели большое значение не только для Церкви, но и для мира. Расскажите напоследок, как на Ваш взгляд, какую значимость имеет монашество и монастыри для современного секуляризированного мира?

    — Конечно, жить с Богом и спасаться можно и вмиру, но монастыри – это пример. Каким бы ни был наш монастырь, может быть он еще довольно молодой, но к нам приезжают люди из разных мест и порой уезжают с такой благодарностью! Люди получают в монастырях благодать, успокоение, у них появляются жизненные силы. Бывает, приезжают наркоманы, алкоголики и, помолясь в монастыре, они получают силы и тягу к исправлению. Многие уезжают отсюда с благодарностью к Богу.
    Монастырь для мира – это пример для подражания, пример пути ко спасению. Мы всегда просим у Господа, чтобы в монастыре жили мир и любовь, чтобы молитва всегда звучала здесь, чтобы у нас всегда была возможность встречать паломников с любовью, чтобы здесь они получали успокоение, душевное исцеление, и чтобы монастырь всегда был примером для мира.

    Беседовал Игорь Рысаев

    Источник: perevoznoe.cerkov.ru

    • 01 Ноя 2016 13:46
    • от monves
  5. Послушание делает нас свободными

    Архимандрит Илия: Досточтимая Матушка, дорогие сестры, мне всегда радостно видеть Вас, Ваши радостные лица и улыбки.

    Игумения Викторина: Дорогой батюшка, сердечно благодарим Вас за то, что Вы, несмотря на насыщенную программу, многие поездки и усталость, согласились ответить на наши вопросы.

    Вопрос: Одна сестра спрашивает: «Христос сказал: “Кто Меня любит, тот соблюдает Мои заповеди”. Если я падаю в грехи, впадаю в непослушание, имею пристрастия к людям и вещам, то на вопрос, люблю ли я Бога, сама себе честно могу ответить, что нет, не люблю. Я каюсь и стремлюсь к Нему, и мне хотелось бы Его любить, потому что, если не люблю Его, то мое сердце начинает любить что-то другое, но вновь падаю в грехи, вновь чувствую себя далекой от Бога. Как стремиться к тому, чтобы любить Бога и не отчаиваться?»

    Архимандрит Илия: Пусть сестра, которая задала вопрос, продолжает делать то, что она делает – приносить покаяние, искать Бога, стремиться к Нему. Она уже ответила сама себе на заданный вопрос.

    В жизни человека есть два уровня. Один уровень – самая обычная жизнь человека с падшей природой, с его привычками и моралью. Эта жизнь во многом зависит от характера человека, его чувств, умственного состояния и способностей. Но есть другой уровень, более высокий – это жизнь души. Сестра впадает в грехи и страсти – таковы свойства характера и падшего естества. Но когда она говорит, что не любит Бога, но очень желает Его любить – это голос ее христианской души. Раз она говорит, что хочет быть с Богом, значит, в чем-то Его любит. Она страдает от различия между двумя уровнями ее жизни, ее душа разрывается между этими двумя уровнями, и это причиняет ей боль. Это страдание также показывает, что и она любит Бога, и Бог взыскует ее.

    Бог позволяет, чтобы наша человеческая немощь способствовала стремлению к Нему. Наши немощи в чем-то помогают нам идти к Богу. Потому что единственное, что мы можем отдать, подарить Богу – это абсолютное доверие Ему. Можно говорить Богу: «Я очень грешен, во мне много страстей, но я, Господи, Тебе доверяю, потому что Ты благ».

    Господь не требует от нас, чтобы мы сами, своими силами изменили свой характер. Без Бога мы не сможем этого сделать. Вы видите, что, например, среди вас есть сестры различного возраста – те, которым немного за двадцать или уже за восемьдесят, и их рост неодинаков. Они же не могут по собственному желанию изменить эти параметры, так? Приходится с этим жить и смиряться. Так же обстоит дело и с характером, психологическими особенностями. Бог призывает нас обращаться к Нему и, с Его всесильной помощью, работать над своим характером. Господь открывает Себя нам и стремится, чтобы мы поняли, что это Он в нас действует и помогает нам.

    Хотел бы привести Вам пример из жизни людей в советский период. Был один священник, который сильно пил. С самого утра он уже напивался водки, и всем было видно, что он пьян. И вот большевики арестовали его и заключили в тюрьму. Он сидел в общей камере вместе с разными заключенными. Каждый день его брали на допросы, где жестоко избивали. Его сокамерники также били его, смеялись и издевались над ним, говоря: «Ну вот, такой пьяница, а еще священник! Как это он в Церкви служил, ризы богатые носил, о Боге нам говорил – а сам-то каков!» И этот батюшка все безропотно терпел, никому ничего не отвечал. В один день его привели с допроса избитым до полусмерти. Заключенные спросили этого священника: «Послушай, ведь ты же – последний пьяница. Почему тебя заключили в тюрьму и мучают больше, чем других? Ведь ты же пьян с утра, и для советской власти абсолютно никакой опасности не представляешь! И вообще, ты хоть знаешь, что в Евангелии написано?» И он ответил: «Да, знаю. И сам я – очень плохой человек. Но они добиваются от меня, чтобы я сказал, что Евангелие и марксизм – это одно и то же. А я им говорю: нет, не так. Евангелие дает все блага, а марксизм их отнимает. Евангелие – это любовь, а марксизм – ненависть. И каждый раз они меня бьют за это».

    Понимаете, это был страстный человек, большой грешник. Но его настолько смирила его страсть, что он помышлял, что совершенно никуда не годится. И он остался верен Богу, в простоте сердца стремился даже в своем состоянии следовать Евангелию и свидетельствовал о том, что именно Евангелие дает человеку истинное благо. Не знаю, как завершился его путь, и канонизирован ли он, но если он мученически претерпел все до конца, Бог очистил его через страдания. Как мог, он являл любовь к Богу, и Господь укрепил его понести муки за Него и Евангелие… Конечно же, я не говорю, чтобы вы все становились пьяницами и подражали ему в этом! (Смеется)

    Игумения Викторина: У нас, батюшка, своих страстей хватает!

    Вопрос: Молитвой мы выражаем наше отношение к Богу. Иногда на молитве в келье или в церкви, когда каюсь и скорблю о своих грехах, мне кажется, что я испытываю что-то похожее на любовь к Богу. Но как это сочетать с жизнью, в которой я нарушаю волю Божию и совершаю грехи?

    Архимандрит Илия: Вопрос немного похож на предыдущий. Нужно сказать, что, кроме наших собственных страстей, мы имеем в своем характере то, что унаследовали от отцов, дедов, прадедов. По наследству от них нам передались как хорошие, так и плохие черты. И Бог оставляет нам это наследство, чтобы мы приподнялись над ним и победили в себе плохое. Но без Бога мы не можем ни победить, ни изменить то плохое, что в нас есть. Тем не менее, мы имеем возможность и должны бороться. Вы, наверное, заметили, что, если человек легко избавляется от какой-либо страсти, то на ее место приходит другая страсть.

    Апостол Павел имел искушение, от которого трижды просил Бога избавить его. Но Господь ответил ему: «Довлеет ти благодать Моя». Если мы боремся со страстью и усердно молимся об избавлении от нее, но не получаем просимого, значит, Господь оставляет пока в нас эту страсть. Видимо, Он желает, чтобы мы смирились, и в своей борьбе проявили любовь к Нему, терпение, смогли что-то отдать Богу, чем-то для Него пожертвовать.

    А что же можно отдать или подарить Богу? Это наше полное к Нему доверие. Мы можем сказать Богу: «Я очень грешен и исполнен страстей, но буду пытаться исправиться, а Ты, Господи, делай со мной, что хочешь. Ты Сам управь мою жизнь». Вот этого-то Господь и ждет от нас, и, возможно, больше, чем чего-либо другого. В Евангелии говорится, что нам нужно быть простыми как дети.

    Вопрос: Святые Отцы, например, преподобный Силуан Афонский, говорят, что наш ближний, наш брат – это наша жизнь. И Господь сказал: «Как хотите, чтобы поступали с вами, так и вы поступайте с людьми». Как бороться с тем, чтобы не судить ближнего, не пытаться переделать его по своим меркам, не поправлять его, если ты не старший и не поставлен на это, не вмешиваться в его жизнь, предоставлять ему свободу? Одним словом, как правильно любить человека без собственничества и человекоугодия?

    Архимандрит Илия: Любить ближнего и предоставлять ему свободу – это значит все от него принимать, и самого его воспринимать таким, какой он есть, а когда он делает нам зло – молиться за него. Как поступать, например, если человек поставлен над вами старшим? Допустим, старшая сестра по кухне обращается с вами сурово, говорит и велит делать то, что вам совсем не нравится. Может быть, ее суровость и давление на вас и неправильны. И тем сестрам, которые ей помогают, очень тяжело все это переносить. Но мы должны понимать, что эта сестра поставлена над нами от Бога, и все, что она делает – это Бог совершает через нее для пользы наших душ, чтобы нас исправить, даже если нам кажется, что это несправедливо.

    Смирение заключается в том, чтобы всех принимать людей такими, какие они есть с их свойствами, характерами, немощами, и все терпеть от тех, кто находится рядом с нами. Конечно, если вас что-то беспокоит или смущает, нужно обязательно сказать об этом Матушке Игумении. Но Матушка не изменит ситуацию коренным образом, если эта ситуация необходима именно для вас. Матушка только может сказать: «Потерпи. Люби сестру, и, если даже чувствуешь от нее какую-то вражду, прости ее, помолись о ней». Роль игумении не в том, чтобы снять проблему, избавить от нее. Иногда, конечно же, и в этом. Но ни Матушка, никто другой вашу ситуацию не изменит. Духовная мать может ободрить, поддержать сестру, которая страдает, помочь ей пережить несправедливость, трудности. Но это крест сестры, который ей необходимо понести.

    Вопрос: В 2012 году Вы делали доклад на тему «Свобода и послушание». Расскажите, как можно соединить эти два понятия? Часто все мы понимаем свободу как возможность делать то, что хочешь, а не как свободу от страстей в Боге, которую дает послушание. И как понимать слова одного из святых, который сказал: «Если ты любишь Бога, можешь делать, что хочешь?» («Люби Бога – и делай, что хочешь?»)

    Архимандрит Илия: То, что нас делает рабами – это наша свобода. Когда человек делает то, что он хочет, он становится рабом самого себя. Свобода не в том, чтобы делать то, что хочешь, но в том, чтобы с радостью принимать все, что ниспосылается.

    Допустим, если у вас какая-либо серьезная болезнь, например, рак, вы не свободны от болезни, но все равно можете быть свободными. Вы выбираете: либо вы противитесь и восстаете против воли Божией, либо принимаете ее с радостью и благодарностью. В первом случае вы будете недовольны врачами, станете конфликтовать с теми, кто за вами ухаживает, помогает вам, ныть и жаловаться всем сестрам, какие вы несчастные. Вы будете всем этим сокрушены, раздавлены, будете рабами вещей, обстоятельств, людей и самих себя.

    Если же, напротив, вы свободно и с радостью примете волю Божию, вы будете спокойно нести свое служение в монастыре, и ни от чего не будете зависеть. Вы сможете смиренно принять даже то, что не сможете ходить на службы и будете прикованы к постели. Для чего вы стали монахами? Для того чтобы творить волю Божию. Послушание воле Божией делает нас действительно свободными.

    Например, если я исполняю послушание садовника и люблю свое дело, но вот Господь посылает мне болезнь, и я с радостью принимаю Его волю и благодарю Бога, что Он таким образом меня смиряет. И я чувствую радость несмотря на то, что лишаюсь любимого занятия. Я выбрал пример болезни, но есть множество других примеров и обстоятельств, в которых человек также может принимать волю Божию и быть свободным и радостным. Не знаю, работаете ли Вы вместе в саду, в поле, несколько сестер вместе?

    Сестры: Да, батюшка.

    Архимандрит Илия: И вот есть среди работающих такая сестра, которая бросает на вас землю, или что-то еще не так делает. У вас есть свобода выбора – вы можете повозмущаться или же спокойно все это принять. Но если вы смиритесь, с любовью потерпите эту сестру, помолитесь за нее, то не только будете соделовать собственное спасение, но также и послужите спасению сестры. И в этом случае вы подражаете Христу, Который претерпел страдания по любви к нам.

    Вопрос: Как учиться принимать волю Божию и исполнять послушание, даже трудное и тяжелое, без ропота, а с радостью, так, как бы ты его делал перед Богом?

    Архимандрит Илия: Надо пытаться это делать. И понемногу будете приобретать навык. Бог не желает, чтобы мы сразу же, сегодня и сейчас, сделались святыми. Он не требует того, чтобы мы были во всем безупречными и правильными. Он хочет, чтобы мы исполняли Его волю, искали Его и Ему доверяли. Даже если у меня море страстей – это не проблема для Бога. Но Господь знает, сколько должно пройти лет – двадцать, тридцать, сорок – чтобы можно было освободить нас от борющих страстей, конечно же, если мы будем прикладывать труд. И, если мы падаем в грехи, то должны каяться и обращать падение в урок себе: смиряться, учиться не надеяться на себя, стараться пребывать в послушании, делать выводы, чтобы не повторять грех. Духовная жизнь на самом деле проста. Она – в том, чтобы желать исполнить волю Божию. Это не значит, что мы своими силами сможем это сделать, но мы должны к этому стремиться.

    Вопрос: Как бороться с завистью и ревностью, и какие добрые чувства можно этому противопоставить?

    Архимандрит Илия: Необходимо принимать все уничижения, которые нам ниспосылаются. Но нужно стараться принимать их с радостью и с верой. А в помощь этому должна быть молитва: нужно умолять Бога, чтобы Он нам помог. Бог благ: Он желает помочь и обязательно поможет. Но освобождение от страстей не происходит в один день. Нужны годы борьбы и усилий. Можно и до самой смерти так бороться. Но всегда и лучше всего говорить: «Господи, делай все, что Ты хочешь».

    Принимать уничижения от ближних очень полезно. Однако это невозможно сделать одним усилием воли. Нужно просить Бога, святых, ангела-хранителя, чтобы они нам в этом помогли.

    Ниспосылаемые обстоятельства – это ответ Бога на наши молитвы. Если вдруг в один день пожар уничтожит ваш монастырь, вы же будете сильно скорбеть? Но в любом, самом страшном испытании глубина веры проявляется в том, чтобы сказать: «Господи, на все Твоя воля». Все тяжелое и неприятное подвигает нас обращаться к Богу, приближает к Нему.

    Вопрос: Как научится слышать своего наставника? Часто бывает так, что Матушка или старшая сестра что-то говорит, а я ее неправильно понимаю. Знаю по горькому опыту, что это бывает и от моего эгоизма и занятости своими мыслями, но и от того, что у меня несколько другой образ мыслей, другие представления?

    Архимандрит Илия: Это достигается каждодневным упражнением. Пусть сложно понять или принять, что говорит Матушка или старшая сестра, пусть даже придется потерпеть, но я попытаюсь. Завтра я еще раз попробую, послезавтра – еще раз, и так каждый день. И понемногу я научусь. Этому нельзя научиться теоретически. Необходима практика, чтобы вслушаться и понять другого человека. И, если мы чего-либо не понимаем, то не нужно расстраиваться и унывать, но стараться, с Божией помощью, понять и принять сказанное.

    Вопрос: Как бороться с эгоизмом, самолюбием?

    Архимандрит Илия: Ответ такой же – принимать от ближнего уничижения. Если сестра к вам плохо относится, то это повод для вас приобрести смирение и терпение. Может быть, сестра не права, или вам так кажется, но, в любом случае, вы можете извлечь из этого пользу. Например, вам приносят фисташковое или клубничное мороженое, а вы любите, допустим, малину. Но вы должны с улыбкой принять то, что предлагают, и поблагодарить. А то, что вы любите, уступите, отдайте вашей соседке по столу, вашей сестре. И тогда то, что вам предложили, будет для вас вкуснее того, что вы любите. Оно может стать для вас и тем, что вы любите, или тем, в чем имеете нужду, как пишет преподобный Авва Дорофей. А потом вы даже и на вкус не будете обращать внимания. Главным для вас будет любовь, которую вы отдаете другому человеку. Но я, кстати, люблю мороженое со вкусом фисташки, которым вы меня угостили, я просто привел вам пример. (Смеется)

    Вопрос: Как во время молитвы откладывать житейские попечения и посторонние мысли и сосредотачиваться? Особенно, если мешает усталость или борет лень. Что помогает воодушевить себя, встать на молитву и совершить правило?

    Архимандрит Илия: Этот вопрос мне задавали также в Екатеринбурге. Когда вы будете вместе с Матушкой читать доклады конференции, то прочтете об этом подробнее. Мы всегда боримы мыслями. В молитве мы желаем обрести покой в Боге, а диавол пытается лишить нас этого состояния и подчас посылает такие мысли, которые никогда не придут к нам в голову в другое время, в обычной нашей жизни. Но мы должны продолжать молитву, невзирая на помыслы. Мысли – в нашем уме и воображении, они могут не оставлять нас и по причине нашего эгоизма, а молитва идет от сердца.

    Нужно стараться не обращать внимания на мысли, возвышаться над ними, а стремиться в своем сердце быть с Богом. Мысли напоминают фильм, который враг прокручивает перед глазами человека, но нужно же понимать, что это – не реальность, а всего лишь фантазия.

    Единственная наша реальная мысль – это та мысль, которую мы хотим иметь. Если, например, вы для себя решите: «У меня целых два часа Литургии, и за это время я могу столько всего передумать, и буду в голове решать проблемы послушания, экономические проблемы обители и так далее», – то вы сами это для себя выбрали, и, конечно же, молитвы во время службы у вас не будет. А если вы решили: «У меня целых два часа службы, и я хочу провести их с Богом!» – то диавол может вам нанести полную голову мыслей, но это не помешает молиться, потому что вы выбрали именно молитву. Вы сосредоточитесь на Боге, на том, что ваше сердце желает быть с ним, а на «фильм» не будете обращать никакого внимания.

    Например, у вас сильная головная боль, мигрень, вы не можете это изменить. Но если во время этой мигрени вам необходимо встречать и принимать важного и дорогого гостя, вы забываете о вашей мигрени и все равно делаете, то, что вам необходимо. Или, когда вы устали и чувствуете, что нужно отдохнуть, но вас одолевают мысли, вы же все равно откладываете их и идете отдыхать? Так же, если вы действительно желаете помолиться, вы будете отгонять помыслы, не обращать на них внимания. Ум имеет свои функции, но сердце, если оно желает Бога, то устремляется к Нему и побеждает.

    Вопрос: Как воспитывать в себе мысль и чувство, что то, что тебе поручают в обители по послушанию – это воля Божия?

    Игумения Викторина: Поясню. Некоторые думают, что Матушка решила кого-то наказать, а кого-то наоборот больше любит, поэтому дала такое послушание именно этой сестре. Такие вот рассуждения по-человечески.

    Архимандрит Илия: Да, но плохо думать так, по-человечески. Не нужно рассуждать, как Матушка относится, справедливо или несправедливо, и что она думает. Послушание оказывается не только тогда, когда все правильно и справедливо. Слушаются по принципу: принимая монашество, я дала Богу обет послушания, то есть я обещала слушаться во всем и принимать любое послушание от игумении, не только то, которое мне нравится. Если я доверяю, то не рассуждаю, справедливо это или несправедливо, любят меня или не любят – я просто слушаюсь. И тогда я действительно свободна.

    Был известный российский автор А.И. Солженицын. Когда он писал о своем пребывании в тюрьмах и лагере, то отметил, что в ужасных условиях – на морозе, без теплой одежды, без еды, среди постоянных издевательств и побоев – человек чувствовал себя более свободным, чем на воле. Пока сам писатель не обрел в заключении веру, он говорил о свободе ума. А мы можем получить духовную свободу путем добровольного послушания.

    Нужно развивать мысль, сознание, что послушание необходимо. Вот вы мне сказали, что я завтра в половине восьмого должен уехать в Сергиев Посад (беседа проходила поздно вечером, после утомительного дня, который отец Илия провел в пути – прим. сост.). И если я в своем сердце скажу, что это очень рано, мне могли бы дать отдохнуть…

    Игумения Викторина: Батюшка, пожалуйста, если нужно, мы можем все изменить…

    Архимандрит Илия: Нет, что Вы, Матушка! Просто я хотел сказать, что если я так буду думать, то буду чувствовать себя несчастным. Но если я буду доверять Матушке и думать, что она все хочет организовать как лучше, то у меня все будет хорошо. А, может быть, было бы логичнее в десять часов выехать. Но вдруг эти три часа позволят с кем-то встретиться, что-либо важное увидеть. Мы же не знаем, что по воле Божией произойдет за эти три часа, и почему нужно выехать именно в это время. А Господь все это знает! И, если я слушаюсь, то свободен от того, чтобы задавать ненужные вопросы, о чем-то суетном думать. Я чувствую себя свободным, а Господь все управляет. Наиболее трудным, но и радостным в монастыре, является приобретение подлинной свободы через послушание.

    Вот еще пример. В нашем монастыре мы делаем варенье из грецких орехов. И вот два года назад наша Матушка Игумения благословила сделать очень много, около пяти тысяч банок варенья. И у кого-то из послушниц могла возникнуть мысль: «Это сумасшествие. У нас только двести прихожан, а нужно сделать пять тысяч банок, зачем?» Но Господь знал, что несколько лет мы не сможем этим заниматься, вот Он и управил, чтобы мы сделали это количество заранее. Никто – ни Бог, ни игумения – не будут объяснять сестре, почему дается то или иное благословение, потому что в объяснениях нет никакой пользы. А если она сразу примет благословение и на этом успокоится, то ее душа получит пользу, и ей будет хорошо и радостно. Это и означают слова «будьте как дети», когда человек в послушании являет детскую, евангельскую простоту. Зачем же объяснять сложно и логически, что и почему происходит? Логикой ничего нельзя объяснить, и ей не достигнуть послушания, а значит и преуспеяния в духовной жизни. А настоящее послушание дает свои добрые духовные плоды.

    Вопрос: Как бороться со злопамятством, мнительностью и видеть доброе в тех людях, которые, как кажется (или же на самом деле), делают тебе зло или думают о тебе плохо?

    Архимандрит Илия: Необходимо просить Бога о том, чтобы не судить этих людей. Есть, конечно, другие методы, психологические, но они не так действенны. И если в данном случае что-то выстраивать мысленно, логически, есть опасность впасть в человеческую логику, которая ни к чему не приведет. Просто нужно решиться в своем сердце не судить этого человека и положиться на Господа. А еще необходимо вспомнить о своих грехах, о том, сколько мы всего плохого делаем. Самих-то себя мы легко прощаем: почему же мы не можем простить ближнего, ведь он такой же человек, как и мы?

    Вопрос: Одна сестра спрашивает: «Иногда я начинаю думать, что Бог меня не любит. Но на самом деле, конечно же, это я не люблю Его в те моменты, когда грешу и не живу по Его воле. Как прогонять от себя мысли, что Бог, или, например, духовный наставник тебя не любят?»

    Архимандрит Илия: Это типично женская проблема. Когда я вам так говорю, я ни в коем случае не смеюсь над вами. Потому что это вполне серьезная и глубокая проблема. Это показывает тонкость вашей натуры, но одновременно и ее сложность. У мужчин несколько иные проблемы. Вы более чуткие, у вас есть чувство материнства. Призвание женщины – чувствовать и понимать людей, которые находятся рядом с ней, понимать своих детей, супруга. В женской натуре есть чуткость по отношению к душе другого человека. Монашеская жизнь – это преображение вашей природы. Это жертва вашего материнства Богу. В монашестве вы приобретаете также и мужские качества. Поясню свою мысль. У мужчин развит ум, они ценят здравый смысл, у них есть мужество, постоянство. Они твердо идут к намеченной цели, отстраняя все лишнее и мешающее в ее достижении. В монашестве вы можете все ваши качества преобразовать в лучшие. И если монашествующие ради Бога отказываются от материнства, то Бог даст им намного больше в духовной жизни.

    Материнское призвание и чуткость заложены Богом, и в них есть благо, но они таят в себе и опасность. Ваша чувствительность и желание помочь ближнему из милосердия, к сожалению, может быть вами использована греховно, как возможность властвовать над людьми, подчинять их себе. Этого искушения вам всегда следует остерегаться, предоставляя всех и все Богу и не стремясь властвовать ни над кем.

    Если вы уже выбрали этот монастырь и именно эту Матушку Игумению, принимайте их такими, какие они есть. Не пытайтесь что-то изменить, на кого-то повлиять. Пусть ваши обитель и Игумения будут для вас самыми лучшими, и все окружающие будут для вас ангелами. Мы не должны рассуждать и анализировать, кто какой, потому что это не наши проблемы и трудности, но полезнее всего для нас внимать себе и заниматься собственным спасением.

    Вопрос: Как не забывать о том, что Бог всегда тебя видит и на тебя смотрит, и что это взгляд Любящего Отца, а не жестокого судьи, от которого хотелось бы спрятаться?

    Архимандрит Илия: Мы никогда не забудем, что Бог на нас смотрит, если сами будем взирать на Бога, то есть все время обращаться к Нему. А как мы можем взирать на Бога? Нашей молитвой, участием в службах, тем, как мы исполняем молитвенное правило, нашим послушанием, служением, постом – всем, что мы делаем, мы должны быть обращены к Богу. Когда мы молимся, то открываем для Бога свое сердце. Ведь настоящая цель молитвы – это не выпросить у Бога то, чего бы мы хотели, но открыть для Него сердце, чтобы Он вошел и действовал, когда и как Сам пожелает. И это для нас несравненно лучше.

    И необязательно, что Бог ответит на наше прошение во время или сразу же после молитвы. Совершая молитвенное правило, вы иногда чувствуете усталость и не можете сосредоточиться, вас одолевают мысли, и кажется, что Бог не слышит молитву и не ответит. Но это не так. По прошествии некоторого времени, вы можете читать Слово Божие, и в священных строках внезапно встретить ответ на вашу молитву, или же получить просимое в обстоятельствах жизни. Но это будет ответ на ту самую молитву, которую вы с верой и надеждой приносили Богу, превозмогая себя.

    Молитва помогает нам быть внимательными к Присутствию Бога в нашей жизни. И даже если на молитве мы, бывает, не просим Бога о том, чтобы Он помог нам в борьбе со страстями или в наших трудностях, то Всеведущий Господь, по Своей милости, помогает нам, вразумляет и посылает то, что нам полезно.

    Игумения Викторина: Дорогой батюшка! Сердечно благодарим Вас за ответы. Простите, что утомили Вас. Желаем, чтобы Господь утешил Вас так, как Вы утешаете нас своим духовным словом и наставлением. Желаем чтобы Господь помог Вам в Ваших духовнических и пастырских трудах, внутреннего мира, доброго здоровья и всех благ.

    Архимандрит Илия: Благодарю вас. Здоровье не так необходимо. Единственная вещь, которая необходима и нам, и вам – это терпение. Терпение в испытаниях, терпение в том, чтобы, чувствуя недостоинство перед Богом, нести свой крест и свои немощи. Терпение – это основа всей монашеской жизни. Потому что через терпение к человеку приходит и смирение. А смирение помогает принимать все события жизни, принимать других такими, какие они есть, и принимать волю Божию. Терпением и смирением мы имеем все.

    Источник: mbrsm.ru

    • 16 Авг 2016 16:30
    • от monves
  6. Чтобы быть с Богом

    Многие привыкли, что для Бога у нас отведено определенное время и место: воскресное утро в храме, время молитвы перед иконами дома, минуты чтения душеполезной литературы или размышлений о Господе. Но правильно ли полагать границы духовной составляющей своей жизни? Как освятить свой быт в его повседневности, который включает и работу, и уборку, и поход за покупками, и отдых? Публикуемая беседа с архимандритом Андреем (Конаносом) посвящена раскрытию темы присутствия Божия в обыденной жизни человека.

    Наша повседневность не мешает нам чувствовать Господа, достаточно иметь только чистую и спокойную совесть, спокойствие в сердце, достаточно иметь благословение Христа в повседневной жизни. Вот ты порядочный человек, порядочная мать, которая работает на дому или в офисе, или на другой работе. Мать, которая каждый день готовит кушать, моет пол, моет посуду, подметает – не обвиненная Богом. Господь создал тебя с удивительной и превосходной целью – познать Христа, Который любит всех великих святых, и Он хочет, чтобы и ты полюбил(а) Его. Господь, Который проходит через закрытые двери, не испытывает никаких трудностей, чтобы найти тебя там, где ты находишься, – на кухне, во время стирки, вязания, уборки квартиры, похода за покупками, и здесь находится Христос, среди нас, в нашей повседневной жизни.

    Родители своих детей, работающие почтенно и искренно, ожидая чего-то лучшего, но не зная чего именно, хотят почувствовать что-то хорошее и подсознательно ищут Христа, Который удовлетворяет все благородные желания честного человека. Эти люди тоже могут почувствовать Христа, и это нечто уникальное, что делает нашу жизнь значимой. Эта жизнь ценна, когда мы хоть немного почувствуем Христа, узнаем Его и ощутим Его.

    Архимандрит Софроний (Сахаров) был учеником св. Силуана Афонского, его агиограф говорит, что когда он был в русском Свято-Пантелеимоновом монастыре на Афоне, его духовник сказал ему, чтобы он выучил греческий язык, чтобы отвечать на письма греческого правительства, грекам, которые писали в монастырь, потому что там все говорили по-русски. Отец Софроний очень любил молиться, чувствовал Господа, ощущал Его и сказал своему духовнику:

    – Батюшка, если необходимо выучить греческий язык, я должен иметь словари, чтобы читать, чтобы изучать грамматику, но это отнимает время, и я боюсь, что у меня не останется времени для молитвы, я потеряю Христа из-за того, что вы простите меня сделать. Если это возможно, могу ли я этого избежать?

    – Нет, дитя мое, – ответил его духовник, – ты сделаешь то, что я говорю. Ты выучишь греческий язык и увидишь, что если ты сделаешь это со смирением, любовью, послушанием и доверием, как говорит св. ап. Павел, – как будто, ты делаешь это для Господа, как будто ты делаешь это для Самого Христа, тогда почувствуешь Христа в том, что ты делаешь.

    Архимандрит Софроний проявил послушание и перестал читать книги «Добротолюбия», постоянно молиться с четками, как до сих пор он это делал. И он стал читать книги по изучению греческого языка, учить глаголы, делать упражнения по синтаксису, по грамматике. И хотя он думал, что не почувствует Христа и что потеряет то драгоценное чувство, которое имел в своей душе, случилось обратное – его душа наполнилась еще большей любовью к Христу, и он очень явственно почувствовал Господа рядом с собой.

    Таким образом, повседневность не является препятствием для того, чтобы Христос мог войти в твою жизнь. Не является препятствием то, что ты ученик, студент, рабочий, служащий, работаешь в супермаркете или в любом другом месте, даже если у тебя есть внешние раздражители. Ничего тебе не мешает – звуки, шум, автомобили, движение. Однако в твоей душе есть таинственное пространство, очень тихое, совсем бесшумное, куда не может долететь ни один звук из этого мира, только сильный ветер Утешителя, Духа Святого, этот голос Святого Духа, который можно услышать даже в очень шумных Афинах, – в твоей душе есть пространство, которое предназначено только для Христа, и если Христос увидит, что ты готов, скромен, почтенно трудишься, Он придет и найдет тебя. Даже если ты не делаешь чисто духовных вещей – это очень большое заблуждение, которое определенно царит в нашей христианской жизни, думать, что наш Господь близок к нам только в духовных вопросах. Говоря другими словами, два часа на воскресной Литургии или один час, когда все мы в храме, несколько минут во время утренних и вечерних молитв, минуты чтения чего-то духовного, – и этим все заканчивается. Это ошибка. Бог присутствует в нашей жизни не только в строго определенное время. Что значит духовная жизнь? Это жизнь, которая наполняется благодатью Святого Духа. Означает ли это, что Святой Дух делает благодатной жизнь человека только в редкие моменты? Нет.

    Ты разделил свою жизнь на части и говоришь:

    – Эта часть принадлежит Богу. Эта часть – работе, эта часть – еде, эта часть – сну, а вот эта часть – уборке в квартире.

    Это напоминает мне ребенка, который играл в школьном дворе, и иногда говорил непристойные слова.

    Я сказал ему:

    – Послушай себя! То, что ты говоришь, является неформальной лексикой.

    – А-а-а, батюшка, – ответил он, – сейчас мы не на уроке вероучения! Сейчас мы играем!

    Я возразил ему:

    – Ты ошибаешься.

    Это ошибка, если ты не веришь, что Христос может войти туда, где ты занимаешься спортом или где ты играешь со своими друзьями, или туда, где ты работаешь. Он везде, где ты находишься, – в спальне, на кухне... Можешь ли ты представить себе Господа, Который будет отсутствовать хоть даже мгновение твоей жизни? Неужели ты веришь в Христа, Который не входит в твою жизнь в ее повседневности? Туда, где ты находишься со своими детьми, со своим мужем, вне зависимости от того, что ты делаешь. Получается, ты разделил свою жизнь на хорошие и плохие периоды, на достойное и недостойное время? Христос всегда должен отсутствовать, если ты делаешь что-то греховное, и ты всегда должен избегать грешить, но если то, что ты делаешь, не является плохим и греховным, тогда неправильно отдалять Господа от этих моментов жизни.

    Мы отстранили Христа от своей жизни, мы считаем, что о духовных вещах можно говорить только тогда, когда мы говорим по богословским вопросам. Но духовно может говорить какой-либо духовник, ничего о Боге и не говоря, а говоря о других вещах, и во всех его словах, его шутках ощущается присутствие Христа. Поразительно то, что старцы и святые, которые жили в прошлом веке – старец Порфирий, старец Иаков, старец Паисий, – не говорили все время только о Господе, они удивительно шутили, говорили на темы связанные с повседневностью, с историей, с актуальными новостями, и при всем этом ощущалось присутствие Господа, Христа. Это такое величие – Господь входит в нашу повседневную жизнь.

    Все становится духовным и святым в свете благодати Святого Духа. Дух Святой наполняет всю Вселенную, все имеет свое бытие и существует, потому что Святой Дух живо его орошает благодатью и поддерживает, даже игры ребенка. Когда играет ребенок, Бог защищает его, и это движение ребенка не только игра, но и духовное движение, в этом тоже благодать Святого Духа. Молитва – это прямая связь с Богом, и что бы ты ни делал, можешь иметь в себе Божью благодать. Когда ты ведешь машину, разве ты не живешь духовной жизнью? Живешь, потому что ты это делаешь со страхом Божиим, – не только чтобы принести деньги в свой дом. Это ли не любовь, это ли не смирение? Разумеется, это и то и другое. А где есть смирение, не привлекается ли Божья благодать? Все это связано с благодатью и освящено.

    Мы должны перестать свою жизнь делить на части, говоря: «Сейчас я принадлежу Христу, а позже буду принадлежать мирской жизни». Это ошибка. Некоторые люди возвращаются из церкви, снимают с себя праздничную одежду, одевают повседневную, моют машину, начинают жить другой жизнью и думать, что так как Св. Литургия закончилась, то можно материться, произносить грязные шутки, говорить без благоговения и уважения с другими. Раз я не в храме, то можно позволить себе больше! Тем не менее, и твой дом, и твой автомобиль, и твоя комната могут стать храмом. Пусть наша жизнь не напоминает рынок, где продается куча всевозможных вещей, и лишь где-то в закоулке сидит женщина, которая продает ладан. Среди всех этих вещей есть кто-то, кто продает немного ладана. Так мы думаем и о нашей жизни, так мы думаем и о Церкви. Будто церковь можно поставить в каком-нибудь закоулке в нашей жизни посреди мирского хаоса и отыскать ее там при необходимости. Нет. Церковь во всем, она то, что орошает благодатью все мои личностные проявления, все мои дела, политику, историю, искусство… Во всем может вместиться Христос.

    Можно видеть Христа, читая грамматику, как это делал о. Софроний, а кто-то может почувствовать Христа в своем огороде, копая землю. Тогда душа человека смиряется и помнит, что он взят из праха земного, и в этом прахе он видит творческое дыхание, которое Бог вложил в него, и каждая вещь может увести или привести к Богу. То есть если ты искренен, то все, что тебя окружает, может возвести к Богу. Но только если человек имеет искреннее желание, подлинное стремление, настоящий поиск Бога, тогда Христос придет и найдет его, что бы он ни делал. Христос найдет тебя. Разве ты не веришь во Христа? Если у тебя нет веры, но есть небольшое благорасположение, попроси Его, чтобы Он пришел и нашел тебя. И Он придет. Ищи Христа, Его присутствия и скажи ему: «Господи, я слышал, что Ты есть, слышал о Тебе, я не могу почувствовать Тебя. Я не верю в Тебя, но я хочу, чтобы Ты нашел меня. Я этого не могу сделать, но Ты можешь. Ты должен прийти! Как я могу понять Бога, как мой ограниченный разум может постичь бесконечного Бога, как моя душа может чувствовать Христа, Который над всем тем, о чем мы думаем и что делаем».

    Он сделал первый шаг. Он возлюбил нас. Теперь нам надо сделать ответный шаг. Ему необходимо найти Свое место в нашей душе. Нам нужно искать жадно, даже искреннее сомнение, возникшее у нас, не должно нам помешать искать Бога, но подвигнуть к еще более активному поиску. Господь – это Личность, Которая избегает людей, научившихся жить с легкостью, с комфортом, склонных искать Бога в своей греховности, но оттуда Бог удаляется.

    - Достаточно одного злого помысла, – говорит преп. Силуан, – чтобы прогнать Христа, одна плохая мысль, ревность, ненависть, неприязнь, презрительный взгляд на другого человека, и это уже прогоняет Христа. Но если у тебя есть настоящая искренность и желание видеть Господа, Он найдет тебя, даже если ты ошибешься, даже если потеряешь немного своей веры, то наступит момент, когда Христос найдет тебя.

    Когда увидишь Христа, когда приобретешь личный опыт богообщения, когда почувствуешь Его прикосновение к твоему сердцу, как чувствуешь прикосновение человека, то убедишься, что то, что ты испытал, не было ложью. Надо иметь благопроизволение, искренно искать Христа, и тогда ты увидишь Его настолько, насколько хочешь, чтобы Он к тебе приблизился. Я не знаю, каким образом Он найдет каждого человека, но это будет настолько великим событием в жизни, связь с Богом будет настолько сильна, что ничего не сможет нас разобщить.

    Если кто-то и скажет тебе, что твой опыт ненастоящий, ты не обратишь внимания на эти слова. Представьте себе двух супругов, которые любят друг друга, и вот приходит кто-то чужой и начинает влагать в их уши слова клеветы друг на друга. Если между супругами есть пламенная любовь, что бы ни говорили другие люди, их слова не касаются сердца. Они воспринимаются как нечто непонятное, чуждое, потому что супруги живут как бы в другом месте, нечто другое проживают – свою любовь, свой эрос, свое счастье, и злые слова людей их не касаются.

    Ответь клеветникам так:

    - Я вас не понимаю. Не понимаю, о чем вы говорите. Я не могу вас убедить. И даже не хочу этого делать, но если вас не убеждают радость и счастье, написанные на моем лице, я больше ничего не могу сделать. Вы должны сами это понять!

    Разумеется, это видение лица Христа, опыт встречи со Христом связан с тем, как мы строим отношения с нашими братьями. То есть мы не можем пройти мимо нашего брата и прийти непосредственно ко Христу. Все зависит от того, каковы наши отношения с людьми – если у тебя хорошие отношения с ближними, и ты любим, дружелюбен, смиренен, снисходителен, не гневаешься, не сердишься, не разговариваешь грубо, то тогда ты реально открываешь путь для Христа, чтобы Он появился в твоей жизни. Поэтому в своих соборных посланиях св. Иоанн Богослов говорит, что человек не может любить Бога и в то же время не любить своего брата, которого видит рядом с собой, не ощущать его, как близкого человека. Бог далек, ты не видишь Его. И как можешь говорить, что имеешь живую веру и любовь к Богу, если не видишь Его, а своего брата, которого видишь, огорчаешь?

    Господь говорит нам, что даже вашей молитвы Я не хочу, если нет спокойствия между вами! Иди и помирись. Не можешь Мне приносить дары, хлеб, свечи, елей в церковь, не подружившись со своим ближним. Если в состоянии вражды хочешь почувствовать Христа, ничего не получится. Бога нельзя купить, за опыт встречи со Христом нельзя заплатить. Господь предпочитает, чтобы мы полюбили друг друга, а затем Он принимает наше служение и является в нашей душе. Поэтому много раз Бог встречается нам в лице обычных людей. Иногда мы видим своего ближнего и в нем чувствуем Христа, через своего ближнего находим ответ, который дает Христос, находим само присутствие Христа.
    Вы знаете случай, когда некая женщина сказала: «Господи, приди, найди меня!»

    Пришли к ней три гостя – три бедных человека, и она закрыла перед ними дверь. А Господь сказал: «Я там был. Я был в этом бедном человеке. И ты закрыла передо Мной дверь».

    А вечером женщина сказала: «Христос не пришел, а обещал, что придет, чтобы найти меня!»

    Господь является в лице людей, которые находятся рядом с тобой. Ты не можешь полюбить своего ближнего, а хочешь почувствовать Христа? Это очень трудно сделать. Поэтому св. Силуан, удивительный святой, очень любимый многими христианами, говорит, что любовь к врагам – это то, что дает почувствовать Христа. Люби своего врага, и все! Если любишь своего врага, то обязательно увидишь Христа! Самое совершенное – это не иметь врагов. Если мы хорошо подумаем, то увидим, что не существует врага. Единственные враги – это дьявол и наше эгоистичное «я». Никто нам не враг. Бог позволяет разным людям приходить в нашу жизнь, беспокоить нас, чтобы помочь нам понять, что они не виноваты, а виноваты мы. Это мы злые, и мы задумываем месть, начинаем ненавидеть, завидовать. А ведь плохих людей нет.

    Итак, когда научишься любить своего брата, то и почувствуешь Христа, и это очень прекрасно и хорошо. Многие люди чувствуют Христа, но особенно те, кто испытывает боль. Те, кто испытал огромную, сильную боль. Боль – это когда у тебя болит зуб, когда у тебя болит голова, когда у тебя от боли голова кружится, когда ты страдаешь от бессонницы, когда ты не можешь уснуть, когда у тебя обнаружили какую-то болезнь, когда ты страдаешь болезнью почек, когда тебе регулярно делают уколы, когда ты часто ходишь в больницу. Боль – это химиотерапия, лучевая терапия, трудная беременность, когда женщина в течение нескольких месяцев остается прикованной к постели и почти неподвижной. Боль – это паралич… если мы все это смирено примем. Все испытывают боль, нет человека, который бы не чувствовал боли, но не все видят Христа, потому что боль не дает плода. Если не примешь этот дар Божий со смирением, он будет бесплоден. Если ты испытываешь боль, но ворчишь и говоришь: «Почему я должен это терпеть?!», – не сможешь увидеть Христа.

    Никто не сказал, что все, кто испытывают боль, спасутся, но те, кто испытывают боль со смирением, как подобает отвечать Господу на его дары, только такие люди через боль увидят Бога. Боль дает знание, божественное просветление и божественный опыт. Много раз Сам Господь, Пресвятая Богородица и Ангелы являлись людям, которые испытали боль, которых оклеветали, которые лежали в больницах, в реанимации, таким людям во время боли являлись святые и Сам Господь. Ибо Он видит, что ты беспомощен, безутешен, и приходит тебя утешить Тот, Кто является Утешителем. Утешитель – это не только Святой Дух, Утешитель – это Господь Иисус Христос и Бог Отец, вся Троица – это Утешитель, и Он утешает нас. Один человек в своей агонии боли увидел своего духовника, который преобразился и стал как Христос. Об этом пишет св. Силуан, это произошло на Святой горе Афон – он увидел своего духовника, который стал Христом, а другой человек увидел священника во время Литургии, который уже не выглядел как батюшка, но как Христос. Эти два примера более естественные, то есть увидев чудо, узрев Христа во время Литургии, можно сказать: «Ну да, я понятно». Но вот увидеть Христа в отделении интенсивной терапии, в больнице, где все тебя бросили и ты сейчас один в больничной палате, – это впечатляющее чудо, это парадокс, которого не ждешь, это удивительно и очень утешительно.
    Одна монахиня реально увидела Христа в Св. Причастии, то есть почувствовала Христа, и старец Паисий сказал о ней: «Она определенно скрывает какую-то боль».

    Он вызвал ее и прямо сказал ей: «Расскажи мне о себе!»

    Она рассказала ему о некоторых своих проблемах, которые были у нее дома с родителями, причинявшими ей боль. Но она не огрызалась им, никого не обвиняла, проявляла огромное терпение днем и ночью, и лишь спустя годы ее родители умерли. Старец Паисий сказал: «Теперь я понял. Потому она и почувствовала Христа, что согласилась испытывать боль. Она переносила боль без протеста. Боль дает Божие знание».

    Сейчас мы теоретизируем. Но Господь и через слова людей может сделать плавную перемену в нас. Человек только начнет подозревать, что что-то происходит у него внутри. Я даю тебе маленький намек, приоткрываю тайну чудес и присутствия Христа. А ищет тебя Он, чтобы ты увидел, чтобы ты насытился, чтобы ты употребил не то малое, что дают чьи-то слова, а изобилие, бесконечность, которые дает тебе Христос. Приближение к Христу происходит внезапно, там, где не ожидаешь. Нельзя поставить границы для Бога и сказать: «Сейчас я хочу это сделать и почувствую Тебя, хочу, чтобы Ты пришел, хочу, чтобы Ты явился мне!»

    Нет. Господь является неожиданно, не существует способа, тактики, метода, что вот ты достигнешь пяти уровней, и Он явится тебе. Как учат философские и парарелигиозные движения – йога, буддизм, где существуют разные уровни – первый, второй и т.д., а на пятом уровне ты достигаешь своего просветления. В Церкви нет ничего подобного. Божию благодать нельзя поставить в определенные рамки, Христа нельзя ограничить каким-либо пределом, Он приходит внезапно, как говорит преп. Исаак Сирин. Ничего не предопределено, нельзя предсказать появление Бога. Где не ожидаешь, там и приходит Христос, когда начинаешь отчаиваться, Господь неожиданно является и удивляет тебя.

    Вспоминаю, что на Святой Горе какой-то подвижник сказал мне:

    – Особенно в последние три года я потерял чувство Бога, не чувствую Христа. Раньше я чувствовал Его. Как Он внезапно явился мне, так внезапно Господь решил бросить меня. Почему? Чтобы научить Его любить, не позволяя мне почувствовать Его присутствие, любить Его с верой, просто верить. Хотя я подвизаюсь, но не чувствую многие вещи, с высохшей душой, которая похожа на пустыню, на Сахару, которая находится здесь, где я живу, на Святой Горе Афон. Я подвизаюсь, но не имею ни одной слезинки, молюсь и чувствую, что Господь не дает того, что давал мне, но Он Бог, я не могу поставить Бога в свои рамки. Если захочет и когда захочет, Он придет. Спустя время снова вернется этот дар Божий, но я вел ту же борьбу – Господь знает, что чувствует каждый человек.

    Кто-то соблюдает строгий пост и ничего не чувствует, другой может есть скоромную пищу и хвалить Бога, пить и спать, и Бог дает ему откровенную любовь. Св. Дух дует куда хочет, Святой Дух, благодать Христова и присутствие Его бывает там, где Он Сам захочет.

    Когда мы почувствуем Бога, то поймем Его и не будем спрашивать, есть ли Христос, потому что мы лично Его почувствуем и уже не будем задаваться вопросом: «Действительно ли Он существует?»

    Никто не спрашивает о своей матери: «Существует ли моя мама? Это ли моя мать? Действительно ли она моя мама?» Человек это чувствует, имеет внутреннюю убежденность в себе, чувствует при прикосновении, что это мать. Это его отец, его братья, его дом. Когда Христос станет нашим домом, станет нашим пространством, нашим Другом, нашим Господом и Богом, тогда недоумения исчезнут, ​​и на их место придет огромное удивление. Наступит бесконечное славословие, мы почувствуем Господа и обрадуемся, что в большом городе, среди суматохи, среди автомобилей, среди работы, среди нашей повседневной жизни мы проживаем вечное, абсолютное, совершенное, превосходное, и тогда мы поймем, почему Бог привел нас в этот мир – именно для того, чтобы мы познали и полюбили Его. Нет никакой другой причины, чтобы жить 90-100 лет в этом мире, все другие причины являются вспомогательными способами, чтобы привести нас к этой конечной цели. Если хотите убедиться в истинности того, о чем я говорю, посмотрите, как долго продолжается все то, что мы выбираем своей целью? В какой-то момент все заканчивается. Но только Христос и Его любовь никогда не заканчиваются, потому что Он является Целью, Абсолютным Благом, Совершенным Даром. Пусть Бог даст нам этот Дар, давайте протянем руки, чтобы получить этот Дар, и пусть наши руки будут настолько чистыми и настолько пустыми, чтобы этот Дар мог их заполнить, и мы могли правильно удержать Его, почтить Его и отдать миру, всем людям, с любовью. Пресвятая Богородица сказала старцу Партению в видении, что стать монахом означает освятить себя ради всего мира, стать святым. Что означает святой? – Посвященный Христу. Что бы ты ни делал, чувствовать Христа для твоего бесконечного счастья и благословения всему миру. Когда ты свят, когда ты чувствуешь Христа, ты помогаешь себе, но также ты являешься великим благословением миру, большим даром на земле, помогаешь всем невидимым и видимым образом, делая то, что Бог призывает тебя делать в своей жизни...

    Перевод с болгарского – магистр богословия Виталий Чеботар.

    Источник: bogoslov.ru/pravoslavie.bg

    • 16 Июн 2016 13:55
    • от monves
  7. Если мы что-то предпочитаем Христу, то Христа м...

    Монашеская жизнь непроста, она исполнена невидимой брани. И брань, которую мы ведём, есть ответ на призыв Господа Иисуса Христа прийти и следовать за Ним. Этот евангельский призыв обращён к каждому, не только к монашествующим. Стремление к особенно близким отношениям со Христом — вот то, что отличает монашествующего.

    «Разве не можете вы прийти и быть со Мной один час? — говорил Христос святым апостолам в Гефсимании. — Так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною?» (Мф. 26:40) Мы призваны к восстановлению человека — к восстановлению его до состояния, в котором он пребывал до грехопадения. Это возможно только в общении со Христом, когда Он так близок к нам, как никогда не бывает в миру. Именно в таких отношениях со Христом мы преображаемся, меняемся. Своими силами мы этого добиться не можем.

    Как говорит апостол Павел: «не я живу, но живёт во мне Христос» (Гал. 2:20). Общежитийный устав, подчинение собственного себялюбия служению ближним — вот что меняет нас. Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25:40).

    Почему призваны именно мы — это тайна для всех нас. Почему именно мы жаждем ответить на этот призыв, откликнуться на него всей нашей жизнью?

    Впрочем, тайна не означает, что достижение нашей цели невозможно. Просто наш ум не способен понять эту тайну. Она раскрывается только опытным путём, самой жизнью. Она постигается благодаря участию в домостроительстве спасения, вершимом Господом Иисусом Христом, силой стремления отдать всё — ради того, чтобы всё обрести. Следуя по этому пути, монашествующий старается преобразить свою жизнь, направляя её ко Христу.

    Когда преподобный Венедикт Нурсийский составлял правила монашеской жизни, он включил в них такое высказывание: «Монах не должен предпочитать что-либо любви Божией». Тем самым он подразумевал следующее: ничто не должно быть сосредоточием нашей жизни — ничто, никто, даже собственное «я». Ни одно из творений Бога не может быть для нас главным. Нам нельзя любить что-то превыше Христа, иначе наши отношения с Ним не состоятся. Господь говорит: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть» (Мф. 6:24). Почему? Потому что человек не может находиться в двух местах одновременно.

    Потому-то мы и называем себя монахами — ведь греческое слово monacoz означает «один». Но монах — это не просто тот, кто живёт один, сам по себе, а тот, кто живёт вместе со Христом. Мы любим одного Христа. Мы полностью принадлежим Христу. Если люди этого не понимают, можно им это пояснить, сравнив монашество с браком. Если мужчина, вступив в брак, начинает поглядывать на других женщин, испытывать к ним влечение и чувства, то он тем самым изменяет своей жене, обманывает любимого человека.

    Мы отдали свою жизнь лично Иисусу Христу. Мы любим Его всей нашей сущностью — Его, а не кого-то другого. Почему люди порой чувствуют себя такими несчастными в монашестве? Потому что Христос не является для них средоточием жизни. Они не живут для Христа, не посвящают каждый день своей жизни Ему. Они живут ради какой-то нелепой работы, ради какого-то монастыря, чего угодно — не для Христа, а для того, что никакого отношения к Нему не имеет. Они вступают во взаимоотношения с разными людьми, кого-то любят, кого-то ненавидят, заводят друзей, подруг, заботятся о своих семьях и переживают за них, переживают за самих себя — и никогда не живут духовной жизнью, никогда не становятся монахами.

    Бог создал человеческое сердце ради одной единственной цели — для того, чтобы оно любило Бога. Без любви нет жизни, и без любви к Богу тоже нет жизни. Поэтому нам постоянно приходится иметь дело с действительностью, ставящей перед нами вопрос: кого же мы любим? Большинство из нас скажут, что любят самих себя. А ведь если монах говорит, что любит самого себя, то это означает, что он не любит Христа. А если он не любит Христа, то он не монах — и неважно, какие он дал обеты и какую носит одежду, неважно, настоятель он или послушник.

    Если мы не стараемся любить Христа превыше всего, то этого и не произойдёт. Христос должен занимать первое место в наших сердцах. Становясь монашествующими, мы лишаем себя права любить кого-либо кроме Христа — так же, вступая в брак, мы добровольно лишаем себя права любить кого-то помимо мужа или жены, потому что отдаём им свою жизнь. Наша любовь принадлежит им, а если мы начинаем любить себя или других, то это измена.

    Все беды монашествующих происходят из-за того, что они забывают эту духовную действительность. Ведь мы находимся здесь только ради того, чтобы любить Бога. Мы любим кого-то или что-то во Христе, и это означает, что в силу нашей любви ко Христу мы свободны от собственного «я», а освобождение от собственного «я» открывает нам возможность любить всех других.

    Сегодня люди, в большинстве своём, не имеют ни малейшего представления о том, что это означает. У нас отсутствует представление о том, что такое хранить верность. Посмотрим на браки в миру — люди вступают в союз, но не хранят верность друг другу. Посмотрим на монашествующих — они приходят, принимают постриг и ... уходят. Или, если это мужчины, — принимают постриг, рукополагаются и уходят. Заводят себе сожительниц... И ничего у них нет, потому что они неверны Христу.

    Святой Августин, епископ Иппонийский (Иппо — был такой город в Африке), говорил: «Не знает покоя сердце моё и не может обрести его, пока не упокоится во Христе, потому что сердца наши созданы для Бога»[1].

    Бог послал Своего Единородного Сына для того, чтобы нам было легче вступить во взаимоотношения с Богом. Бог сказал: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25:40).

    Мы, монашествующие, должны каждый день устремляться духовным взором ко Христу. Но ведь многие из нас смотрят только на самих себя. Мы переживаем только за самих себя. Не читаем Писания и не верим ему. Господь говорит: «О чём вы заботитесь? Бог любит вас, и Он позаботится обо всём, в чём вы имеете нужду. Посмотрите на птиц небесных и на цветы полевые, посмотрите, как Господь заботится о них, а ведь Он любит вас больше их» (ср.: Мф. 6:25-32).

    А мы не понимаем значения этих слов — потому что сами не любим никого, кроме себя. Мы стремимся к тому, чтобы нас любили, но сами при этом не понимаем, что значит любить. Помимо всего прочего, мы ещё и постоянно всех подозреваем.

    Но если мы осознаём, что отдали свою жизнь Христу и приняли на себя обязанность любить Его, тогда мы должны делать это, не предпочитая ничего любви Христовой — ни себя, ни личные удобства, ни своё здоровье, ни отца с матерью, ни мир... Ничего! Ни монастырь, ни настоятеля, ни настоятельницу — только Христа. И тогда, если мы будем любить Его превыше всего, то сможем любить всех. Когда в человеческом сердце живёт любовь, оно переполнено желанием быть с тем, кого любит. Важен только любимый, и больше никто.

    Когда наше сердце полно любви, оно занято не собственным «я», а любимым. В чём же причина того, что мы не заняты Богом? Почему наш ум так сильно отвлекается, почему мы такие подозрительные, мелочные, почему хотим, чтобы всё было по-нашему? Почему мы всегда несчастны? Почему так часто не понимаем, что происходит? Почему никому не доверяем? Потому что мы любим самих себя, а Христа не любим. Мы не предали себя в руки Христовы.

    Когда мы начинаем любить Христа, то видим Его повсюду. Он говорит: «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди» (Ин. 14:15).

    Он говорит: «Если любите Меня, служите друг другу». И ещё: «Я пришёл творить волю пославшего Меня Отца (ср.: Ин. 6:14). Кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь (Мф. 12:50), и отец». «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди».

    Думаю, что у нас зачастую имеет место непонимание смысла монашества, и происходит оно из-за того, что многие смотрят на монашество как на некий образ жизни — подобно тому, как они считают неким образом жизни и брак. Но ведь брак — не образ жизни. Брак — действие, направленное на того, кого мы любим, и ответ на вопрос, почему мы любим этого человека. Также и монашеская жизнь — она направлена на Того, Кого мы любим, и она же даёт нам ответ на вопрос, почему мы Его любим.

    Однако многие приходят в монашество, не зная, что такое любовь, не умея любить и даже не думая о любви. Они приходят в монашество с мыслями о том, что оно может им дать. Их увлекает всё внешнее. Такой монах уподобляется легкомысленной женщине, которая думает лишь о том, что надеть в день свадьбы, как устроить праздничный стол, какую посуду поставить, какую музыку подобрать, как будет выглядеть обручальное колечко... а муж уже не важен, он даже забыт. После этого, конечно же, брак терпит неудачу. Потому что всё было сосредоточено на том, чтобы женщина чувствовала себя принцессой, и это продолжалось лишь несколько недель, пока она витала в стране грёз и мечтаний. А потом в браке наступает настоящая брань за то, чтобы постоянно отдавать себя тому, кого любишь, — и тогда такие женщины уходят из семьи. Почему? Потому что, вступая в брак, они были захвачены собственными мечтаниями.

    Точно также многие люди приходят и в монашество. Они приходят получать, а не отдавать. Приходят воплощать в жизнь свои мечты. Это продолжается недолго и заканчивается тем, что они начинают ненавидеть друг друга. Приходят со словами: «Ах, как тут всё прекрасно и чудесно», а уже через шесть месяцев сплетничают обо всех подряд, на всех злятся, говорят: «До чего же здесь ужасно! Не понимаю, зачем я сюда пришёл». А почему? Потому что пришли в монашество не ради Христа.

    Если мы что-то предпочитаем Христу, то Христа мы никогда не обретём и никогда не станем монахами. Вот что означают слова о том, что монаху не должно ставить что-то превыше любви Божией.

    [1] «Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе». Бл. Аврелий Августин. Исповедь. Кн. 1. Гл. 1.


    Источник: mgarsky-monastery.org

    • 19 Мар 2016 16:49
    • от monves
  8. «Мы захвачены чепухой и безумием». Схиархимандр...

    В один из своих приездов в Москву схиархимандрит Иоаким (Парр), знакомый русскоязычному читателю по своим книгам и публикациям в интернете, посетил Сретенский монастырь, где провел беседу с братией и студентами Сретенской духовной семинарии. Возглавляемый отцом Иоакимом монастырь преподобной Марии Египетской находится в крупнейшем городе Соединенных Штатов — Нью-Йорке, и потому такими ценными оказались для участников встречи размышления и советы отца Иоакима касательно устроения христианской и монашеской жизни в современном мегаполисе.

    Мы захвачены в плен миром

    Позвольте мне поделиться с вами своими мыслями и наблюдениями. Возможно, многое из того, что я скажу, не будет для вас новым. Мой духовный отец мне говорил: «Отче, я не скажу тебе ничего нового — я просто напомню тебе те вещи, о которых ты позабыл». Катастрофа, беда всей нашей духовной жизни обычно не в том, что мы чего-то не слышали или чему-то не научились, а в том, что мы слышали, учили, но позабыли.

    Каждый из сидящих здесь, я думаю, должен знать, что кроме Христа нет абсолютно ничего на этой земле, что имеет какую-либо ценность само по себе. А мы потеряны в разной чепухе и бессмыслице.

    Перед тем как попросить владыку о разрешении основать братство, я размышлял о том, как жить монашеской жизнью в центре Нью-Йорка. Этот город имеет пять районов, в нем проживает примерно 9 миллионов человек. А пригородные районы вмещают еще около 20 миллионов. Никогда не бывает тишины, везде полно народу, везде хаос, и куда бы ты ни обратился, везде тебя осаждают ценности этого мира.

    Но я решил, что с помощью моего духовного отца должен основать монастырь, который будет заниматься собственно монашеским деланием. Это делание — служение ближнему, служение бедным. Я не видел никакого оправдания тому, что монах, проживающий в центре города, живет без свидетельства о Христе. Почему мы здесь? Почему мы живем в самом центре зла? Господь говорит нам: «Будьте в мире». И мы должны быть в мире, свидетельствовать ему о пути спасения. Но мы впустую тратим нашу жизнь. Почему? Если прямо сейчас, в этот самый момент произойдет взрыв и мы все умрем, готовы ли мы предстать перед Богом, показать Ему свою жизнь и сказать: «Вот что я сделал со своей жизнью»? Готовы ли мы к Царствию Божию?

    Я был впечатлен красотой ваших богослужений. И был огорчен недостатком молитвы: в церкви были разговоры, смех, толкотня, замечания, передача записок. И я спросил: а есть ли в храме такое место, где я могу помолиться без всякого отвлечения? Я проходил через правый придел рядом с алтарем: идет служба! Господь Бог прославляется на этом богослужении! А люди улыбаются, смеются, копаются в телефонах, посылают смс-ки. А когда я проходил мимо колокольни, услышал, как одна группа довольно громко обсуждает другую. На улице, на территории обители, много людей занимается самыми разными вещами. Вот что происходит! Я не осудил, но я был очень опечален.Как вы думаете, кто-нибудь из нас хотя бы приблизится к вратам Царствия? Я так не думаю. И вот по какой причине: вы не должны хотеть любить Бога, не должны пытаться захотеть полюбить Его, а должны любить Его всем помышлением. А где ваше помышление? Ваше помышление занято всяким безумием, чепухой, мусором, которые проходят через ваше сознание сутки напролет. Надо делать какую-то глупую работу… Музыка лезет в уши… Осуждение, гнев, похоть, самоугождение — в мысли… А Господь говорит: «Вы должны посвятить свои мысли Мне». «Ваше сердце принадлежит Мне», — говорит Бог, Которого мы должны возлюбить всем сердцем. А что в нашем сердце? — Похоть, ненависть — все то, что мы туда помещали. И конечно, там нет Бога, если там есть гордость. Вот давайте об этом подумаем: это ли любовь от всего помышления? — Нет! Это ли любовь всем сердцем? — Нет! «Возлюби Господа Бога твоего всею душою твоею» — а мы задаемся вопросом, есть ли Бог вообще. «Всею крепостию твоею» — а мы говорим себе: «я сегодня устал», «я не могу больше молиться», «мне нужно было по состоянию здоровья уйти со службы»…

    Если бы мы побывали в хлеву у коров, то даже если бы потом очень тщательно вычистили обувь, чтобы на ней не осталось навоза, люди бы все равно поняли, что мы заходили в хлев. Как? По запаху, который исходил бы от нас. Вы — в миру, и вы пахнете, как мир. Потому что это — ваша система ценностей.Мы потреблены, захвачены ценностями этого мира! Я вижу, как некоторые из вас все время заняты телефоном. И мне вспомнилось, как поступил один «дикий» епископ в Америке. Он служил в соборе, священники стояли вокруг Престола. И у одного батюшки в кармане зазвонил телефон. Он хотел его отключить, но настолько уже стал зависеть от телефона, что должен был сначала посмотреть, кто звонит, прежде чем отключить. Он стоял у Престола Божия и был озабочен глупым телефоном! Владыка сказал: «Иди сюда, отец. Дай мне твой телефон». Потом подошел к окну и выбросил телефон из алтаря. Тут все принялись выключать свои телефоны — никто не хотел быть следующим.

    Мы должны измениться, отдавая свою любовь Богу. Есть ли Он для нас? Ищем ли мы Его? Хотим ли знать, как Он выглядит? Хотим Его увидеть? Я бы хотел. Я не хочу слышать о Нем, не хочу лекций по богословию, на которых мне рассказывают о Нем. Знать, что Господь — это какая-то интеллектуальная идея, мне неинтересно. Мне интересно знать, Кто Он, мне интересны взаимоотношения с Ним. Вы знаете, кто Он? Если нет, то — что мы тогда делаем?

    Я много чем хотел бы поделиться с вами. Но, прежде всего, я бы хотел поделиться как брат. Потому что единственное, в чем я являюсь экспертом, — это в совершении греха. Наверное, это нас объединяет.

    Там, где Господь

    Как мы находим Бога, как мы меняемся, как мы приносим Господа в город? Мы делаем это, находясь в миру, но не будучи от мира. Когда я впервые увидел здание, которое мы получили для братства, оно было без крыши, окна забиты досками, не было электричества, отопления, водопровода, кругом шныряли крысы, все было в грязи. Я переехал туда и сказал: «Господи, если Тебя здесь нет, то я тут ничего сделать не смогу». Но Он был там. И я начал собирать людей с улиц, потому что понял: единственное, что я могу сделать для оправдания своего пребывания в городе, — это послужить городу. Не в согласии со стандартами города, а в согласии со Святым Евангелием. И я начал собирать бездомных.

    Но вы знаете, что мир любит атаковать, когда видит усилия, направленные ко Христу.Мы жили в одной комнате на первом этаже, без отопления, электричества, воды — было интересно. Когда пришла первая зима, нам было очень холодно. Я брал всех, кто нуждался в приюте: наркоманов, алкоголиков, тех, кто освободился из тюрьмы, проституток, больных СПИДом. Я не спрашивал, не выяснял, кто они, я говорил: «Войдите». У нас была одна комната: женщины жили в одном углу, мужчины в другом.

    Позвонил епископ — у нас не было телефона, и он позвонил знакомому и сказал, чтобы тот передал мне, — и попросил меня зайти к нему. Я пришел. Епископ сказал мне: «Ты не можешь жить там». Я спросил: «Почему?» — «Потому что ты смущаешь людей тем, что делаешь». — «Чем?» — «У тебя вместе живут мужчины и женщины. А какой ты тогда монах, если живешь в одном помещении с женщинами? Ты можешь проводить там весь день, можешь там работать, но вечером возвращайся в Синод». Я этого понять не мог, но подчинился.

    В городе у меня был друг, которого я знал еще до того, как стал православным. Он владел зданием примерно в 15 кварталах от того места, где был наш дом. Он услышал о том, что я больше не могу там жить, и сказал: «Вот квартира тебе здесь. Она ближе к вашему дому, чем Синод».

    Я не мог понять и реакции моих братьев-священников. Митрополит попросил меня прийти к нему. Он спросил: «Отец, ты чистый?» Я сказал: «Нет, я грешный». Он говорит: «Нет, я не это имею в виду. Ты здоров?» — «Не знаю, мне кажется, что да». — «Твои братья-священники озабочены». — «Хорошо, что они за меня беспокоятся! А я даже не знал, в курсе ли они, чем я занимаюсь». Он говорит: «Нет, я не о том. Мы знаем, что ты берешь людей со СПИДом. Отцы не хотят причащаться с тобой из одной Чаши. Они боятся заболеть. И они ходатайствовали, чтобы я попросил тебя причащаться последним». И я подумал: где же мы находимся? что же происходит?

    На следующей неделе я пошел на богослужение. Был прекрасный епископ: старый, очень духовно собранный. Увидев меня, он подбежал ко мне и совершил передо мной земной поклон. Мне показалось, что он меня с кем-то перепутал, и я сказал: «Владыка, встаньте». Он ответил: «Я хочу облобызать твои ноги». — «Мои ноги? Почему?» — «Потому что ты лобызаешь ноги Христовы, заботясь о бедных, а мы этого не делаем».

    Зачем уходить?

    Мы не должны жить, убегая от города. Но мы не можем жить ценностями, которыми живет город. Если вы живете ими, вы умрете вместе с ними.

    Когда мы в нашем первом монастыре жили в городе и мужчины стали приходить и присоединяться к монашеской братии, я сказал, что замок у нас есть только снаружи, внутри его нет: «Вы можете уйти в любое время. Если есть что-то такое, чего вы возжелали за пределами обители, идите. Вы должны оставить мир, потому что если вы принесете мир сюда, внутрь, вы уничтожите то, что есть и здесь, и там. Ничего не сохранится, ничто не будет спасено».

    Господь готов спасать город ради одного праведника — мы можем спасать Церковь и мир через святых людей. Хотите быть святыми? Многие говорят: «Святость не для меня, я не святой». Мы настолько зависимы от страстей! Страсть — это повторение грехов, грехи становятся цепями, и так мы порабощаемся ими. Мы стали рабами этого мира. И если его не оставить, то мы умрем с этим. Вы оставили его? Желаете ли вы всей душой Господа? Господь говорит: «Ищите прежде Царствия Божия, и все остальное приложится вам». Очень трудно смотреть на людей, у которых нет огня внутри. Когда ты приходишь к людям, которые называют себя христианами, и не видишь в них горения, стремления ко Христу, это выглядит, как похоронное бюро: все ожидают погребений. Каков признак присутствия Духа Святого? — Радость! Я хотел, чтобы вы посмотрели на себя. Страшно! Страшное собрание! Где ваша радость?

    Расскажу об одной поездке. Сколько помню себя, я никогда не ходил без подрясника. В нашем братстве мы даже иногда и спим в подрясниках. Всё время в них. Так вот, когда я жил еще в Нью-Йорке, раз в 11 вечера мне позвонил епископ и сказал, что один человек умирает в больнице в Бронксе, в довольно сыром районе города, и попросил пойти туда и причастить его. Ехать нужно было на нескольких электричках. Полтора часа дороги. Я приехал в больницу, поговорил с человеком, исповедовал и причастил его. На обратном пути — это было уже после 1 часа ночи — я снова сел в поезд. В вагоне с каждой стороны по три двери. На первой станции никто не зашел, я был единственный пассажир; на второй — то же самое. На третьей же в другой конец вагона зашел мужчина. Вошел — и смотрит через весь вагон на меня. Смотрит очень внимательно. И я подумал: «Господи, это, наверное, моя ночь». Он направился ко мне, подошел, наклонился, продолжая пристально смотреть. И говорит:

    — Что это еще такое?

    — Что ты имеешь в виду?

    — Почему ты так одет?

    — Я священник, — говорю.

    — Что за священник еще?

    — Православный.

    — Иудей, что ли?

    — Нет, христианин.

    — А-а-а, понятно. Я был католиком, но больше я не католик.

    — Почему же?

    — Я не верю в эти вещи.

    — Во что конкретно ты не веришь?

    — В нашей католической церкви священник говорил нам, что он молится над хлебом и над вином, и хлеб и вино становятся Телом и Кровью Христовыми. Я в это не верю. Никто в это не верит. А сам-то ты веришь?

    Я говорю:

    — Да.

    — Но люди не верят!

    — Верят!

    Он говорит:

    — Значит, они никогда не уходят домой.

    — О чем ты?

    — Твои прихожане никогда не уходят домой!

    — Не понимаю, о чем ты говоришь…

    Тогда он мне сказал:

    — Ты мне говоришь, что хлеб и вино становятся Телом и Кровью Христа. Значит, Христос там, так?

    — Так.

    — Тогда зачем они уходят домой? По какой причине? Если Христос вот тут, то — зачем уходить? А у людей есть дома, дети, работа, другие заботы какие-то — они и уходят. Значит, вы не веруете.

    А вы веруете? Мы говорим только, что верим. Бог говорит нам: «Что вы сделали меньшим вашим братьям и сестрам, вы сделали Мне». Как мы будем стоять лицом к лицу перед Богом в Судный день? Как мы относились друг к другу, к незнакомцам, к потерянным людям? Я спросил одного из ваших священников о правилах и ограничениях для семинаристов: «Могут ли воспитанники уйти в субботу после всенощной?» Он ответил: «В общем-то нет. Нужно оставаться в семинарии. Некоторые только ходят к ближайшей станции метро, чтобы повидать своих девушек». Вы — сумасшедшие. Провести вечер на всенощной, отдавая свою жизнь Богу, — ваша душа уже готова принять Тайны на Литургии, а ваша кровь кипит какой-то женщиной! Вы что, сумасшедшие? Да, сумасшедшие. Вы принадлежите миру.

    Повторюсь: единственный способ выжить, прожить в городе, быть в миру, но быть не от мира — не иметь ценностей мира. Не привносить эти ценности мира в семинарию, в монастырь и даже не заботиться о них.

    Духовник мне сказал, когда мы только начали нашу общину и к нам стали приходить мужчины, желающие принять монашество: «Не доверяй никому, доверяй только Богу. И не пытайся угождать кому-нибудь, кроме Бога. Каждого люби, никого не суди, а Господь о тебе позаботится». У нас действительно ничего не было — я и сейчас пытаюсь удерживать братство от заботы о вещественном. Люди спрашивают: «Отец, что тебе нужно для монастыря?» Я отвечаю: «То, в чем мы действительно нуждаемся, вы нам дать не можете. Нам нужно спасение». — «Я понимаю, но надо-то что тебе?» — «Ничего не надо». — «Но я бы хотел помочь!» Я говорю: «Тогда придите и посмотрите сами. Что захотите дать, то и дайте. Мы ничего не ожидаем от вас». Люди всегда приходят, они очень щедры.

    Ужин есть. Веры — нет

    Наш митрополит настоял на том, чтобы в нашем братстве не находились бездомные, — он сказал, что для монахов это неприемлемо. Мы помогали людям в течение всего дня, но на ночь они должны были уходить. И мы получали иногда консервы, чтобы раздавать их людям, которые приходят к дверям обители. И вот получилось так, что у нас продуктов уже почти не осталось, а из денег только 2 доллара 57 центов — билет на электричку. В дверь позвонили. Брат спустился, открыл дверь, потом говорит: «Отец, тут одна женщина стоит. Говорит, что приехали ее внуки. А дочь находится в реабилитационном центре для наркоманов. У нее нет денег, чтобы даже накормить детей». Я ему сказал: «Отдай то, что у нас есть». — «Но у нас же нет почти ничего!» — «Вот это почти ничего и отдай!» Он не хотел отдавать: «А мы-то что будем делать?» Я говорю: «Не беспокойся об этом — это Господу надо. Отдай ей, что есть». Он наполнил сумку продуктами, отдал женщине. Прекрасный человек, но пока еще не там, не на Небесах. Что-то он все-таки отложил в сторону — на всякий случай. Я это увидел, спросил: «Что это там в стороне лежит?» Он говорит: «Я не заметил». Тогда и это тоже отдали женщине — она все взяла, а брат очень расстроился. Он был полноватый, беспокоился за количество калорий. Я ему говорю: «Не беспокойся, давай помолимся, и Господь нам поможет».

    Во время вечерни опять зазвонил звонок — а на богослужениях у нас двери всегда заперты. Кто-то звонил долго, настойчиво. Меня спрашивают: «Может, все-таки открыть?» Я говорю: «Нет. Если им нужно, они подождут, если нет — уйдут». После вечерни я сказал, чтобы посмотрели, кто звонил. Мне ответили, что там уже, наверное, никого нет: 15 минут назад последний раз звонили. Брат спускается — внизу у двери ждет женщина. Она говорит: «А я думала, что никого нет дома». Он ей объяснил, почему дверь бывает закрытой. Она: «Я должна увидеть священника по имени Иоаким». — «Отец наверху, подожди здесь».

    Я открыл конверт — там было 10 000 долларов. Я говорю: «Отец, вот твой ужин. Ужин у тебя есть, а веры нет». Я спустился к ней. Она сказала, что у нее есть что-то для меня. Отправлено священником. А дело вот в чем. Их было две сестры, она была старшей и свою младшую никогда не любила. Их мать, умирая, назначила старшую душеприказчиком. Младшей сестре по завещанию полагалась большая доля, но старшая наследство поделила пополам. С какого-то времени это стало ее мучить. Но сестра умерла, уже ничего исправить нельзя. И священник, к которому эта женщина обратилась, сказал ей: «Всё, что ты украла у своей сестры, отдай священнику, который помогает в городе бедным. Вот бедным и отдай». У нее был большой конверт, она мне его передала. «Как вас зовут?» — спросил я. — «Грешница», — ответила она. Я был очень тронут ее ответом. Она ушла.

    Цепи одиночества и самолюбия

    Что должны делать монашествующие? Они должны искать Христа везде. Мы должны быть заинтересованы только в том, чтобы быть вместе с Богом и угождать Ему. А ведь мы ведем себя не так. В сутках — 24 часа. Сколько часов из этого времени мы проводим с Господом? Совсем немного. Тогда — что же мы ожидаем получить? Если бы я нанял вас на какую-либо работу, и вы бы всего семь минут посвящали ей, я бы сразу указал вам на дверь. Мы не отдаем Господу почти ничего от нашей жизни. И даже тогда, когда мы на богослужении, мы находимся где-то в другом месте! Монашествующие, люди, стремящиеся быть христианами, должны искать Господа. Монашеская жизнь не значит ничего, это — путь к концу. А желаемое, чаемое окончание пути — это Бог. А мы этого не понимаем. Мы одеты в эту одежду, мы делаем странные вещи, живем с людьми и проводим все время, думая только о себе. Мы захвачены чепухой, безумием. Пишем, учимся, зарабатываем и т.д. — почему? Потому что, как сказал тот человек в поезде, «Вы не верите!» Если бы верили, то поступали бы по вере!

    Куда мы торопимся, к какому делу? Скажите мне: куда мы спешим, куда торопимся и почему? Мы торопимся угождать себе. Мы не освободились от мира. Мы в цепях. Послушание — это единственная настоящая свобода, потому что это свобода от себя. Единственный, кто откажет вам в спасении, единственный, кто может уничтожить вашу душу, — это вы. И вы порабощены своим страстям. Если вы их не убьете, они убьют вас. Если вы не умрете, прежде чем вы умрете, вы умрете в момент смерти.

    Что мы делаем в городе? Что нам делать? Продолжайте выбегать из монастыря! Бегите в город! Но! Для того чтобы послужить. Найдите горького пьяницу на улице. Самое большое заболевание нашего общества — это не алкоголизм, не сексуальные извращения, не наркомания, не жадность, не материализм, не секуляризм, а — одиночество!

    Мы убиваем мир

    Мы ответственны за этот мир — мы должны быть присутствием Христа в этом мире, раз мы крещены. Мир умирает, а мы его убиваем, потому что у нас есть Истина, есть Христос, но мы в это не веруем, а раз так, то и люди не видят Христа в мире.

    Почему город болен? А он болен. В Санкт-Петербурге мне встретилась большая группа людей, и я сказал им: «Ваш город умирает». Один мужчина очень на это обиделся. «Почему вы говорите, что Санкт-Петербург умирает? — сказал он. — Мы не умираем!» Я ответил: «Какое у вас население в городе?» — «Плюс-минус пять миллионов». — «Сколько людей из этих миллионов знают Христа? Сколько людей следует Евангелию? Сколько людей ходит в храмы?» Он ответил: «Очень мало». Я сказал: «Если из пяти миллионов человек только один процент ест, а все остальные при этом голодают, скажете ли вы, что это общество здорово?» — «Нет».

    Что нам делать, живя в городе? Как мы можем быть спасены? Начнем с изменения — с возжелания Господа больше всего другого. Меня интересует, как часто в течение дня, когда появляется время между уроками — пять, десять, пятнадцать минут — вы спешите в храм побыть с Господом, поблагодарить Его за то, что Он вам дал? Могу поспорить, что церковь между богослужениями пустует! Вас — 200 человек, плюс 40 постоянно проживающих в монастыре. А храм пустует. Потому что молитва не стала нашей жизнью. Молитва — это осознанное ощущение присутствия Божия. Он всегда здесь, Он никогда не покидает вас. Он постоянен, верен и любящий. А мы — непостоянны, неверны и не любящие. Что поменяет вас, так это любовь.

    (Продолжение следует.)

    Источник: pravoslavie.ru

    • 26 Янв 2016 13:51
    • от monves
  9. Посвятить себя Богу из всецелой благодарности Ему

    Архимандрит Мелхиседек (Артюхин) о выборе монашеского пути и мифах, связанных с ним.

    Даже среди христиан нет одинакового отношения к монашеству. Перед монашеским образом жизни преклоняются и не могут понять его, одни считают его верхом христианской жизни, другие — ненужной крайностью.

    В беседе с настоятелем московского подворья Оптиной Пустыни архимандритом Мелхиседеком (Артюхиным) мы касаемся лишь вершины этого айсберга: говорим о вызывающем наибольшее непонимание, но самом главном, монашеском обете — послушания. Также говорим о том, можно ли ошибиться, уйдя из мира, об «эгоизме» монахов и родительском благословении на иноческий путь. И, конечно, о том, как и почему люди избирают узкий путь монашества.


    В монахи — из благодарности Богу

    — Отец Мелхиседек, одно из самых распространенных предубеждений о монашестве: в монастырь уходят те, кому не удалось реализовать себя в обычной жизни. Сколько в этом правды?


    — Когда меня спрашивают люди светские, особенно молодежь: «Как Вы пришли к монашеству?», и я им рассказываю следующую шутку: «У меня была несчастная любовь, я шел по улице, на меня свалился кирпич, а в больницу приехали монахи из Троице-Сергиевой Лавры, тайным образом меня вывезли и в бессознательном состоянии постригли в монахи. Когда я очнулся, то понял, что это вроде бы неплохо».

    Я отшучиваюсь, потому что все-таки для светского сознания это невместимо. Отсюда, из этой невместимости, и возникают мифы о несчастной жизни, о том, что люди не нашли себе применения.

    Знаете, есть очень мудрое выражение: слабый ищет виноватых, сильный ищет Бога. Монахами становятся по любви к Богу или из-за того, что человек ищет особого образа покаянной жизни. И понять монашескую жизнь может только тот, кто ее вкусил и кто ее ведет. Как понять, что такое море, когда ты ни разу его не видел? Или как объяснить австралийскому аборигену, каково на вкус мороженое, если он его не ел никогда? Поэтому Писание говорит: «Вкусите и видите, яко благ Господь». Чтобы увидеть, понять — надо вкусить.

    — По каким причинам Вы ушли в монастырь?

    — Я принял монашеский постриг в 24 года, движимый следующей мыслью: посвятить себя Богу от всецелой благодарности Ему.

    Будучи воспитан в неверующей семье, я впервые столкнулся с Евангелием в 17 лет. И оно перевернуло мою жизнь. Тогда я про себя подумал: «Я ведь шел абсолютно не в том направлении — не к Богу. Если бы не произошло встречи с человеком, который дал мне Евангелие, то моя жизнь текла бы в обыкновенной мирской логике: учеба, потом работа, семья (а с моим-то характером неизвестно, что бы осталось от нее). Я бы не узнал самого главного!..». Вот тогда впервые и возникла мысль о посвящении себя Богу: если Он меня реально спас от большой беды, то моя жизнь не может теперь течь обычным чередом, как у всех людей. Она каким-то образом должна быть посвящена Ему, чтобы отблагодарить за спасение.

    — Вам не казалось, что Богу может посвятить себя и мирской человек?

    — Я искал абсолютной посвященности жизни Богу. Верующему человеку вполне можно было бы «найти себе применение» в миру, женившись и пойдя священническим путем, например. Большинство людей выбирает средний путь — путь хорошей христианской жизни, что совсем не плохо. А у меня был максималистский подход: мне хотелось не распыляться, а целиком посвятить себя Ему. А где всецелая отдача себя Богу, когда сама твоя жизнь посвящена Творцу? В монашестве.

    — Зачастую решение принимается импульсивно, особенно в молодом возрасте. Молодости свойственен максимализм. Не может тут вкрасться ошибка?

    — Мысль хорошая. Но я и сейчас, в 51 год, о своем юношеском решении не пожалел. Потому что в моем случае это был осознанный, глубоко продуманный шаг. Мое желание монашеской жизни осуществилось спустя семь лет: в 17, уже через несколько месяцев после того, как пришел к вере, я принял такое решение. И постепенно начал этот путь осуществлять, в течение этих лет много раз проверяя себя. Учился, работал, затем служил в армии и уже там готовился к монашеской жизни. Затем поступил в семинарию, где передо мной был пример отцов Троице-Сергиевой Лавры и моих сверстников, которые писали прошение и принимали постриг. Я мог это примерять на себя.

    А когда люди мне вдруг говорят: «Я пойду в монастырь и стану монахом!», я отвечаю: «No!». К тому, что человек любит, он готовится заранее. Тот, кто хочет быть профессиональным военным, в солдатики начинает играть еще в детстве. Если его намерение серьезно, то он еще школьником будет ходить в добровольное спортивно-армейское отделение — были раньше такие военизированные кружки по подготовке юношества, где прыгали с парашютами, гоняли на мотоциклах.

    — Какой была Ваша подготовка к монашеству?

    — У меня монастырь начался на кухне. Я спрашивал: «А какой у монахов образ жизни? Что такое монашеское правило?» Образ жизни — один, совершенно конкретный: это жизнь максимально по Евангелию, которое для монашествующего — абсолютный ориентир. Святитель Игнатий (Брянчанинов) писал: «Монашество есть не что иное, как обязательство с точностью исполнять Евангельские заповеди». Монах Евангелие хочет исполнить жизнью своей. И монахом он обязан быть не только в храме, но и везде, в любой обстановке — «в многолюдстве или в глубочайшей пустыне», как говорил тот же святитель Игнатий.

    Бог хочет, чтоб его дети не только между собой разговаривали, но разговаривали и с Ним. А наилучшая возможность общения с Богом — в монастыре, где нет всецелого, многотрудного попечения о жизни.

    — Разве попечение Вас не коснулось?

    — Оно меня потом накрыло: через два года после принятия монашества. В 1987 году я принял постриг, 29 ноября, а через год, в 1988 году (как раз когда я закончил семинарию) патриарх Пимен решил направить в Оптину пустынь «диверсионную группу»: в нее вошел наместник Оптиной, архимандрит Евлогий, два иеромонаха (один из них — я), два дьякона и четыре семинариста. Спустя три месяца я был назначен экономом Оптиной пустыни. И все. Моя уединенная жизнь кончилась, я стал «прорабом и строителем» на всю жизнь. Страшно не любя это...

    О послушании

    — Вы, будучи монахом, не могли этому воспротивиться?


    — Дело в том, что это была жизненная необходимость. Хоть мне и не нравилось это дело, но я рассуждал так: а кто иначе будет этим заниматься? Из нас четверых кто-то должен! Есть чувство хотения и есть чувство долга, и не всегда они совпадают. Поэтому послушание — оно может делаться по любви к делу, а может делаться по чувству долга.

    — Послушание — значит ли беспрекословное и бездумное исполнение?

    — Я категорически против этого: я собратьям всегда говорю, что мы дело должны делать по любви, и сам стараюсь так поступать.

    — Что значит в этом случае «по любви»?

    — Это значит из любви к своей семье, к своей братии, а не к этому делу. Не как рабы и не как наемники. Монастырь — большая семья. Ты можешь любить или не любить свое дело, но пойми, что оно необходимо для семьи, а значит его надо исполнить наилучшим образом. Употребив для этого свою волю и свои мозги.

    Например, у нас летом около храма сажали туи. Вот задание тебе: посади тую. Посадил. А ты колышек к ней прибил и обвязал ее, чтоб ее ветром не наклонило? Ты ее от солнца накрыл в тридцатиградусную жару? Да, никто тебе подробных инструкций не дал, но надо было самому подумать и сделать так, как для себя. Как апостол Павел говорит: «Все, что делаете, делайте от души, как для Бога».

    Монах — эгоист?

    — Многим монашествующие представляются мрачными людьми, строгими, неприветливыми. Ясно, что это стереотип и упрощение, но оно имеет свои корни?

    — Самые жизнерадостные, самые смешные люди — это монахи.

    Люди этого не видят, потому что они монахов наблюдают только при исполнении служебных обязанностей. Большей частью нам видна «парадная» монастырская жизнь. На параде же как? Все, как оловянные солдатики, серьезные, маршируют в ногу. Но в жизни-то они могут быть совершенно другими. Так и здесь. Мы не видим более тесного человеческого общения.

    — Зачастую монахов обвиняют в эгоизме: у мирян есть обязанности по отношению к семье, к государству, они участвуют в общественной жизни, что-то созидают. А монастырь, говоря упрощенно — закрытая система, где каждый занят только собой...

    — Надо понимать, что представление о монастыре как сборище лентяев, которые отдыхают под видом духовной жизни и ни о ком не заботятся — это иллюзия. Люди в мирской жизни столько не трудятся, сколько трудятся эти монахи! Скажем, Ватопед — монастырь на Афоне, откуда в Россию был принесен Пояс Пресвятой Богородицы — ежедневно принимает 500 паломников. Для них надо закупить продукты, привезти, приготовить, накормить всех и после этого помыть посуду, а еще перестирать постельное белье — в основном, паломники на одну ночь остаются. И еще успевать бывать на всех богослужениях. Даже скиты без гостей не бывают.

    Нет такого монаха, который в монастыре ничего не делает ни для братства, ни для паломников.

    Спрашивается: эгоизм тут или не эгоизм?

    — Святитель Григорий Богослов говорит, что монах — это тот, кто живет для Бога, и притом для Него одного. Не получается ли тут противоречия?


    — Я когда-то задал похожий вопрос отцу Иоанну (Крестьянкину): как совместить многообразные послушания, повседневные заботы и молитву? Он на это сказал: «Наша жизнь должна быть похожа на торт «Наполеон»: тесто, крем, тесто, крем, а сверху пудра. Если будет одно тесто, то есть одни дела, попечения — невкусный торт получится. Если будет один крем (одна молитва) — слишком приторный. Крем и тесто должны перемежаться, тогда будет хорошо». Я спросил, что такое пудра. Отец Иоанн говорит: «А пудра — это смирение». Без него ничего на пользу не пойдет.

    Редкое призвание?

    — Можно сказать, что монашество — редкое призвание, и самому искать его не нужно?

    — И желание монашества, и исполнение этого желания — оно от Бога. Сама мысль об этом — от Бога. Спрашивается, что же от человека? Согласие. Волевое желание это свое хотение исполнить.

    Например, ты захотела мороженого, у тебя есть деньги, и ты знаешь, где его купить. А идет Великий пост... Есть желание, есть возможность, но ты этого не делаешь — не даешь своего согласия.

    Чувство любви к монашеству вкладывает Бог. А до воплощения не всякий доходит.

    Поэтому я уверен, что не мы выбираем этот путь. По крайней мере, по себе я могу так судить. Когда я согласился с мыслью о монашестве, с желанием стать монахом, у меня словно «зеленый свет» включился во всем. И я в этом вижу призыв Божий.

    — Это призыв можно спутать с чем-то? С собственными мечтами, с эмоциями, с неофитским восторгом?

    — Нет. Когда человек сомневается, значит, он не так сильно любит Бога, чтобы посвятить себя Ему. И монашеская жизнь для него будет, как мы ее называем, «на полусогнутых».

    А когда желание монашества непреодолимо, ты будешь к нему стремиться, несмотря на то, что все обстоятельства будут против.

    Почему говорится в Евангелии: «Враги человеку домашние его» (см. Мф. 10:34-38)? Это говорится в том числе о желающих монашеской жизни. Ни одна мать, ни один отец с легкостью не благословляют своих детей на этот путь. Зачем далеко ходить? Родители преподобного Сергия Радонежского сказали ему: «Сначала доходи нас и только потом делайся монахом». И он этот долг сыновний исполнил. Даже они не согласились при жизни расстаться со своим сыном.

    Мало того, будущего преподобного Феодосия Киево-Печерского мать избивала и насильно возвращала из монастыря. Вот он свою мать не послушался и посвятил жизнь Богу.

    — Как все по-разному. Значит, дело не в отречении от родителей, как представляется, и, тем более, не в нелюбви к ним...

    — Дело не в этом. Дело в приоритетах. Когда человек решился посвятить свою жизнь Богу, то Бог стал на первом месте. Это не значит, что родители — на последнем. Они стали на втором, а второе — это тоже очень большое место!

    — Нужно ли человеку благословение родителей, чтобы идти в монастырь?

    — Желательно. Но не обязательно.

    У оптинских старцев, к примеру, такое наставление есть: на женитьбу, замужество и монашество ты должен получить благословение родителей. Кроме того, как говорили святые отцы, «сеющий с благословением, с благословением и пожнет».

    Я семь лет к монашеству шел. И последним препятствием на моем пути было отсутствие благословения моей неверующей мамы на поступление в монастырь. Духовник сказал: без этого нельзя. Я говорю: «Но мама ведь не верующая. Она же в принципе не может дать такого благословения!». И она действительно мне говорила: «Все, что угодно, только не это! Можешь поступать в семинарию, но только не делайся монахом».

    Но однажды она приезжает в Лавру, где я учился уже в семинарии, какая-то грустная, и разговор у нас не клеится. Я спрашиваю:

    — Что случилось?

    — Ничего.

    — Ты какая-то не такая.

    На что она мне говорит:

    — Ты, наверное, монахом будешь.

    — Мам, с чего ты это взяла? Посмотри, какие регентши ходят!.. А еще учиться три года. Выбрось это из головы — еще столько времени должно пройти.

    — Нет, ты будешь монахом.

    — Почему ты так решила?

    — Мне сон приснился. Меня такая грусть взяла вечером, и я с этой грустью уснула...

    А дело в том, что она осталась одна. Отец оставил нас, когда я в первом классе учился. Старший брат женился, ушел из семьи, а я служил в армии, и мама меня не видела. Вернулся из армии и успел дома пожить пару месяцев: в июле демобилизовался, а в августе уже в семинарию поступил и уехал в Лавру. И опять два года она меня толком не видела...

    Мама и рассказывает:

    — Я с этими грустными мыслями засыпаю. А во сне слышу властный, сильный голос: «Галина! Ничего не бойся. Твой сын будет монахом». Я просыпаюсь в слезах, и мысль одна: «Я не хочу этого, мне этого не надо!» Разум одно говорит, а чувства — другое. Но этот голос, который не могу забыть, поселил такое успокоение в душе. Словно некий внутренний стержень появился...

    Я все это передал духовнику. Он ответил: «Это голос Божий. Это твое. Через месяц приедешь в монастырь».

    И все. Последнее препятствие исчезло...

    А можно без монашества?

    — Как Вы считаете, почему, несмотря на все негативные стереотипы и мифы, монашество остается притягательным и вызывает уважение?


    — Еще Ф.М. Достоевский писал, что человеку, который живет в неправоте, несправедливости, важно знать, что живет где-то правда. Пусть мы неправедные, пусть мы не святые, но такие люди где-то есть!

    И сегодня людям хочется прикоснуться к идеалу благочестивой жизни. Святитель Иоанн Златоуст писал, что монастыри подобны светочам, которые издалека светят людям, привлекая всех к своей тишине. Саму монашескую жизнь, жизнь в посвященности Богу, человеку верующему важно иметь перед собой как образец!

    Мне известны случаи, когда люди во власти, люди с положением, состоятельные, добравшиеся до вершин успеха, по-настоящему полюбили Афон. Говорили: «Я даже себе не представлял, что такое бывает. Я просто потрясен». Человек окунулся в другую жизнь, мир, когда все завязано на Боге. У нас же, наоборот, вся жизнь завязана на чем угодно, только не на Боге.

    А вообще монашеская жизнь — это тайна за семью печатями. Ее не объяснишь. И преподобный Иоанн Лествичник говорит: если бы люди знали, какая радость монашеской жизни, весь мир бы ушел в монастырь. Если бы знали, какие сложности бывают в монашеской жизни, никто бы вообще в монастырь не пошел. Это тайна за семью печатями, особая жизнь. Можно чуть-чуть теоретически об этом говорить, а чтобы понять всю полноту, радость жизни с Богом, надо самому ее вкусить. Поэтому и останется монашество и притягательным, и недосказанным, мирским сознанием не понятым. От этого никуда не денешься.

    С архимандритом Мелхиседеком (Артюхиным) беседовала Валерия Михайлова.

    Источник: pravoslavie.ru

    • 10 Ноя 2015 21:25
    • от monves
  10. Монашество: антивластное служение миру

    Доклад на Международной научной конференции: «Церковь: Закон и Благодать по Апостолу Павлу». 26-27 июня 2010 года. Верия. Греция.

    Возлюбленные во Христе отцы и братия!

    Всеблагой Владыка и Спаситель Господь наш Иисус Христос в Своем Святом Евангелии вместе с учением, и со Своей всесвятой жизнью показывает нам Свой путь и Свое мышление, которое есть иное мышление и логика по сравнению с логикой мира сего, она есть одновременно ниспровержение и расчленение мирской логики. Поэтому Свою спасительную проповедь Господь и начал, исправляя нас, с покаяния, потому что поворот (обращение) и изменение сознания (ума), изменение мировоззрения и мышления есть вещь необходимая для тех, которые хотят (стремятся) стать Его последователями и Его учениками.

    Потрясающее событие умовения ног учеников от Своего Господа перед Тайной Вечерей, когда «Восстал от Вечери и положил ризы Свои и взяв лентион препоясался; затем влил воду в умывальницу, и начал умывать ноги учеников и отирать лентием, которым был препоясан» (Ин.13, 4-5), проясняет совершенно противоположно «логичность» Евангелия и описывает нам с каждой его парадигмой (примером) дорогу, по которой должны следовать и мы, если хотим стать подобными Ему.

    «Когда же умыл ноги их и одел одежды Свои возлег снова и говорит им: «Знаете что сотворил вам? Вы зовете Меня Учителем и Господом и хорошо делаете, это Я есть. Если же Я умыл ноги ваши, Господь и Учитель, и вы должны друг другу умывать ноги. Пример же дал вам, чтобы как Я сотворил вам и вы творите» (Ин. 13, 12-15).

    После этого не существует для истинных учеников Господа другого пути жизни, кроме служения братьям своим в «новом» духе и с вольным уничижением исполненными света и радости вечной.

    Господь в Евангелии от Марка говорит нам категорически: «Видите, что кажущиеся владеющими народами господствуют ими и великие властвуют ими; не так же будет в вас, но если кто хочет стать великим в вас, пусть будет вам служитель, и если кто хочет в вас быть первым, пусть будет всем раб; и Сын же Человеческий не пришел, чтобы Ему послужили, но чтобы послужить и отдать душу Свою искупление за многих» (Мк. 10, 42-45).

    Этими словами Господь опрокидывает и ниспровергает, согласно учению св. старца Софрония из Эссекса, пирамиду мирской власти и разрушает целиком и полностью строение её с быстрой переменчивостью мышления и поставляет на вершину Своей пирамиды не их «властвование над народами» или их (мирские) «кажущееся владеть» ими (Мк.10, 42), но их добровольное уничижение, их познание себя последними, их добровольное порабощение и их непринужденное служение прочим.

    Церковь, которая всегда следует верному и неподдельному Евангельскому слову, идет по подражанию Господу Своему путем служения миру и людям, как высшему деланию подражания Учителю Своему в исполнении любви к образу Божьему в человеке, и не колеблется снизойти охотно «даже до глубин ада» как Совершенная Жертва и истощание, если должно, послужить спасению каждого брата и чада своего, каждого человека, «за него же Христос умре» (Рим. 14,15).

    Из всех величайших добродетелей, добродетелью и даром является любовь, когда она не может быть выражена и не может быть осуществлена никак иначе, как только жертвой для брата нашего. «Должны мы за братьев наших души наши положить» (1 Ин. 3,16) – согласно Божественному Апостолу и Евангелисту Иоанну Богослову. Не может быть понято Евангелие, а также не может оно действовать в жизни без любви и любовь – без жертвы за весь мир, как Господь нам предал на самом Своем примере действенно.

    Монашество есть вместилище и путь Церкви, где благороднейшее человеческое бытие (существование), где желают и стремятся к истинному евангельскому совершенству, обретают возможность жительствовать совершенно во Христе житием не отвлекаемым ни от материальных вещей, ни суетой и шумом, ни заботами этого суетного мира. Евангельское жительство, однако, как и совершенство во Христе, не только для монашества, но и для всех живущих в мире. «Един Господь, едино Крещение, едина вера» (Еф. 4, 5). Искомое и совершенный путь жизни – Христос и единство с Ним.

    Однако перед нами есть вопрошание (вопрос), какое служение миру от монашества и как, однако, это может быть изложено в теме, которая была мне дана, — антивластное служение.

    Характер и путь монашеского жительства нас убеждает, что монашество есть добровольно противовластное, потому что вся структура и философия его базируется не на понятии «властвовать», но на подчинении, не на образе «быть обслуживаемым», но на образе «служить другим», не на понятии «корыстно жить», но на пути послушания до смерти и на бескорыстном служении братьям своим. Не может быть осуществлено монашество там, где существует мирская мощь, которая, основывается на земной и человеческой власти, поскольку монах от начала должен стать и есть «мертвец для мира» «со всеми страстями и желаниями» (Гал. 5, 24).

    Монах есть почитатель совершенной во Христе жизни, когда человек, совершает «сохранение себя как образ неповрежденный», происходит из «по подобию» (Иак. 3, 9), через подражание Христу, которое значит «следовать по Его стопам» (1 Петр. 2, 21).

    Евангелие нас ведет к тому чтобы мы стали подражателями Христу в совершенной любви к Нему. Сам кто любит Христа неизбежно будет пить «Чашу» Христову и будет креститься «Крещением» Его, но и услышит и в течении этого от Него также «любиши ли и почитаеши ли Мя?» и «любиши ли Мя» паси овцы Моя и соблюдай агнцы Моя. (Ин. 21, 15-18). Сам Господь наш, образец нашей жизни и подлинное наше бытие, стал добрым пастырем Своих овец и идет всегда «впереди их» и «зовет их по имени» (Ин. 10, 3) и вводит их в пастбища спасительные и полагает (приносит в жертву) Свою жизнь за овец. Также и каждый истинный монах и подражатель Господа не может жить автономно и независимо но только в полноте любви соединенный с братьями своими, и как Господь жертвенно служа им, потому что только так обретет полноту жизни во Христе, которая есть и желание его и необходимость его бытия.

    Святой Евангелист Иоанн Богослов нам открывает, что «Бог есть любовь» (1 Ин., 8). Познав Кто есть Бог, наш Образец и Архетип, мы познаем более и более и кто есть мы «по благодати» в нашей природе. «Бог есть любовь», и поэтому и мы удобно можем сказать, что и человек поскольку был создан «по образу и подобию» Божиим «по благодати» есть любовь.

    И поэтому вся борьба человека зачастую труднопреобразовательная и продолжительная снова и снова против страстей и греха заключается в том, чтобы обрел обедневший человек «по образу и подобию» Божию себя первозданного и это может случиться только тогда, когда он будет служить, возделывать и иметь любовь. Любовь нескончаемую, любовь, которая не «завидует», не «осуждает», не «хвастает», не «бесчинствует», не «ищет своя си» (1 Кор. 13,4-6). Любовь, которая обращена сначала к Творцу и Создателю и затем в продолжении к творению и созданиям Его Создателя Бога.

    Любовь доводится до конца и завершается, как Сам Господь нас практически научил, когда мы сами приносимся в жертву для братьев наших «Нет более той любви, да кто душу свою положит за други своя» (Ин. 15, 13). Господь наш «возлюбил Своих, до конца возлюбил их» (Ин. 13, 1) и насколько можем, если постараемся, то поймем, настолько и мы достигнем, что значит, что бесконечный и необъятный Бог возлюбил «до конца», — это значит совершенно и Богоподобно и безгранично возлюбил человека.

    Истинный монах, следовательно, подражатель и последователь Бога и готовый подвижник по тому же пути, по которому ведут окровавленный ноги Господа нашего, и не может следовать по другому пути, чтобы уподобиться Ему и не возможно прикоснуться даже к краю совершенства во Христе, но (возможно) только «в подражании Ему».

    Невозможно иметь ни христианское ни евангельское совершенство вне этого пути Господнего, пути крайнего смирения и истощания даже до Креста и смерти за весь человеческий род, не исключая ни одного человека, пути из призвания этой любви Господа нашего.

    Монах с первого мгновения своего отречения от мира входит практически в дух крайнего смирения Христова, сначала через отложение ветхого человека со всеми страстями и грехами своими, но еще и со всеми другими желаниями, которые может счесть за «законные» грехи, и которые не могут сосуществовать внутри сердца его, которое призывается изгнать изнутри все другие «привязанности» и «любви» даже и к своей собственной жизни и наполняться только любовью к жениху Христу.

    И хотя изначально движение отречения и удаления от мира, освобождение от всех и вся, состоит в ожидании, когда придет жених Христос и состоится брак невесты души со своим Женихом, но тогда, когда это происходит, тотчас обретается душа в любви своей к Жениху, ко всему миру, к миру, не как к отверженному элементу, который вырывает и отвлекает от любви и соединения с Ним, но напротив Жених Христос делает «в Себе» источник пламенной любви ко всему миру, и более к братьям своим как к самому себе, и тогда монах обрадованный и ликующий находится в состоянии, когда действительно самовластно и истинно свободной личностью «во умовении ног братьев своих» (Ин. 13, 5) и в «умирании» за всех с готовностью ежедневно и ежечасно. Но увы, если совершенство монашества опуститься до нарцистического самолюбования или самозабвенной нирваны, тогда здесь не будет обретаться ни малейшего следа евангельского характера, ни малейшего следа присутствия Христова.

    Монах, когда приобретет Господа и Бога своего, единственного жителя своего сердца, тотчас очищает свою душу от тумана и тьмы греха с точным хранением святых заповедей Христовых, через покаяние и тогда осуществляется в нем обетование Господне «Я и Отец к нему приидем и обитель у него сотворим» (Ин. 14, 23), тогда он не только не колеблется, не устает и не ропщет по каждому поводу и способу служения своему брату, но радуется радостью великой и не описанной потому что «обрел источник жизни» в этом точно даже до смерти движению и служению своему и обрел драгоценный жемчуг труда и жертвы, который есть желанный Господь и возлюбленный его души.

    Позвольте мне сделать здесь остановку в моем скудном слове и я, исполненный умиления, обращаю мысленные очи моей души к великому воинству равноангельных монахов, которых я знал лично, убеленных сединами в многолетней аскезе и служении, но и в ином новом бытии, где с великой радостью «яко львы огнедышащие» проследовали с желанием и радованием путь служения своим братьям и послушания, наслаждаясь таинственной радостью и упоением присутствия Сладчайшего и Всежеланного Господа своего внутри себя, потому что обрели Его в таинстве служения и самопожертвования за братьев своих и в этом обрели сокровище и благодать Царствия Божия, которые они несли миру.

    «Брат наш – есть жизнь наша» — согласно блаженному старцу Софронию и в лице его единственного человека мы видим и соединяемся со всем Адамом, со всем человеческим родом, но и также с Богом и Спасителем нашим. «Блажен воистину монах всех людей как Бога после Бога почитающий» и блажен и трижды блажен монах тот, который жил и живет согласно опыту святоотеческому: «Видевший брата своего – видел Господа Бога Своего».

    Итак, монашество есть противовластное (антивластное) от природы своей, потому что оно есть евангельское и Христоцентричное. Оно есть противовластное по мирскому пониманию, но не есть противовластное как придерживаются современные обмирщенные, антивластные и анархические теории. Противовластные есть по-сути своей монахи, но не с насилием в значении насилия мирской власти, но с насилием в проивоборстве греху и страстям, с борьбой не против братьев, но против эгоизма и самолюбия живущего в нас, с разрушением не связей и ценностей жизни нашей, но с сокрушением идолов мирского порядка внутри нас.

    Во Христе делание (борьба) монаха, как и каждого христианина, не начинается с того чтобы сокрушить других, но с того чтобы сокрушить греховное «я» самого себя и чтобы воссоздать из-под греховного тлена самого себя.

    И здесь есть непостижимость и удивительность евангельского сокровища. В то мгновение, когда ты теряешься, тогда ты находишь истинного самого себя, по слову «потерявший душу свою обретет её» (Мф. 10, 39) и в момент, когда ты становишься рабом брата своего по любви Христовой тогда действительно становишься первым и начальствующим, и в момент, когда ты нисходишь, тогда действительно и действенно восходишь, потому что «А «восшел» что означает, как не то, что Он и нисходил прежде в преисподние места земли? Сей Снисшедший Он же есть и Восшедший превыше всех небес, чтобы наполнить все» (Еф. 4, 9 — 10), согласно таинству Господа нашего Иисуса Христа.

    Это чудо Божественной логики и Божественной силы пребывает прежде всего в монашестве. Монах противовластно служит и приносится в жертву за весь мир и чем больше он делается противовластным, тем более он вдыхает воздух действительной свободы и жизнеутверждающей радости владения жизнью, как и Господь, когда Он был распят и умер, тогда Воскрес и тогда сказал, что «предана мне всякая власть на небе и на земле» не для того чтобы «начальствовать» над миром и получать служение от него, но для того чтобы спасти мир и чтобы послужить миру научая его и крестя его «во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф. 28, 19) и наставить его на путь Царства Божиего и Жизни вечной.

    Чем более монах смиряется и умервщляется, тем более возвышается и оживляется и чем более удаляется избегая мира и заключается (вживается) в пустынные места, тем наиболее приближается к любви Христовой, соединяется с всечеловеческой болью и страданием и всечеловеческой борьбой и стремлением и переносит, выдерживает, молясь и сам тяжести и трудности своих братьев.

    Возлюбленные!

    Сущность монашества составляет святая святых нашей Церкви, где Господь открывает Себя верным Своим детям, которые подвизаются в подражании Ему и прославляется Всесвятой Бог в чадах своих и показывается Всеистиннейшее Слово Его и осуществляются истиннейшие Его обетования.

    Монах воистину исполненный любви открыл и познал, что таинство жизни находится в пути Христовом, который есть служение братиям своим по подражанию своему Господу.

    Спасибо!

    Перевел: священник Владимир Гончаренко.

    Источник: spbda.ru; фото: afonit.info.

    • 21 Окт 2015 13:46
    • от monves
  11. Мы должны стремиться слышать в сердце слово Божие

    Досточтимые архиереи, игумены, матушки! Любимые мои братья! Мне очень жаль, что я не знаю русского языка, чтобы передать всё, что хочу вам сказать. Но даже без знания языка — в моем сердце всё, что вы здесь говорили. Я понимаю, что вы все боретесь за спасение своей души и за то, чтобы помочь спасти остальных людей и вести их к Царству Божиему. Поэтому я прошу всех внутренне помолиться, чтобы Святой Дух дал нам слово — говорить от сердца.

    Мы живем уже в третьем тысячелетии со времени пришествия Христа. Мы пережили две мировые войны, русский народ перенес очень много трудностей. Но что его удержало на плаву, что его поддержало — так что сегодня, как вы говорили, опять возрождаются монастыри на этой мученической земле? Всё спасла вера, которую удержали ваши праотцы. Вера вместе с покаянием вселили слово Божие в ваши сердца. Для того, кто слово Божие держит в своем сердце и следует ему, кто соблюдает заповеди Христа и Евангелие, у кого есть доверие к Господу, — для того в итоге все искушения, все трудности проходят. В итоге мы придем к истине, и путь наш — это Христос. Все наши святые, все христиане старались удержать то, что они понимали как традицию, а на самом деле — то, что они переживали сами: явление в них самих Святого Духа. Это мы и называем сегодня традицией, которую испокон веку передаем миру, передаем нашим братьям.

    Это трудно, и я, когда стараюсь говорить на эту тему, чувствую себя как будто перед Синаем. Как учат святые отцы: чтобы о чем-то говорить, нужно это пережить. Апостолы с первых христианских дней исповедовали то, что слышали, что осязали, что видели своими глазами (см. 1 Ин. 1:1). Поэтому каждый день увеличивалось число христиан.

    Знаете, что тогда говорили идолопоклонники, когда видели христиан? Они не говорили: «Смотрите, какая у них сила — они идут на мучения!» Они говорили: «Смотрите, сколько у них любви между собой!» Потому что любовь — это Господь. У них внутри был Господь. Они являли собой свет. Действительно, настоящий христианин должен быть таким светом. Настоящий христианин — это свет, потому что свет — это Христос, и никакого мрака в Христе нет. Как говорит еп. Ириней Лионский: там, где проходит христианин, он должен вызывать удивление, потому что он представляет собой вместилище Святого Духа. Благодать же нам даст практическая жизнь заповедями Господними, т. е. жизнь по Господу, по Христу. И благодать будет настолько сильна в нас, что никакое искушение не сможет ее изгнать. Потому что это Истина, это Христос. И мы должны сегодня передать это миру.

    На наших плечах очень тяжелый груз: мы должны найти Христа, жить Христовой жизнью. Мне очень жаль, и я хочу просить у вас прощения, владыка: я исповедую, что мне много лет, и я уже много лет на Афоне, и сейчас могу сказать, что до сих пор еще не нашел в себе Христа. Не раз в нашей жизни мы чувствуем особенные моменты присутствия Божией благодати, но мы не живем покаянием. Покаяние — это не много коленопреклонений, это не продолжительные службы, не длинные посты — это та грусть, когда душа чувствует, что ей не хватает Божией благодати, не хватает Святого Духа. Когда мы это чувствуем, душа становится мягче, и потихоньку, с любовью ко Господу, приходит в нас Христос. Потому что грех уходит в такие моменты. И не только сам грех, но и последствия этого греха уходят из нас, так как благодать Господа не может находиться в одном месте с грехом.

    Поэтому главной целью, к которой стремились все наши святые в своей борьбе, — была молитва. Молитва — это то, что приводит нас к общению с Господом, это беседа, которую мы можем вести с Ним. Это цель, которую мы должны поставить во главу своей жизни. Чтобы мы были правдивы, чтобы не мы учили и вели людей ко Христу, но благодать Божия, которая будет в нас.

    Мы видим, что современный мир старается держаться на логике: рассматривает — что хорошо, что плохо. И по этой логике, в итоге, уходит от веры. Или, наоборот, движется к экуменизму — чтобы все были равны. Здесь разница между миром и нами, христианами. Потому что мы сами не на логике базируемся, но на вере в жизнь. Вспомним патриарха Авраама. Когда Господь велел Аврааму идти в другую страну, в неизвестное место, он не думал: «Куда я иду? Как я там буду жить?» Просто встал и ушел. Он пошел по послушанию. По послушанию воле Господа. Мы должны осознать: послушание воле Господа дает нам жизнь. Целью жизни Самого Христа было послушание священной воле Его Отца.

    Послушание — совсем не легкая вещь. Это очень горькая чаша. Поскольку послушание — как мы, монахи, об этом говорим — это послушание игумену, игумении. Все мы проявляем послушание старцам в Церкви, поскольку глава нашей Церкви есть Христос, ее ведет Святой Дух, и Он, само собой, никогда не ошибается. Вот этим послушанием мы будем идти, чтобы узнать слово Божие, которое нас приведет к страху Божию, где мы освободимся от своих страстей. Так мы раздавим свое «я». В христианстве нет слова «я», есть слово «мы». Поскольку человек сотворен по образу и подобию Божию — Святой Троицы — мы все есть одно. Это и была молитва нашего Господа к Своему Отцу, чтобы мы все представляли собой одно что-то (см. Ин. 17:20—23). И когда мы говорим, что мы все есть одно, то имеем в виду не только христиан. Монахи и святые отцы удалялись в пустыню, отдалялись от людей — чтобы уйти от мирского способа жизни, от удовольствий. Но у них в сердце была любовь к людям, ко всему миру. Весь Адам был в их сердце, оно болело за всех людей.

    И если мы действительно живем по Христу, если у нас, действительно, преображается душа, если мы хотим гордиться нашими отцами, наследуя их традиции, — мы не должны допустить того, что Господь сказал евреям: что они ухаживают за могилами пророков, которых убили их отцы, и тут же свидетельствуют [против себя] (см. Мф. 23:29—36).

    Если во время молитвы, в момент духовной эйфории, мы обнимаем в душе весь мир, — знаете куда сначала должен пойти наш ум? К тому человеку, которого мы считаем своим врагом, к тому, кто нам причинил зло. Если мы пойдем и обнимем его со всей любовью, какая есть у нас в сердце, тогда мы действительно живем и чувствуем Святой Дух, и не находимся в прелести. Таких отцов мы в своей жизни встречали. Такие отцы до сих пор есть, они живут между нами, часто никому не известные. Как говорил старец Арсений на Святой Горе, собрат святого старца Иосифа Исихаста: добродетель — это не футболка, которую мы на балконе повесим, чтобы все ее видели. Добродетель тайная — это жизнь. Придет Христос, чтобы поднять ее высоко, чтобы она светила. Как и Он, мы с креста не спускаемся сами по себе. Нас должны с него снять. Когда у нас искушения, мы не просим Господа, чтобы Он их у нас забрал, но что просим? Чтобы Он нам дал силу и веру выдержать искушения, и мы не потеряли бы доверие к Богу. Это и есть то, что мы должны сделать главным в своей жизни и передавать другим людям.

    Я когда-то был в Одессе и посетил там старца Иону, который в беседе сказал, что сегодня мы оставили молитву и занимаемся карьерой. И, к сожалению, хотим мы этого или нет, мы должны это принять. Это, действительно, то, что происходит сейчас. Мы стараемся, чтобы у нас были общественные отношения, чтобы продвигать самого себя. Мы забыли, что Тот, Кто будет нас «продвигать», Тот, Кто нас поднимет — это Смирение. Христос — это Смирение. Мы видим, что Христос — Бог — Сам смирился до Креста и смерти. Над Ним издевались, Его гнали, Его даже бесноватым назвали, но что Он сделал на Кресте? Он молился Отцу, чтобы Тот оставил им, потому что они не знают, что творят. Это должно быть нашей молитвой, словом, которое мы скажем нашим близким.

    У нас, у христиан, есть большое богатство. Христос и отцы дали нам священную Литургию — великое Таинство. Если бы мы, действительно, понимали, что происходит во время Литургии, мы бы пели, как поют Ангелы. На Литургии человек молится богословски, вся богословская традиция находится в Литургии, поскольку это жизненное богословие. То богословие, те знания, которые мы получаем в университете, не ведут нас ко Христу. Через богословие как науку мы не находим веру. У демонов тоже есть знание о Боге, но у них нет жизни. А сердце, когда переживает всё, — действительно знает Христа. Сердце действительно знает правду. И никто не может это отнять, увести в прелесть, либо чем-то заменить. Мы должны стремиться слышать в сердце слово Божие. Чтобы слово Божие рождалось внутри нас. Должны готовить сердце, чтобы Святой Дух молился внутри нас. Если мы всё посвятим молитве, тогда, будьте уверены, мы услышим волю Божию обо всем, что мы хотим узнать в своей жизни. Потому что будут присутствовать смирение и вера, которые нам раскроют волю Божию. Потому что в нашем сердце будет чистота, в нем не будет греха и греховных привычек.

    Я вспомнил то, о чем уже рассказал вчера… В европейских странах Литургия начинается порой поздно — в одиннадцать часов, а где-то и в полдень. Одному мальчику, совсем маленькому, очень трудно было голодным ждать Причастия. Его отец был хорошим христианином и соблюдал порядок — нельзя есть перед Причастием. А ребенку очень хотелось печенья. Отец говорил ему: «Печенье — это не постная еда; если хочешь, можешь поесть хлеба». И когда однажды их посетил один старец, ребенок в разговоре с ним сказал: «Вот, у меня такая проблема. Отец мне говорит, что нельзя есть печенье перед Причастием, можно только хлеб. А хлеб я не могу есть, он мне не нравится». Старец тогда ему говорит: «Поднимись в свою комнату и скажи это Христу. А Христос тебе ответит, что нужно сделать». Ребенок пошел к себе в комнату, через пять минут спускается и говорит: «Мне Христос ответил». — «Что Он тебе сказал?» — спрашивает старец. «Мне Христос сказал класть варенье на хлеб — так я могу съесть хлеб». А варенье — постное. Вы видите, этот ребенок, ни о чем не задумываясь, просто пошел, помолился Христу…. Мы не знаем, как он молился, но он получил простой ответ, логичный. Так же, как сделал Авраам, который просто получил задание и пошел, даже не обдумывая волю Господа. Это же задание дается и нам. Мы все должны быть похожи на Него. Христос говорил: «Если Мои заповеди будете соблюдать, тогда Вы будете похожи на Меня и наследуете Царство Вечное» (ср. Ин. 15:9).

    Что есть традиция? Традиция не на чем-то внешнем базируется, традиция — это то, что мы переживаем. Этому мы должны уделять внимание, чтобы мы восприняли благодать, чтобы смогли помогать современному миру. Современный мир сейчас в такой ситуации, что если мы хотим открыть глаза своей души, чтобы увидеть правду, истину, — то за это отвечаем мы сами. Мы отвечаем за то, чтобы жить со Христом. Большей частью мы только считаем, что живем со Христом. Любой человек может спросить свою душу: кто из нас, когда вечером встает на молитву, вспоминает не только христиан, не только грешных людей, но и тех, кто Христа еще даже не узнал пока. Это совсем не легко — чтобы человек забыл то, во что он верит, и пошел за чем-то новым. Если внутри тебя не появится Христос, если внутри не появится Сам Господь, если нас не привлечет к Себе Отец, тогда никто не пойдет ко Христу. Поэтому мы всегда должны быть мягкими, у нас должна быть любовь ко всем, и тогда мы станем как апостолы — чтобы другие люди тоже поняли и узнали Христа. Апостольское служение — это не одежду передавать африканским народам, которые не знают Христа… апостольское служение —в том, что нужно идти и служить, действительно служить людям. Где бы мы ни находились, мы должны препоясаться, как Господь на Тайной Вечери, чтобы омыть ноги учеников. На Суде Божием, когда нас будет судить Христос, Он разве будет судить по количеству поклонов или постов? Он будет судить нас по тому, как мы увидели человека, как мы отнеслись к человеку, что мы дали человеку. Действительно, настоящая аскеза — помогает нам увидеть и изъять из души свои страсти. Но еще больше нам помогут мысли о жизни с Господом.

    Знаете ли вы матушку Гавриилию? Может быть, вы слышали или читали о ней. Когда она получала благословение своего духовника на апостольское служение, он ей сказал: «Смотри, ты о Христе не будешь говорить ничего, никому. Ты просто пойдешь и будешь служить, будешь рабой всем. Ты никогда не будешь говорить о Христе». Когда она пошла и, действительно, занималась служением, люди сами ее спрашивали: «Кто ты? Во что ты веришь? Кто Тот, Кто сделал тебя такой?» И тогда она уже говорила им о Христе. Эту традицию мы должны передать людям — правду, которая их никогда не оставит, будет вести их к жизни…

    Мы можем сказать, что наша жизнь — та же картина, описанная в Евангелии: Христос на корабле, спит на корме, ученики внутри, бушует буря, они уже, практически, тонут. Тогда ученики будят Господа, говорят: мы сейчас потонем. А Он успокаивает ветер, море, и всё вокруг… Так же и наша жизнь. Она наполнена искушениями, наполнена волнами. Но Христос внутри. Если мы Его позовем, если мы с Ним поговорим, то Он всё это прогонит, всё успокоит. И мы на корабле вместе с Ним будем плыть в Царство Божие. Христос есть Владетель всего, Он наш спутник в жизни, но Он также и Тот, Кто будет нас встречать в Своем Царстве. Он есть Царь Царства Божиего. Мы все будем святыми в Его Царстве.

    Спасибо большое за всё. Благодарю за молитву, которой вы сокровенно молитесь. У меня нет ничего, что я мог бы вам дать. Единственное, что я могу передать, это благословение Пресвятой Богородицы со Святой Горы. У меня было счастье и честь жить со святым старцем. Мой старец — старец Харлампий, духовное чадо старца Иосифа Исихаста. На примере этих людей мы видели, как живет традиция. В них жила любовь. С этой любовью они нас обнимали, возлагали на нас руки во время искушений. Это переживание они передали нам, нашей душе. К сожалению, мы таковы, что не удержали это в себе. Мы надеемся, что их молитвы и их любовь никогда нас не оставят.

    …Преподобный Серафим Саровский — великий русский святой, и многие другие… не говоря уже о святой Матроне, современных святых отцах святогорских — старце Паисии, старце Порфирии, — скольких людей они принимали! Они превращали свои каливы, свои кельи в больницы, потому что очень любили людей. Они жертвовали своим покоем, потому что нашли настоящий покой, настоящий мир — мир любви к людям. Поэтому они пожертвовали собой в этой любви, отдались Господу. Так и мы — если мы действительно хотим жить традицией, чтобы эта традиция передавалась дальше…

    Заканчивая, я хочу кое-что напомнить: святой Паисий Великий молился об одном своем ученике, который отказался от Христа. Он, можно сказать, был овцой убежавшей, и святой Паисий все время молился о его спасении. Один раз вечером явился перед ним Христос и говорит: «Паисий! Он от Меня отказался, не молись больше за него!» Святой Паисий все равно продолжал молиться. Тогда опять Христос появился перед ним и говорит ему: «Паисий, Паисий! Ты стал таким же, как Я». Вот таким должен быть старец, такой должна быть старица, таким должен быть епископ.

    Спасибо большое! И желаю, чтобы всеми нашими молитвами мы нашли путь к миру.

    Ответы на вопросы монашествующих.

    Источник: monasterium.ru

    • 15 Окт 2015 16:09
    • от monves
  12. Мы должны впустить Христа жить в нас, для того,...

    Архимандрит Илия (Раго), духовник православного женского монастыря во имя Преображения Господня (Франция), — ученик известного афонского старца, архимандрита Эмилиана (Вафидиса). Во время своей поездки в Россию он провел беседу с сестрами Ново-Тихвинского женского монастыря г. Екатеринбурга. Беседа состояла из ответов на вопросы.

    Вопрос: Расскажите немного о Вашем монастыре.

    Ответ:
    История нашего монастыря особенная и интересная. Может быть, вы что-то слышали об отце Плакиде (Дезее)? В семидесятых годах он, я, отец Серафим (сейчас он отшельник на одном из островов около Марселя) и еще один человек (он сейчас умер) — все мы были католическими монахами. И вот мы решили совершать богослужение в своем монастыре по византийскому обряду. И по действию Святого Духа, благодаря литургической православной практике, спустя несколько лет мы обрели православный дух, православное сознание. Впоследствии мы поехали на Святую гору в монастырь Симонопетра, приняли там Православие и священство. После этого старец Эмилиан, который тогда был игуменом монастыря Симонопетра, послал нас обратно во Францию, чтобы мы основали там монастыри и окормляли людей, которые тоже желали быть православными. У меня тогда были три знакомые девушки, которые хотели стать православными монахинями. И они поехали в Грецию, в женский монастырь Ормилия, который окормлял старец Эмилиан, с тем, чтобы поучиться там монашеской жизни, а затем вернуться во Францию строить монастырь. Но воля Божия не всегда совпадает с волей человеческой. Одна девушка решила вернуться в мир. Вторая осталась в рае-Ормилии. А третья вернулась во Францию, в наш маленький монастырь. Теперь у нас шесть монахинь. Одна из них совсем старенькая, серьезно больна. Недавно она сказала мне, что скоро умрет. Я спросил ее, почему она так думает. Она ответила: «В моей семье все умирают молодыми».

    Вопрос: Батюшка, благословите! Во Франции, наверное, ваш монастырь выглядит экзотически. Как к вам относятся окружающие вас люди, нет ли отторжения? И стараетесь ли вы как-то соответствовать французской культуре?

    Ответ:
    Обращение к православию в нашей стране — это, конечно, нечто из ряда вон выходящее. В течение двадцати лет окружающие нас люди думали, что мы находимся в какой-то секте, католики же, наши бывшие братья, считали нас предателями. Некоторые люди, которые смотрят, прежде всего, только на внешнюю сторону вещей, видя наши контакты с православными из Румынии или из России, полагали, что мы шпионы. Поскольку у нас были связи с Россией еще в коммунистическую эпоху, многие французы считали нас русскими шпионами. По этой причине вот уже двадцать пять лет, как мы живем отверженными. Я вам так откровенно рассказываю, потому что такова реальность. Но на самом деле, это очень хорошая ситуация. Вы же понимаете, что это крест — быть чужаками в своей собственной стране. И когда мы открыли для себя православие, мы одновременно обнаружили, что истинное Царство — это Царство Небесное, а не царство земное. И так сложились обстоятельства, что для нас невозможно найти Царства Божия на земле, в нашей стране. И это самая лучшая ситуация.

    Отвечая на вторую половину вашего вопроса, который весьма справедлив, я хотел бы сказать, что мы не отказывались от своей страны и тех братьев, которые там живут. И мы полагаем, что наша роль — найти свет в тех странах, которые являются православными, и свидетельствовать об этом свете в своей собственной стране. Воспримут ли этот свет православия французы или нет, это не наша проблема, это дело Бога. Мы свидетельствуем о том, что глубокие корни Франции — это православные корни. В течение тысячелетия Франция была православной страной. Таким образом, мы помогаем французам, которые ходят к нам, обрести вновь свои православные корни. Все службы и Литургию мы служим на французском языке. Мы со своими прихожанами посещаем древние православные святые места Франции. Во Франции много мест, исторически связанных с Православием. После нашествия крестоносцев, которые разрушили и ограбили Константинополь, множество святынь попало на Запад. Часто католики не почитают святынь, в особенности мощей, так, как чтят их православные. Православие же свидетельствует о том, что это мощи живых святых. Порой нам приходится спасать святые мощи от забвения и осквернения. Мы стараемся приобщать французов к этой древней церковной традиции почитания мощей. Таким образом мы связываем Православие с французской культурой.

    Вопрос: Расскажите что-нибудь о том, чему Вас учил старец Эмилиан. Что он говорил о предстоянии Богу во время келейного правила? Учил ли он стоять во время службы?

    Ответ:
    Старец любил сдержанность на богослужении, простоту. На богослужении, говорил он, для человека естественно стоять на ногах. Человек — это священник, то есть он соединяет небо с землей, поэтому прямое положение тела для этого самое подходящее. Человек садится лишь тогда, когда ему необходимо отдохнуть. Так на богослужении, когда человеку или из-за преклонного возраста, или из-за болезни нужно отдохнуть, он садится. Но это является снисхождением.

    В келье старец советовал молиться по четкам, без напряжения, но и не расслабленно. Разным людям ради подвига он мог давать различные советы, в зависимости от физических сил каждого. В любом случае, на что-то особенное всегда необходимо брать благословение у своего духовного руководителя, потому что без благословения подвиг может оказаться иллюзорным, будет иметь лишь видимость духовного делания, а на самом деле окажется проявлением собственной воли. Например, я прочитаю о том, как египетские подвижники подвешивали веревки, на которые они опирались во время долгих молитв, чтобы вообще не садиться. Если я самовольно стану так делать, то это будет элементарным проявлением гордости и лишь видимостью духовного делания.

    Вопрос: Расскажите что-нибудь еще о старце Эмилиане. Что Вас больше всего в нем впечатлило?

    Ответ: Скажу о трех вещах.

    Первое, что меня поразило, — это случай, произошедший в первые годы после моего обращения к Православию. Одно время меня очень мучила одна проблема, я испытывал сердечное смущение. Я поехал в Симонопетру и прожил там месяц с непрестанным желанием поисповедаться. Тогда я еще не говорил по-гречески, поэтому напрямую со старцем я говорить не мог. А через переводчика я не хотел рассказывать о своих проблемах. Весь тот месяц я молился Богу: «Господи, я хочу исповедаться старцу, но не могу. Что делать?» Очень тяжело было. Я не хотел, не мог уехать, пока не поисповедуюсь. В день моего отъезда перед литургией старец подозвал меня к своей стасидии и через брата-переводчика сказал мне: «Если однажды кто-то обратится к тебе с такой-то проблемой, вот совет, который ты должен ему дать». И он подробно ответил мне на все мои внутренние вопросы, разрешил мою проблему. А переводчик при этом ни о чем не подозревал. Видите прозорливость старца?

    Второе, что мне больше всего запомнилось в старце, это его манера служить. Когда он служил, сразу чувствовалось, насколько он явно ощущает присутствие Божие — как будто он видит Бога. Это трудно передать словами, но это чувствовали все сослужившие ему, которых он возводил с собой на некую высоту во время литургии. Никакой театральности, никаких экзальтированных эмоций, никаких излишних жестов не было, он все совершал с простотой и сдержанностью, но чувство было неописуемое — надо было его видеть!

    Третье — это случай, произошедший в Ормилии несколько лет назад, когда старец был уже прикован к постели. Приехали туда какие-то русские монахини в надежде увидеть старца Эмилиана. Им сказали, что старца увидеть они не смогут, так как он не выходит из кельи и тяжело болеет. И когда сестер вели по монастырскому двору, то показали им окно кельи, в которой находился старец. Тогда одна из монахинь со всей верой и любовью сделала поклон в сторону кельи. В это время в келье старца находилась сестра, которая за ним ухаживает. Она смотрела в окно и видела русских сестер. В тот момент, когда одна из сестер сделала поклон, старец, который обычно лежит неподвижно, с закрытыми глазами, приподнялся и поклонился ей в ответ. То есть, не видя монахинь телесными глазами, он видел их духом.

    Вопрос: Батюшка, благословите! От многих слышала, что человек может победить в себе грех, но свой характер изменить не может. Что это значит? Я всегда думала, что характер — это совокупность добродетелей и пороков, присущих тому или иному человеку, и значит, его возможно изменить в лучшую сторону.

    Ответ:
    Грубо говоря, характер изменить нельзя. Как, например, если у вас голубые глаза, то вы не можете их сделать зелеными. Характер — это то, что нам дано. После падения у всех нас есть в характере как хорошее, так и плохое. И таким образом, в течение всей нашей жизни мы ощущаем борьбу между Богом, который старается развить все лучшее в нас, и диаволом, который хочет развить в нас злое, чтобы погубить нас. Но наш характер, плохой он или хороший, есть то достояние, которое Бог дал нам, чтобы использовать его как путь к Богу. Своими силами мы не можем изменить или улучшить свой характер. Мне кажется, что только Христос может изменить нас. И наша духовная жизнь состоит в том, чтобы предстать перед Господом во смирении такими, какие мы есть, со своим характером, и позволить Ему делать с нами все, что Он хочет, предать себя в Его волю. Мы должны впустить Христа жить в нас, для того, чтобы Он нас изменил. Это не означает, что мы не должны прилагать усилий, чтобы бороться со своими страстями и недостатками, но наш труд — это соработничество со Христом. А изменить в нас что-то может только Христос, и в этом смысле можно сказать, что наш характер не меняется.

    Вопрос: Раздражительный человек всегда останется таким?

    Ответ:
    Человек должен бороться со своей страстью и постараться сделать так, чтобы его страсть не проявлялась внешне, но искоренить страсть может только благодать Божия. Мое дело — бороться. И однажды, если Господь этого захочет, я избавлюсь от страсти. Господь благ, и Его воля заключается в том, чтобы спасти нас.

    Человек падает, потом поднимается, затем снова падает и снова поднимается. Человек страдает от страсти, просит Бога о помощи. Летом, например, земля днем сухая и ночью остается такой же. А утром, когда встает солнце, на ней появляется роса. Небо отдает земле капли влаги, но мы не видим, как это происходит. Так наш подвиг, молитва, внутреннее делание приготовляют нас к тому, чтобы незаметно принять росу благодати от Бога.

    Вопрос: Должен ли христианин любить всех одинаково или можно кого-то любить особенно? Спрашиваю, потому что замечаю, что некоторых людей как будто люблю больше. Бывает такое, что общаясь с человеком, которого ты, может быть, в первый раз видишь, чувствуешь с ним какое-то единство душ, поэтому видеться с ним для тебя особенная радость.

    Ответ:
    В греческом языке есть такое слово — «αγάπη» («агапи»). Оно означает «любовь». Но это не чувственная любовь, не любовь, продиктованная эгоизмом или страстями, — такую любовь мы, монахи должны в себе умалять. Любовь «αγάπη» — это любовь, которая отдает себя, любовь, которая не ищет собственного удовольствия, но ищет радости и счастья для другого человека. Я считаю, что такая любовь — одна из особенностей христианства. И вся наша христианская жизнь состоит в том, чтобы научиться любить людей любовью «αγάπη». Как мы можем любить своих врагов? Только любовью «αγάπη», которая отдает себя.

    Мы учимся такой любви, терпя немощи окружающих нас людей: например, мы терпим брата или сестру, которые нам завидуют, нас притесняют, шумят, занимают наше место, и мы испытываем трудности в общении с ними. Терпение этих трудностей с улыбкой, благодушием — это проявление любви.

    Вопрос: Не могли бы вы дать совет, как преодолеть горечь при исполнении послушания?

    Ответ:
    Как вы хотите, чтобы я ответил на этот вопрос, когда я сам учусь слушаться?! Никакой специальной методики я рекомендовать не могу. Единственное, что могу сказать, это то, что в нашей внутренней борьбе силы мы можем черпать в подражании Христу. Господь, приняв человечество, дал нам силы совершать то, что исполнил Сам. Если мы действительно стараемся в своей жизни подражать Христу, то Господь дает нам силы исполнять то, что необходимо в данный момент. На мой взгляд, нам необходимо постоянно понуждать себя как бы входить в жизнь Христа. А одной из главных черт Его жизни было всецелое послушание Отцу и людям. И когда мне тяжело сотворить послушание, то я могу сказать себе: «Христос слушался, значит, из любви к Нему и я послушаюсь». Если мы отдаем свою жизнь Господу, то Он дает нам Свою победу и силу — происходит некий взаимообмен.

    Вопрос: Как быть, если самоукорение приводит не к смирению, а к унынию?

    Ответ:
    Действительно, самоукорение может привести к унынию. Самоукорение вроде «я плохой человек, я грешник» может быть проявлением эгоизма, потому что я смотрю на себя и вижу несоответствие тому идеалу, тому образу, которому мне хотелось бы соответствовать. Я молюсь Богу о том, чтобы Он изменил меня, но результата не вижу. И если это длится годами, я устаю, обуреваюсь помыслами: «Бог не слышит моих молитв, я слишком плохой, чтобы спастись, к чему молиться? Может быть, мне лучше поменять образ жизни, может быть, мне лучше заняться миссионерской деятельностью, может, мне лучше уйти из монастыря и жить в миру…» Все эти помыслы лишают нас мужества и приводят к унынию. И что можно сделать в момент этого искушения унынием? Нужно повергнуть себя перед Богом в молитве и просить Его показать тебе путь. То есть, не нужно думать о том, какой ты, не нужно укорять себя или, наоборот, хвалить, но полностью предать себя воле Божией: «Господи, что Ты хочешь и как Ты хочешь». Нужно научиться забывать о себе и представать перед Богом в смирении, в своей нищете, со своими ошибками. К тому же, ни один человек не знает себя так, как знает его Бог. И наше дело повергнуть себя перед Богом со словами: «Вот я. Ты знаешь меня, делай из меня то, что Ты хочешь».

    Вопрос: У преподобного Порфирия Афонского есть такой совет: «Все совершать из любви к Богу». Как Вы понимаете это?

    Ответ: Я понимаю так, что все следует совершать, помня о Боге, находясь в связи с Богом. Как мне кажется, мы часто творим образ Бога, исходя из собственных представлений, из собственных знаний. И нам необходимо полностью поменять свое видение вещей. Сначала нам нужно познать Бога, а потом смотреть на мир через Бога. Сделать это очень легко. У нас есть Священное Писание, которое говорит нам о том, Кто такой Бог, как Он действует в мире и по отношению к нам. У нас есть Христос, Который воспринял нашу природу и преодолел все трудности, чтобы дать нам собственную силу. У нас есть Божественная литургия для того, чтобы видеть Бога. Находясь в Церкви, ты научаешься постепенно взирать на мир сквозь образ Бога.

    К слову сказать, люди, которые обратились в православие и живут не в православной среде, несмотря на огромные трудности, имеют одно преимущество. Они воспринимают литургию как видение Божественного света, как видение Божественной жизни, в то время как католическая месса представляет собой всего лишь собрание верующих, которые приносят в дар Богу свое пение и свою веру. То есть что такое службы или молитвенные собрания других конфессий? Например, протестанты и католики собираются вместе и что-то хотят принести от себя Богу. А православная литургия всегда являет то, что Бог открывает и дает. Для нас православная литургия действительно явилась открытием.

    Итак, мы можем познавать Бога через Священное Писание и Божественную литургию. Что произошло с Моисеем на горе Синай? Он имел опыт личного общения с Богом. И когда он спустился к народу, то принес с собой заповедь от Бога устроить богослужение, чтобы люди могли видеть то, что он видел на горе. И мы, являясь наследниками иудейского храмового богослужения, в Божественной литургии имеем видение Бога. К примеру, на архиерейском богослужении, можно сказать, мы видим то же самое, что видел Моисей на горе Синай. Моисей видел единого Бога в трех Лицах, и он прозрел, что в одном лице Спасителя будет две природы: Божественная и человеческая. И это есть свет миру. И когда епископ благословляет народ дикирикем и трикирием, он передает свет мира двумя свечами, которые символизируют две природы Христа, и тремя свечами, которые символизируют три Лица. И мы своими глазами и своей верой видим то же самое, что видел Моисей на горе. И так происходит в течение всей Литургии.

    28 июля 2015 года

    Источник: sestry.ru

    • 05 Авг 2015 15:52
    • от monves
  13. В духовной жизни всё начинается с любви

    Отсутствие любви — это коренная причина всех проблем — считает отец Ермолай (Чежия), заведующий архивом и библиотекой Свято-Пантелеимонова монастыря на Святой Горе Афон.

    Отец Ермолай был одним из инициаторов и главных вдохновителей Международной научной конференции «Афон и славянский мир», состоявшейся в конце мая этого года в Киеве по благословению Блаженнейшего Митрополита Онуфрия и посвященной 1000-летию древнерусского монашества на Святой Горе Афон.

    Беседа с о. Ермолаем состоялась при храме Киевского подворья Афонского Свято-Пантелеимонова монастыря, во время которой прихожане обители смогли пообщаться с афонским монахом и задать интересующие вопросы.

    — Отец Ермолай, Вы на Святой Горе подвизаетесь уже более десяти лет. Расскажите, пожалуйста, что такое послушание? Как оно даётся и как его стяжать?

    — По моему опыту и убеждению, единственный источник послушания — это любовь. Невозможно нести послушание ни в духовном, ни в физическом смысле, невозможно служить людям и Богу, если в сердце нет Христовой Любви. Можно себя заставить на какое-то время смириться или же из чувства страха выполнять какое-то послушание, и даже делать это отлично, но если не любим Бога и не любим людей, то не получиться нести это послушание всё время. Без любви послушание — насилие над собой. Насилие не только над своими чувствами, но и над окружающими людьми. Поэтому, чтобы выполнять послушание, нам надо учиться любить. В противном случае мы просто будем играть в послушание, но это не будет идти от сердца. А когда послушание — от любви, тогда служим Богу, сестрам, братьям от всей души, и это приносит неописуемую духовную радость! Поэтому первое, что мы должны сделать — научиться любви. Бог нам подарил любовь, но из-за наших грехов мы утратили это великое чувство. И вот нам дана земная жизнь, чтобы в течение её мы восстановили в себе благодать Святого Духа, родились заново — НАУЧИЛИСЬ ЛЮБИТЬ.

    — Как стяжать такую милость Божию, как смирение?

    — Я буду повторяться, потому что все духовные добродетели начинаются с любви. Если нет любви, то невозможно нести послушание, обрести смирение, невозможно стать кротким, молиться чисто и искренне. Ничего не возможно без Христовой любви! Если мы будем разделять по видам добродетели и будем беседовать об этом — будет чистая теология, а я не теолог. Я — монах, и моё дело любить. Прошу вас всех научиться любить, за это стремление Бог одарит вас Своей Благодатью, а в состоянии благодати ничего объяснять больше не нужно, вы всё сами поймёте. Вы даже будете удивляться, откуда у вас появляется смирение, кротость и молитва. Если у вас есть Христова любовь, не надо заканчивать духовное училище, чтобы вникнуть в духовные проблемы — Благодать Божия все вам откроет. Но для этого надо всеми нашими силами стремиться обрести Христову любовь. Я говорю о той любви, когда ты забываешь себя самого, твоё "эго" исчезает, ты жаждешь кому-то что-то дать, жаждешь откусить часть от своего сердца и кому-то подарить. Когда будет такая любовь, тогда и появятся все ответы.

    В духовной жизни всё начинается с любви. Вот я сам сейчас себе задам вопрос: «А как научиться любить так, чтобы благодать пришла?». Надо работать над собой через силу воли. Сразу не получится, потому что у нас множество страстей, грехов, стереотипов. С детства нас учат всему, кроме любви, к сожалению. И вся эта глыба зла, ненависти, духовного падения, греха скрывает ту маленькую пылинку любви, которая есть в нашем сердце, которая подарена Богом. Как это всё найти? Как из этого зерна вырастить огромное дерево любви? Это и есть подвижничество. Каждый день, каждый час, каждую секунду мы только об этом и должны думать. Думать, кому отдать своё сердце, кому сделать добро, как вырастить из ребёнка настоящего человека, как родному человеку подарить тепло. Каждый шаг добра размягчает наше окаменевшее сердце. Мы должны использовать любую возможность, чтобы научиться любить. Для этого не надо начинать с понедельника, как мы любим делать: «вот с понедельника я с женой не буду ругаться», «вот в понедельник я сыну сказки прочитаю», «вот в понедельник я со своим начальником примирюсь»... Мы всё начинаем с понедельника, а можем до понедельника не только нашу душу погубить, а также души многих людей вокруг.

    Господь сказал: «...кто соблазнит из малых сих, верующих в Меня, пусть тот лучше повесит себе мельничный жернов на шею и ввергнется в море» (Матф. 18, 6). Вот какая ответственность на нас лежит. Поэтому сию же секунду, не отлагая, мы должны начать учиться любить. Не важно, какое мы добро делаем — большое или мизерное, Господь нам Сам, по нашей духовной силе, всё предложит. Вот монах Ермолай немощен — Он ему даст возможность проявить маленькую любовь. Кто-то духовно силен — Он даст большой подвиг совершить. Главное — делать добро непрерывно.

    И обязательно — любовь должна быть безусловной. Мы не должны любить из-за чего-то: «вот чудный мальчик — мой сын, и я отведу его в зоопарк». Нет. Как я люблю своего сына, так я должен любить любого человека. Потому что мы все — едины в Боге, это аксиома, братья и сёстры! Бесспорно, что мы части одного Бога. Пусть я родился за тридевять земель, а кто-то — за тридевять морей, всё равно мы из одного Источника. Это — неоспоримая истина. Поэтому не надо искать и выбирать по кровным связям или каким-то ещё признакам, кому давать любовь, а немедленно дарить любовь первому встречному. Тогда, постепенно, шаг за шагом, сердце так умягчится, что мы сами превратимся в эту любовь. Тогда любовь будут излучать наши глаза, наши дела, всякое наше действие. И только в этом случае мы будете настоящими христианами. До этого всё наше исповедание — чистая формальность. Вот вам «рецепт» того, как стать смиренным.

    — Отче, а как надо мыслить в тех случаях, когда человек делает кому-то очень больно? Избил или нанёс непоправимое зло? Мы не сможем сразу научиться любить. Как заставить себя мыслить в таких случаях, чтобы не осуждать?


    — Я вас понимаю. Когда видишь ужасное зло и человека, совершившего это зло, очень сложно пускать все это в свою любовь. Но мы должны этому учиться. Почему?! Никто на земле не совершенен. Такой любви, как у Христа, не было ни у кого и не будет. Ни один, даже самый святой человек, не может похвастаться такой вершиной. Но есть наше решение жить в любви и силой воли подкрепленное наше устремление. Итак, я решаю жить ради любви. И когда я вижу зло, то на основании принятого решения должен позитивно оценивать ситуацию. Должен стараться понять, почему человек совершил это зло? Я должен войти в его состояние и прочувствать, почему он избил человека, почему убил.Просто так такое не происходит. Причины нужны искать или в воспитании, или в семейных отношениях, или в социальном положении и в другом. Могут быть разные обстоятельства, о которых мы не можем знать, но надо вникать. Тогда будет легче понять, сострадать и перевести эту ситуацию в позитив. Хотя, конечно, зло само по себе никогда не будет позитивом — зло сделано, но наше восприятие зла и наше отношение можно сделать позитивным.

    Конечно, с первого раза не получится, но постепенно, если будем прилагать старания, мы сможем. И самое главное средство в этом процессе это молитва. Без молитвы невозможно научиться любить. Это наше основное оружие. Существует такое заблуждение, что молитва — это просьба. К примеру, просим: «Господи, дай мне миллион евро» или что-то подобное. Но молитва — это не просьба. Просьба — это лишь одно из следствий молитвы. Когда есть благоразумное дерзновение, ты просишь. А молитва — это состояние души в любви. Если такое состояние есть — то и молитва есть. Когда мы молимся в устремлении стать любовью, а не выпросить себе что-то, тогда и придёт позитивное понимание — и зла, и добра, и всего происходящего. Иначе мы всегда будем озлобляться, будем буксовать на одном месте, и всё нам будет казаться в чёрно-белом цвете. Поэтому в духовной жизни молитва чрезвычайно важна, но молитва бескорыстная, абсолютно преданная Богу. Молитва — это доверие, это абсолютное единение с Божиим промыслом, что и есть состояние любви.

    — Большинство наших близких выросли уже в постсоветское время. Если раньше, в годы атеизма, между людьми наблюдалась какая-то взаимопомощь, взаимовыручка, то теперь, несмотря на то, что открываются храмы, люди стали массово и свободно ходить в церковь, мы можем не любить друг друга, презирать друг друга. Хотя и называемся христианами. Как относиться к этому?

    — К сожалению, это правда. Но опять же, братья и сёстры, мы должны начинать с себя. Не надо засматриваться на то, что творится вокруг нас. Никогда ничего не изменится, а если и изменится, то все ровно не будет нас устраивать. Единственное, что мы можем изменить — самих себя и соответственно наше отношение к происходящему.

    До того, как уйти в монастырь, я постоянно вопрошал: «Почему это так происходит? Почему они такие, почему они так делают?!» Всё мне не нравилось! Категорически! Я даже одно время хотел стать революционером. Хотел всё кардинально поменять. Но, слава Богу, Господь в один прекрасный момент меня остановил, через одного святого человека, который сказал мне: «Остановись! Ты измени самого себя, и всё вокруг тебя само собой изменится». И так действительно произошло, как только я смог хоть чуточку изменить себя, как только я стал уже не таким, каким был раньше все стало вокруг чудесным образом меняться. Просто я изменил своё отношение ко всему. Сейчас я всё люблю! А когда ты всё любишь, то не чувствуешь, что тебя кто-то не любит. Поверьте мне, это так, это пережито мной лично. Даже когда люди плюют в меня, я чувствую, что они это делают любя. Но чтобы изменить себя, надо было приложить колоссальные усилия. Это необыкновенно сложная задача, но другого пути нет, дорогие мои. Если вы это сделаете, вы станете самыми счастливыми людьми на Земле. Это стоит того, уж поверьте! Пожалуйста, постарайтесь, и вы увидите: как прекрасен мир, как прекрасна ужасная рана, как прекрасна болезнь — всё прекрасно! Тогда даже то, что нам кажется сейчас чёрно-белым, заиграет иными, яркими цветами и красками.

    — Что делать, когда в вере бывает охлаждение? Пропадает стимул каяться, молиться. Достигаешь физического и эмоционального комфорта и останавливаешься на достигнутом.

    — Бывают моменты, когда благодать уходит. Такое время называется «моментом Богооставленности». Если мы пришли к вере в любви, то этот «момент Богооставленности» не накладывает на нашу душу тяжесть. Если же мы верим только ради физического и эмоционального комфорта, то в момент Богооставленности охлаждение веры и уход из Церкви неизбежны. Надо научится любить в страдании. Христос страдал, любя нас. Нужно, подобно Христу, отдавать людям всего себя, это принесёт такую радость, что вы забудете про «охлаждения веры», такие «охлаждения» вообще больше не наступят.

    Но почему Господь попускает это охлаждение? Ему хочется, чтоб мы поняли, что мы суть часть общей, единой и неделимой Любви. Вот это и есть окончательная благодать, которую Господь дарит человеку. Первое, что мы должны сделать, когда наша вера охладевает — забыть себя, свои чувства. Мы должны моментально "отрезать" помыслы о том, что мы чувствуем об охлаждении. Старец Силуан Афонский так и говорил, что любой помысел, даже хороший, надо моментально отсекать. Как ребёнок хватается за маму и просит спасти его, так нам надо "хвататься" за Христа, лишь Ему верить, только тогда мы будем в душе иметь мир.

    Есть такой стереотип, будто молитва — это обязательно душевная радость. Я вам утверждаю, что сотни подвижников стали жертвой этого стереотипа. Ища эту радость, они забывают про любовь, всю жизнь посвящают поискам этой мнимой радости. Подвижник, когда-то почувствовавший эту радость, в стремлении вновь пережить ее становится "спортсменом" в перебирании четок, «молится» дни напролёт, чтобы испытать радостное чувство снова. А ведь он может достичь этой радости в любое время, нужно всего-навсего в полной самоотдаче сделать один добрый поступок для своего родного или для чужого брата. Самоотверженность и посвящение всего себя любви — это основа для духовной радости.

    — Как достичь покаяния на исповеди?

    — Мы — рабы стереотипов. Как в обыденной жизни присутствуют стереотипы, так и в духовной жизни. Существует такой стереотип, что покаяние — это перечисление своих грехов. Конечно, перечислять тоже нужно, но это формальная исповедь, но не покаяние. Покаяние — это постоянное ощущение и сожаление того, что в тебе нет любви. Вот это и есть покаяние. Когда постоянно думаем о недостатке любви в нас, тогда и плач приходит. Мы произносим проповеди о любви, читаем про любовь, но при первой же возможности не можем доказать делом эту любовь и в день таких случаев у нас — сотни и именно об этом надо плакать и об этом надо каяться. Нужно перечислять свои грехи, но ещё обязательно нужно наблюдать, в каком состоянии находится наше сердце.

    — Как бороться с сонливостью, если она приходит во время молитвы?

    — Это чисто технический вопрос духовности. Молитва — это особое состояние. Если это состояние достигнуто, вас не будет беспокоить сонливость. Любое действие, исходящее из любви — мысленное, или физическое — есть молитва. К примеру, ребёнку с любовью прочитал сказку на ночь — это уже молитва. Да, это не высочайшая форма молитвы, но уже мы молимся, мы уже в Боге. Вы сделали с любовью, а не ради зарплаты, больному перевязку — мы уже молимся. Если мы это сделали с самоотверженной и преданной любовью — это уже молитва. Вот когда так старается человек, он и входит, шаг за шагом, в состояние молитвы.

    — Отче, подскажите, как можно укрепить силу воли?

    — Например, я вам скажу, что если вы пройдете от одного здания к другому, я дам вам 5 миллионов долларов. Что вы будете делать? Вы будете всю силу воли концентрировать на этой задаче. Вы уже не будете спрашивать монаха Ермолая, как вам сконцентрироваться. Причина не в наличии сили воли, а в уважении цели. Если дело касается денег, то мы собираем всю силу воли, ночами не спим, добиваемся цели. Если же дело касается духовных вещей — храма и молитвы, мы ослабеваем.

    Братья и сестры, мы один раз живём. Мы должны определиться, чему хотим служить — Богу или мамоне. Если мы выбираем службу Богу, то мы всё должны этой службе подчинить, всю волю, всю энергию, все свои внутренние силы, тогда и будет результат. А мы относимся к Богу потребительски, чтоб Он только исполнил наши желания. Формально ходим в храм, для того только, чтоб Он видел. Это не вера, это самообман. Мы от этого ничего не получим. Господь не переносит формальное исполнение ритуала. Он ждет от нас самоотверженности, преданности, полной отдачи.

    — Святые говорят, что нужно благодарить Господа за всё, в том числе за скорби и болезни. А как быть человеку, который пережил тяжкое насилие? Как искренне научиться благодарить Бога за то, что было, и принять это?

    — Да, травмы бывают разные. Жизнь очень тяжёлая, но у нас в жизни нет выбора - или мы должны найти силы перебороть себя, или мы отдадимся ненависти, и дьявол нас заведёт туда, откуда уже не выбраться. Я сочувствую всем, кто болеет, кто переживет насилие. Поверьте, у меня кровью обливается сердце, когда я вижу, к примеру, больных детей. Мы должны научится сострадать, прощать и любить. Другого пути просто нет. Один святой отец говорил, что зло — это потерявшая цель любовь. Человек не понимает, что он творит, он сбился с пути. Он не видит — что свято и что истинно, что есть любовь в реальности.

    — Как правильно говорить с тяжело болящими людьми о Боге?

    — Я вам посоветую никогда не говорить с ними о Боге. Им надо показать, что вы есть чадо Божие. Он сам должен вас спросить, кто же ваш Бог, если вы такой хороший. А если вы будете приставать с разговорами про Бога, это будет раздражать больного, будет вызывать только отторжение. Страдающий человек имеет совсем иную психику. Он страдает, чувствует себя удручённым, обделённым, уничтоженным. И рассказов о Боге любви он не поймёт. Болящему человеку не нужен любящий отец, который его бросил (как ему самому кажется). Но если он видит в вас любовь, искренность, преданность и, к тому же, увидит, что вы его, больного, считаете своей частью, у него сразу возникнет вопрос, почему вы себя так ведёте. Значит, есть Бог. Он обязательно придёт к такому заключению.

    Я знаю, что во Христе не бывает уныния, а есть только одна радость. А пока человек сконцентрирован на своём «я», никакой радости у него не будет...

    — Отец Ермолай, сейчас для нас очень сложное время. В Украине люди страдают, люди в унынии. Как бы Вы посоветовали им пережить тяжелые времена?

    — Тяжелые времена были всегда. Обстоятельства никогда не сложатся так, чтобы абсолютно всех всё устраивало. Даже в самой процветающей стране люди страдают. Душа не может успокоиться без Бога — это аксиома. Что ты не дай душе, ей будет плохо. Не дай душе золота, она будет страдать, что золота нет. Когда много золота, она страдает от того, что его может кто-то украсть. Она всё время страдает. Но если душа обрела Бога, то любое уныние уйдёт, даже при чуме. Вокруг будут падать, умирать, а ты не будешь бояться, так как ты с Христом един. Господь воскрес и подарил нам вечную любовь и вечную жизнь. О чём мы тогда должны унывать?! Я никаких рецептов дать не могу. Я знаю, что во Христе не бывает уныния, а есть только одна радость. А пока человек сконцентрирован на своём «я», никакой радости у него не будет, даже если эту радость ему подарят. Когда человек чувствует любовь ко всему окружающему — это подарок от Бога — он воспринимает мир целым, там нет хорошего и плохого, моего или чужого. Мы же, зачастую, хотим, чтоб вокруг нас крутился весь мир, чтобы он был именно таким, как нам он представляется. В мире есть много всего, что дарит человеку минутное счастье, но если мы хотим вечную любовь, тогда здесь мы должны умереть и страдать, в хорошем смысле.

    В беседе участвовали и задавали вопросы прихожане Киевского подворья Афонского Свято-Пантелеимонова монастыря. Записали беседу Сергей Шумило и Наталья Горошкова.

    Источник: Православная жизнь

    • 13 Июл 2015 18:58
    • от monves
  14. Монах — дар Божий

    «Если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему» (Мк. 9: 23), и «без Него [Бога] ничто не начало быть, что начало быть» (Ин. 1: 3), – говорит наш Спаситель Иисус Христос. Верить ли в жизнь после смерти, верить ли в творческую силу вечного Бога, верить ли, что Бог жив и действует в мире и по сей день, верить ли, что Он управлял и управляет миром, – вот вопросы, в ответах на которые современный человек сомневается.

    Трудно говорить сегодня великие слова о монахах и монашестве в целом, поскольку многим монахи всё еще кажутся людьми, находящимися на периферии общества, отсталыми или неграмотными, которые не нашли своей цели в жизни или, возможно, пережили некое разочарование. Но для того, кто верит и имеет в себе хотя бы небольшую частичку сияния образа Божия, для тех, кто не исказил в себе образ Божий, мы решительно утверждаем – в духе со всеми теми, кто был пронизан лучом Пресвятого Духа, – что без монахов и монашества пропал бы мир, «пропало бы христианство в мирянах»[1].

    Такие императоры, как Феодосий, Юстиниан, Алексей Комнин, издавали законы, защищающие монашество. «Монашеская жизнь как созерцание, которому в ней предаются, есть священная вещь», полезная всем гражданам, «из-за чистоты их и заступничеств», молитв, совершенных монахами для всеобщего блага, – говорил Юстиниан в 133-й новелле. Алексей Комнин (1081–1118) писал: «Не думаю, что я когда-либо исполнял волю Божию, и поэтому убежден, что всё то, что Бог дал мне в этой жизни, было дано мне по благочестивым молитвам моих святых монахов и моему доверию к ним»[2].

    Такое же высокое осознание монашеской жизни мы находим и у славного господаря Стефана Великого, который называл монахов «молитвенники мои», а Путну считал своим «любимым монастырем»[3].

    Монашество, основанное и прочно стоящее на учении Христа Спасителя и святых отцов, а также на 2000-летнем опыте своего существования, доказало, что этот образ жизни является «искусством из искусств», «наукой из наук», точно так же, как истинно христианская жизнь есть «духовное искусство»[4].

    Что преследовала и что преследует монашеская жизнь? Мы можем ответить одним словом: совершенство. Его тяжело понять, но еще сложнее следовать ему и достичь его.

    Слова Христа Спасителя ясны. «Хочешь быть совершенным?» – спросил однажды Иисус юношу, желавшего спастись. Затем сказал: «Продай имение твое… приходи и следуй за Мною» (Мф. 19: 21). Иисус также сказал: «Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5: 48), а в другом месте: «Вы – боги» (Пс. 81: 6).

    Совершенство! Глубокая и высокая цель! И всё же многие, очень многие достигли этой высокой вершины. Высоты принадлежат орлам, только они могут восхищаться красотой горы, над которой летают. У человека, именуемого Златоустом, мы находим особые слова о том, кто такие монахи, как они проводят свою жизнь и какова их цель. Они «Христово воинство и царственное стадо, и образ жизни их свойственен горним силам»[5], «равны ангелам»[6], а для нас они «свет наш» и «яркое олицетворение небесных вещей»[7]. «Всё же это происходит от доброго настроения души. Они поистине святые – ангелы между людьми»[8].

    Для святого Иоанна Златоуста монах – это «предавший себя Богу и избравший монашескую жизнь; тот, кто властвует над гневом, и завистью, и сребролюбием, и сладострастием, и прочими пороками, постоянно имея в виду и заботясь, как бы не допустить душу подпасть под власть гнусных страстей и не предать разум в рабство этой тяжкой тирании, но всегда соблюдать ум выше всего, поставив над страстями страх Божий»[9]. Монахи являются «людьми, которые не могут причинить кому-нибудь вреда, будучи духовно готовы только страдать»[10], а их «песни плодотворны и исполнены любви к Богу»[11].

    Монахи нашли любовь и мужество, чтобы принять слова нашего Христа Спасителя в свои сердца и применять их для пользы ближнего. Они имели мужество превратить землю в Небеса, а горстку земли, это бренное тело, – в частичку Царства, так как они поняли, что Бога нужно любить более, нежели свои грехи, а ближнего своего более его грехов. Они поняли, что одна лишь любовь Божия делала и делает всё это возможным, и предали самих себя для того, чтобы эта любовь действовала в этом мире и через них.

    Следуя заповеди Божией и продолжая Его дело в мире, монахи тем самым приносят служение Богу. Их жизнь подобна Божественной Литургии, которую они продлевают в повседневной жизни. Где бы они ни находились, чем бы ни занимались, всё они совершают для служения Богу и ближнему, таким образом слова, которые предшествуют Божественной Литургии, служат началом любого другого занятия монаха: «Время Господу действовать!» Бог является Тем, Кто действует в нас и через нас, но только тогда, когда мы искренне говорим: «Господи, да будет воля Твоя!», «Твой я, спаси меня!» (Пс. 118: 94).

    Монах удаляется от мира, отрекается от него, отказываясь от всех удовольствий, от всех благ этого мира, с конкретной целью. Он отрекается даже от своей воли – не из презрения к этому миру, а из постоянного стремления возвыситься над ним. Или, как говорил преподобный Иоанн Лествичник, «монах отрекается от своей воли из-за богатства воли»[12]. Возвышаясь над миром, он имеет возможность познать его истинную ценность, делая, таким образом, из всего окружающего его повод вознести себя и других к Богу.

    Он отказался от всего лучшего, что мог предложить ему мир, для того, чтобы другие имели возможность в полной мере насладиться этими вещами. Его плод – польза ближнего, а его страхом является то, чтобы не стать препятствием на пути находящегося рядом с ним человека, нося глубоко запечатленными в своем сердце слова псалмопевца: «Боже! Ты знаешь безумие мое, и грехи мои не сокрыты от Тебя. Да не постыдятся во мне все, надеющиеся на Тебя, Господи, Боже сил. Да не посрамятся во мне ищущие Тебя, Боже Израилев!» (Пс. 68: 6–7).

    Монах будет истощаться, будет пламенеть за тот мир, который он оставил; он больше не принадлежит себе и таким образом становится даром Божиим! Он одновременно является не только тем даром, который мир преподносит Богу, но также даром, который Бог возвращает миру. Он находится между миром и Богом; он одновременно является свидетелем любви Божией к миру и безмолвствующим ходатаем мира перед Богом. И это проявляется во всей жизни монаха, находится ли он в церкви, вознося славу Богу, или занят своими повседневными делами.

    Поэтому не его слова, не его учения или переживания, не его жизненный опыт, не его моральные принципы, но само его присутствие свидетельствует о его призвании, о Боге и о жизни в Нем. Присутствие является истинной проповедью монаха, его безмолвным криком. И истинный монах тот, кто заставляет находящегося перед ним человека воскликнуть: «Достаточно для меня только смотреть на тебя!»[13].

    Будучи таким и проводя так свое время, монах стал даром Божиим, человеком, добровольно и без принуждения предавшим себя Богу исключительно из любви к Богу и к ближним. Преподобный Феодор Студит считает монашество «третьей благодатью». «Первая благодать – это закон Моисея. Вторая – “благодать на благодать”, которую все мы приняли от полноты Христа, по слову Иоанна Богослова (Ин. 1: 16). И, наконец, третья – монашеский образ жизни как сведение ангельского чина на землю, как прикосновение и осуществление в истории того, что по природе своей находится за ее пределами»[14].

    В Первом послании святого евангелиста Иоанна Богослова говорится: «Ибо Тот, Кто в вас, больше того, кто в мире» (4: 4), так что это исполнение слов Иисуса Христа: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17: 21). Монахи – живой образ этих слов Спасителя – являются последователями Того, Кто, будучи Богом, стал Человеком, чтобы человек стал Богом. Ибо Христос сошел с небес, чтобы вознести на небеса людей!

    Следовательно, тот, кто имеет в себе, в своем сердце Христа – и это должно быть единственной целью монаха, и не только монаха, – превыше всего того, что кажется миру великим и выдающимся. И тогда слова святого Иоанна Златоуста, что мы приводили, становятся совершенно оправданными.

    Но как достичь этой степени? Достаточно ли просто пройти через ворота монастыря и надеть некую форму, как солдат в армии? Конечно же, нет! Это брань, которая ведется на духовном уровне, и она не направлена «против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф. 6: 12). Это брань с миром злых духов, с миром тьмы, миром сатаны.

    Но Христос пришел и раздавил голову змея: «будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Флп. 2: 6–8). Кенозис, смирение Христа победило.

    Аналогичным образом, следуя за Христом, Который сказал: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мк. 8: 34), монах, облекаясь в ту же ризу смирения и жертвенности, преодолевает все искушения противостоящих ему духов.

    Вступление в таинство послушания – один из трех монашеских обетов – означает вступление в тайну Христа. Два других обета – девство, или целомудрие, и нестяжание, то есть отказ от материальных благ, – в полной мере находятся в великом таинстве послушания. Без него «ни священство, ни Евхаристия, ни умная молитва, ни пост, ни бдение не спасают»[15]. Поэтому послушание становится для монаха краеугольным камнем. Даже его повседневные занятия также называются «послушанием».

    Через повиновение, послушание инок подражает Христу в Его послушании Отцу, становясь сыном Божиим, и делает это для того, чтобы всех остальных сделать своими братьями, «сынами Всевышнего» (см.: Пс. 81: 6).

    Это послушание не только настоятелю монастыря, но и всем братиям; более того, так монах совершенствует свою готовность служить всему миру. Каждому он дает то, что тому нужно, чувствует себя в долгу перед всеми, по слову святого апостола Павла: «Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон» (Рим. 13: 8).

    Монах – это тот, кто возвышает жертву до единственного принципа, на котором он сосредотачивает всю свою жизнь. Он постоянно жертвует собой; он не живет для себя, но для Бога и ради дела рук Божиих – ради всего человечества. Так что свои достижения он считает не своими, но ближнего своего. Однако неудачи, промахи и провалы – свои либо своего ближнего – становятся для него трудноизлечимой раной, так как любой его недостаток отразится на жизни ближнего. Любое падение, любой провал, любую слабость он остро будет ощущать как препятствие на пути к своей молитве за всех своих братьев, находящихся в миру. Его жизнь становится жизнью покаяния, жизнью, посвященной служению ближнему. Его слезы станут жертвой очищения для мира, для людей, ради которых он удалился от мира. Поэтому не зря святитель Григорий Богослов говорит, что слезы монахов очищают грех мира[16].

    В жизни монаха мы обнаруживаем то, что говорится в Священном Писании об Иисусе Христе, когда Ему было 12 лет, а Его родители искали Его в храме. Богоматерь упрекнула Его, но Он ответил: «Зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» (Лк. 2: 49). Тем самым Он показал, что всё должно быть направлено к Богу, всё нужно подчинять Его воле. Ничего без Бога и всё для Бога. А потом, как говорит Писание, «Он пошел с ними и пришел в Назарет; и был в повиновении у них» (Лк. 2: 51). Христос оказывал послушание Богу Отцу, Богородице и праведному Иосифу – именно в таком порядке! По отношению к другим людям Он выказывал Свою любовь и готовность помочь, «уча в синагогах их, проповедуя Евангелие Царствия и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях» (Мф. 9: 35).

    Этот эпизод наглядно показывает, как позиционирует себя монах в своем послушании по отношению к другим. Прежде всего он преподносит свою жизнь к ногам Христа Спасителя, положившего ему на сердце призвание к монашеской жизни. Отвечая на это призвание, в первую очередь он оказывает послушание воле Бога, Которому подчиняет всё.

    Своему старцу оказывает послушание, как Самой Богородице, повинуясь ему как человеку, знающему тайну его сердца и величие этого призвания.

    Своим братиям он подчиняется, как праведному Иосифу, как тем, которые являются его соработниками того же призвания. Он готов угождать всем людям «во благо, к назиданию» (Рим. 15: 2).

    Ни одной добродетели нельзя взрастить в душе монаха без послушания, без смирения. Нельзя говорить о терпении, любви, кротости, не имея в качестве основы духовной жизни тайну Христа – послушание. Для тех, кто хочет следовать за Ним, святитель Иоанн Златоуст вкладывает в уста Христа следующие слова:

    «“Хочешь ли ты украшаться – украшайся Моей красотой, или вооружаться – Моим оружием, или облечься – в Мою одежду, или питаться – вот тебе Моя трапеза, или идти – иди Моим путем, или наследовать – получи Мое наследие, или войти в отечество – войди в город, которого Я Художник и Строитель (см.: Евр. 11: 10), или построить дом – построй его в селениях Моих. Я не требую от тебя награды за то, что даю, но еще и должен наградить тебя за то самое, что ты пожелаешь воспользоваться всеми Моими благами. Что может сравняться с этой щедростью? Я отец, Я брат, Я жених, Я дом, Я питание, Я одежда, Я корень, Я основание, Я всё, чего бы ты ни захотел: ни в чем ты не будешь иметь нужды. Я и служить буду – потому что Я пришел для того, чтобы служить, а не для того, чтобы Мне служили (см.: Мф. 20: 28). Я и друг, и член, и глава, и брат, сестра, и мать – Я всё; только ты будь Мне другом. Для тебя Я беден, для тебя Я нищий, для тебя Я на кресте, для тебя в гробе, за тебя ходатайствую перед Отцом, на небесах, для тебя Я явился на земле посланником от Отца. Ты Мне всё: и брат, и сонаследник, и друг, и член”. Чего еще желаешь?»[17].

    Это дарование себя и стремление в объятия Христа не является ни отказом, ни разрушением личности, но, наоборот, утверждением свободы в Боге свободой движения в Боге и познанием Его. Только тот, кто предает себя Богу, может пережить, попробовать и иметь его!

    Эта жертва не только за себя, как и Христос не отдал Себя ради Самого Себя. Духовный человек видит и чувствует нужды этого мира; мир прозрачен для него, так как в нем «Сам Дух ходатайствует воздыханиями неизреченными» (Рим. 8: 26) и Христос «изобразился в нем» (см.: Гал. 4: 19). Таким образом, каждый момент становится важным и переживается в полной мере посредством непрестанной молитвы – а это присутствие Бога в уме и сердце. Однажды преподобный Силуан Афонский спросил у своего духовника: «Что мне нужно делать для того, чтобы плакать за весь мир?» Духовник ответил: «Познай через молитву состояние этого мира, его нужды, и так ты сможешь плакать о нем».

    Непрестанно молиться является и послушанием, оставленным Самим Христом (см.: Лк. 18: 1), и заповедью, выраженной святыми апостолами. Святой апостол Павел пишет фессалоникийцам: «Непрестанно молитесь!» и «За всё благодарите» (1 Сол. 5: 17, 18), чтобы затем решительно утвердить как заповедь: «Духа не угашайте» (1 Сол. 5: 19). Не угашать Духа означает не терять благодати, присутствия Духа в уме и сердце. Один из современных отцов часто повторяет, что «Дух является очень деликатным»: благодать Пресвятого Духа легко покидает нас, удаляется от нас, когда мы снимаем с себя ризу Божества – смирение, когда снимаем с себя одеяние послушания и смиренномудрия. Когда мы снимаем это одеяние, тогда монах, или даже христианин, привлекает в свое сердце всё противоположное Духу: осуждение, гнев, злобу, ярость и многие другие страсти, упомянутые святым Павлом в Послании к Галатам[18], которые являются духами злобы поднебесной. И это происходит потому, что когда вы берете что-то, то немедленно должны поставить что-нибудь другое на место взятого, так как в противном случае «бывает для человека того последнее хуже первого» (Мф. 12: 45).

    Все наши усилия и вся наша борьба нацелены на стяжание благодати Святого Духа, так как в противном случае мы остаемся плотскими людьми. «Не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками [сими], потому что они плоть» (Быт. 6: 3), – говорит Дух Божий в Священном Писании.

    Чтобы достичь этого, прежде всего монаху надлежит «хранить ум в отношении ближнего», то есть монах должен иметь чистую совесть по отношению к нему и никогда никого ни в чем не осуждать. «Неосуждением и молчанием сохраняется мир душевный», – говорят отцы Церкви, а отец Антим (Гэинэ) из монастыря Секу после первого, второго и третьего выговора за пустую болтовню больше не принимал человека на исповедь – это было самым большим наказанием, которое он давал своим духовным чадам[19]. Это наказание – то же, что и ветвь, оторванная от ствола, или изгнание Измаила из дома Авраама (см.: Быт. 21: 9–12), и является следствием непослушания.

    В монастыре между духовным отцом, сегодня именуемым старцем, и духовным чадом должны быть крепкая связь и совершенное общение. Даже самое малое непослушание заставляет Духа Божиего удалиться от нас, и тогда мы находимся вне добродетели рассуждения. Поэтому послушание и отсечение воли хранятся так усердно. Через отсечение воли, то есть чтобы человек никогда не поступал по своей воле, в монастырь приходят мир и благоустроение.

    О послушании Софроний (Сахаров), ученик преподобного Силуана Афонского, говорит: «Послушание есть тайна, которая открывается только Духом Святым, и вместе оно есть таинство и жизнь в Церкви… С доверием, с готовностью, с любовью, с радостью отдавая свою волю и всякий суд над собой духовному отцу, послушник тем самым совлекается тяжелого груза земной заботы и познает то, чему невозможно определить цены, – чистоту ума в Боге»[20].

    «Монашество прежде всего есть чистота ума, – утверждает далее архимандрит Софроний. – Без послушания невозможно достигнуть ее, и потому без послушания нет монашества… но чистота ума есть особый дар монашеству, неведомый на иных путях… Отношения между старцем и послушником имеют священный характер».

    «Таинство это для послушника состоит в том, чтобы научиться творить волю Божию, чтобы вступить в сферу воли Божественной и тем приобщиться Божественной жизни; а для старца в том, чтобы молитвою и подвигом своей жизни привести послушника к познанию этого пути и воспитать в нем истинную свободу, без которой невозможно спасение. Истинная свобода там, где Дух Господень, а потому и цель послушания, как и вообще христианской жизни, – стяжание Духа Святого (см.: 2 Кор. 3: 17)».

    Истинный старец никогда не пытается «поработить волю послушника своей “человеческой” воле, но в ходе повседневной совместной жизни возможны такие положения, когда старец настаивает на исполнении своего приказания, до чего истинный послушник никогда не должен бы доводить своего старца»[21].

    «Подвиг старца тяжелее подвига послушника в силу великой ответственности его пред Богом. Но ответственность пред Богом падает на старца только в том случае, когда ученик творит послушание старцу; если же нет, то всю тяжесть ответа за свои действия несет сам послушник, теряя тем самым то, что достигает подвижник послушанием»[22].

    Для воплощения этого идеала в монашеском общежитии встречаются различные препятствия. Самым тяжелым и трудно одолеваемым препятствием является гордость со своими детьми, из которых эгоизм занимает «почетное» место. Но «всё возможно верующему» (Мк. 9: 23), если человек захочет. Множество примеров тому в «Отечнике» и житиях святых; напомним только о блаженном отце Досифее, ученике святого аввы Дорофея. Он всего лишь несколько лет провел в монастыре, где его подвигом было отрицание своей воли, но, когда скончался, «только за святое его послушание» просиял более всех других подвижников. И он удостоился стоять перед Святой и Божественной Троицей и молиться за оставшихся в этом мире[23].

    Это и есть награда, это и есть венец тех, кто добровольно и непринужденно взял на себя «благое иго» и «легкое бремя» Христа и последовал за Ним. Тогда это стоит всех усилий, потому что кроме души, которая исходит «от Бога» и «возвращается к Богу», ничто не вечно на земле (см.: Еккл. 12: 7).

    Всё это: совершение добрых дел, подвижничество, послушание, отсечение воли, чистота, нищета, стойкость, мужество, смелость и другие добродетели, господствующие в монашеской жизни, – делают из нее истинную угодную перед Богом жертву.
    Живя таким образом, монах освящает себя и окружающих; он является светом и жизнью для всех находящихся в «доме». Преподобный Иоанн Лествичник говорит, что молитва есть стояние этого мира[24]. В этом духе, «стояние» означает, что она является поддержкой, опорой, она как бы держит мир в своих руках, и таким образом, в этом духе, мир нуждается в молитвенниках.

    Итак, мы можем сказать, что монах имеет мужество воплотить в жизнь слова Христа Спасителя, давая, таким образом, надежду миру. Слова Христа суть дух и жизнь, а монах показывает, что они могут вместиться и стать действенными даже в беспомощном теле. Он показывает всему миру, исполненному отчаяния и в котором нет спасительных путей, что еще не всё потеряно. Самой своей жизнью он свидетельствует об истинности слов Христа: «Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28: 20), утверждая своим собственным примером, часто непонятным другим, слова, которыми Добрый Пастырь подбадривает Свое словесное стадо: «Не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство!» (Лк. 12: 32).

    Поэтому, чтобы быть живыми и свободными в Животворящем Духе, нам необходимо хорошо закрепленное в духовных законах и постановлениях монашество. Те, кто не являются монахами, должны поддерживать монахов, потому что больше, чем когда-либо, мир нуждается в таких своих держателях.

    А мы, сегодняшние монахи, должны вспомнить о наших предках – о святых отцах, – желавших жить в эти времена, чтобы больше подвизаться для блага мира. Мы, призванные к такому глубоко духовному, святому деланию, будем совершать его, ибо Христос не останется у нас в долгу. Расплатится с нами и не потребует платы обратно, наградит нас и не пожалеет об этом. Итак, будем стремиться с радостью к святому подвижничеству! Мы должны хотеть и совершать. И не забывайте, что Иисус есть единственная радость монаха.

    Иисусе претихий, монахов радосте!
    Иисусе, души моея утешителю;
    Иисусе, ума моего просветителю.
    Иисусе, сердца моего веселие!
    Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя.



    [1] Слова святителя Игнатия (Брянчанинова). Цит. по: Sofronie (Saharov), arhimandritul. Despre temeiurile nevoinței ortodoxe (Софроний (Сахаров), архимандрит. Об основах православного подвижничества). Alba Iulia, 1994. P. 33.
    [2] Špidlík Tomáš. Spiritualitatea răsăritului creştin. Vol. III. Monahismul / Trad. de diac. Ioan Ică jr. (Шпидлик Томаш. Духовность христианского Востока. Т. 3: Монашество / Пер. диак. Иоанна Икэ-младш.). Sibiu, 2000. P. 7.
    [3] Ștefan cel Mare și Sfânt. Portret în cronică. Sfânta Mănăstire Putna, 2003. P. 235.
    [4] Ibid. С. 9.
    [5] Ioan Gură de Aur, sfântul. Omilii la Matei (Иоанн Златоуст, святитель. Беседы на Евангелие от Матфея) // Părinţi şi Scriitori Bisericeşti. Vol. 23. Bucureşti, 1994. P. 106.

    [6] Ibid. С. 799.
    [7] Doublet Jean. Bogăţiile oratorice ale Sfântului Ioan Gură de Aur / Trad. în limba română de diac. Gheorghe Băbuţ. Vol. 1. Oradea, 2002. P. 236.
    [8] Ioan Gură de Aur, sf. Tâlcuiri la Epistola I Timotei a Sfântului Apostol Pavel. Omilia 14 (Иоанн Златоуст, святитель. Толкование на Первое послание к Тимофею святого апостола Павла. Беседа 14). Bucureşti, 2005. P. 155–156.
    [9] Ioan Gură de Aur, sf. Despre mărginita putere a diavolului. Despre căinţă. Despre necazuri şi biruirea tristeţii (Иоанн Златоуст, святитель. Об ограниченной власти диавола. О покаянии. О бедах и преодолении печалей). Bucureşti, 2002. P. 245.
    [10] Ioan Gură de Aur, sf. Despre feciorie. Apologia vieţii monahale. Despre creşterea copiilor (Иоанн Златоуст, святитель. О девстве. Апология монашества. О воспитании детей). Bucureşti, 2001. P. 189.

    [11] Ioan Gură de Aur, sf. Tâlcuiri la Epistola I Timotei. Omilia 14 (Иоанн Златоуст, святитель. Толкование на Первое послание к Тимофею. Беседа 14). P. 156.
    [12] Ioan Scărarul, sfântul. Scara sfintelor nevoinţe // Filocalia. IX / Trad., introd. şi note pr. D. Stăniloae (Иоанн Лествичник, преподобный. Лествица // Добротолюбие. Т. 9 / Пер., вступ. слово и прим. свящ. Д. Стэнилоае). Bucureşti, 1980. P. 79.
    [13] Слова аввы Антония. Цит. по: Izvoare duhovnicești: Patericul (Духовные источники: Отечник). Alba-Iulia, 1993. З. 9.
    [14] Sofronie (Saharov), arhimandritul. Despre temeiurile nevoinței ortodoxe (Софроний (Сахаров), архимандрит. Об основах православного подвижничества). P. 31–32.
    [15] Геронда Иосиф Исихаст, цитируемый иеромонахом Ефремом Катунакским: Despre ascultare (О послушании). С. 18.

    [16] Irenné Hauserr S.I. Teologia lacrimilor. Plânsul și străpungerea inimii la părinții răsăriteni – cu o antologie de texte patristice. Sibiu, 2000. С. 113.
    [17] Ioan Gură de Aur, sfântul. Omilii la Matei (Иоанн Златоуст, святитель. Беседы на Евангелие от Матфея). P. 868–869.
    [18] См.: Гал. 5: 19–21. – Прим. пер.
    [19] Ioanichie (Bălan), protosinghel. Patericul Românesc (Иоанникий (Балан), протосингел. Румынский патерик). Galaţi, 1990. P. 645.
    [20] Sofronie (Saharov), arhimandritul. Despre temeiurile nevoinței ortodoxe (Софроний (Сахаров), архимандрит. Об основах православного подвижничества). P. 60–62.

    [21] Ibid. P. 62–63.
    [22] Ibid. P. 63–64.
    [23] Dorotei, avva. Învăţături şi scrisori de suflet folositoare (Дорофей, авва. Душеполезные поучения и послания). Bacău, 1997. P. 14–15.
    [24] Ioan Scărarul, sfântul. Scara sfintelor nevoințe (Иоанн Лествичник, преподобный. Лествица). P. 403.
    20 мая 2015 года.

    Перевел с румынского Максим Евтодьев. Sfânta Mănăstire Putna

    Источник: pravoslavie.ru

    • 06 Июн 2015 13:15
    • от monves
  15. В монашеской обители живет любовь

    - Матушка, как приходят в монастырь?

    - По призванию. У каждого есть свой особый талант: кто-то — художник, кто-то — маляр, кто-то — селекционер, а кто-то — монах. А в монастырь человека приводят не какие-то жизненные проблемы и перипетии, просто он слышит зов Господа и понимает, что должен оставить привычный светский мир. Я пришла в монастырь, чтобы жить не по своей воле, а по воле Божией. Думаю, что и другие сестры тоже. Если я живу по своей воле, то постоянно попадаю впросак, а когда стараюсь жить по воле Божией, то хорошо и мне, и другим.

    - А как определить, что монашество – именно твое призвание?

    - Как понять? Если ты пришел в монастырь по призванию, то на душе у тебя тишина и на сердце нет тревоги. Конечно, иногда расстроишься из-за какого-то своего прегрешения (что-то не так сделал или не так сказал), но такое чувство очень отличается от постоянной тревоги, от которой в мирской жизни люди просто сходят с ума. Когда человек приходит в монастырь не по призванию, а по какой-то другой причине, например, ему негде жить, он, скорее всего, здесь не останется. Рано или поздно подыщет для себя другое место и уедет.

    - Матушка, если монах живет в монастыре для созидания своей души, то как это влияет на жителей окружающих сел?

    - Наш монастырь не зря называется Сретенским. «Сретение» в переводе с церковнославянского – встреча, т.е. встреча человека с Богом. Вокруг нас живут люди крещеные и некрещеные, но, как правило, далекие от веры, от Церкви. Когда они просыпаются духовно, то именно здесь, в монастыре, у них происходит Встреча с Богом. Надеюсь, что мы указываем путь, по которому надо к этой Встрече идти. Пусть у нас маленькое село и немного прихожан, но люди все равно тянутся к храму: и креститься приходят, и отпевать своих близких (в последние годы все чаще).

    Монастырь находится именно на том месте, где он должен быть. Наши предки словно предвидели, что будет безбожное время и именно здесь, среди прибайкальских деревень, нужен будет храм. И такой благодатный! И земля – святая, намоленная, любой это чувствует. Наши предки, наверное, понимали, что делают на века. Как же горели верой их сердца! Храм строился непросто, больше двадцати лет, на пожертвования, видимо, собирали по копеечке с рубля.

    - За последние годы в монастыре прямо на глазах вырос новый корпус. Это первая большая стройка со времени основания обители. Что будет располагаться в корпусе? В ближайшие годы как-то ещё изменится облик монастыря?

    - Дома, в которых мы сейчас живем, когда-то строились как туристические летние домики, которые впоследствии были переданы монастырю. С годами они обветшали, и стало ясно, что нужен новый келейный корпус, который мог бы вместить всех сестер монастыря. Строительство началось летом 2011 года, несколько раз стройка приостанавливалась из-за нехватки средств, но всегда через добрых людей приходила помощь Божия. Сейчас дом уже практически отделан, в нем будут размещаться молебная комната в честь иконы Божией Матери Владимирской, кельи сестер, медицинский пункт, музыкальный класс, библиотека, иконописная, швейная, вышивальная и берестяная мастерские.

    Сейчас идет работа над генеральным планом монастыря. В ближайшие годы с Божией помощью планируется строительство паломнической гостиницы, часовни для крещения, воскресной школы, спортивной площадки для детей.

    - Спортивной площадки?..

    - Да. Это будет целый детский комплекс с футбольным полем, летней эстрадой и спортивным городком для самых маленьких. Мы по возможности стараемся заниматься с детьми. Они — будущее нашего района, нашей Бурятии, нашей страны.

    - Матушка, возвращаясь к вопросу о призвании, сколько сейчас сестер в монастыре? Как монастырская жизнь меняет человека? Можете рассказать о примерах такого преображения?

    - 15 лет назад сюда приехали четыре девушки, с них начинался монастырь. Сейчас у нас 18 сестер, у каждой из них свой путь в обитель. Если говорить о преображении человека в монастыре – оно явное, и не только внутреннее, но и внешнее. Могу сказать о тех, кто пришел в обитель при мне. В мирской жизни мы часто ропщем и всем недовольны, мы надеваем на себя разные маски, а здесь становимся сами собой. Приехав в монастырь, мы тоже сначала видим только себя любимого, свои потребности и свои нужды. Постепенно, когда начинаем заглядывать себе в душу, у нас появляется боль за близких — за тех, кто рядом. Люди даже внешне преображаются. Приезжает, например, хмурая, темная лицом женщина, а потом, смотришь — другой человек. Светлое лицо, ясные, глубокие глаза, а не колючки из глаз торчат, осмысленная речь. Даже паломники, побывав в монастыре день-два, говорят: «Как же у вас хорошо! Здесь даже дышится по-другому и в душе — тишина». Душа ведь христианка, она чувствует присутствие Бога. А если в обители живёт Господь, значит, живёт и любовь.

    Источник: baturino.ru

    • 19 Апр 2015 23:54
    • от monves
  16. После зимы всегда будет весна

    Беседа с насельником кельи Иоанна Предтечи монастыря Кутлумуш (Афон) схиархимандритом Анастасием (Топузисом)

    — Батюшка, монашеская жизнь, как правило, содержит много поучительного. Вы можете из своей богатой практики рассказать нам что-нибудь важное для нас? Кстати, а сколько лет вы уже в монашестве?

    — В этом году сорок лет как я стал монахом. Это произошло не в молодом возрасте, а в достаточно зрелом, наверное, потому что я заслушался теми поучительными монашескими историями, которые мой дедушка присылал со Святой Горы моей бабушке, а она рассказывала их мне. На самом деле они содержат полезный опыт для человека. Таких историй много, и их можно было бы пересказывать очень долго.

    Например, однажды мой старец, архимандрит Христодул в монастыре Кутлумуш, сказал мне: «Ты должен рисовать и писать». И хотя мне очень нравилось работать в саду, копать землю, сажать растения, я начал рисовать и писать. Я просто проявил послушание своему старцу и сделал то, что он мне сказал. А за послушание наши рисунки и слова могут стать нашей личной молитвой, которая поднимает до небес.

    Смысл нашего существования — это перемена, мы должны измениться и преобразиться, поэтому я и положил после монашеского пострига свои волосы за икону Преображения. В каноне Преображению Господню, я точно не помню, восьмая или девятая строфа по-гречески звучит так: «Ты меня вытащил, Христос, своим преображением и преобразил своей любовью». Наша ответная любовь — в нашем послушании. Послушание как раз и делает нас Божиими людьми.

    — Почему люди чувствуют себя одинокими, незащищенными? Почему мы сами редко испытываем сочувствие к другим, а чаще бываем настроены критически к тем, кто оказывается с нами рядом?

    — Да, действительно, чего нам не хватает? Нам не хватает Бога. Не хватает того, что было с Мотовиловым, когда благодать коснулась его и старец Серафим спросил: «Что ты чувствуешь?» Мы не любим людей, мы их осуждаем, потому что у нас нет спокойствия, мира, любви. Искушения нас никогда не оставляют, и мы ничего не делаем, чтобы они нас оставили. Это происходит потому, что мы хотим делать только то, что сами желаем, у нас очень много эгоизма. А старец Паисий говорил: «Нужно, чтобы у нас не просто хватало любви, а чтобы ее было с избытком, чтобы она выливалась из сердца». А у нас не то, что полноты любви нет, я уж не говорю о ее излишестве, ‒ у нас постоянная нехватка этого чувства. Есть прекрасный текст святого Варсонофия: «Если на всех людей смотрим одинаково, и все они ‒ грешные и святые ‒ для нас равны, то поистине с нами Бог». Вы знаете, насколько это важно?! Так чувствовал старец Паисий.

    — В чем выражается подлинная любовь к людям?

    — Это когда жизнь можно отдать за другого, как преподобная Елена Мантурова. Это когда можно тело прокаженного взять себе. А мы могли бы это сделать? Видите, мои ответы ‒ это всегда вопросы.

    — Мы говорим о том, что в каждом человеке есть сияющая красота образа Божия. Но как разглядеть эту красоту, допустим, в бандите, в таком человеке, который демонизировался? Как нам относиться ко всем людям одинаково?

    — Однажды я взял бумагу и стал рисовать лица людей. Красивых, некрасивых, милых, немилых и каждому из этих лиц подрисовал нимб. Я думал о разбойнике. О том, насколько он был ужасен и насколько стал прекрасен с помощью только двух слов: «Прости меня, Боже». Есть надежда, что спасутся все, даже самые страшные, потому что нет плохих людей. В Евергетине много разных житий. И есть текст об египтянине авве Памве ‒ всего пять слов, больше ничего: «Если будешь иметь сердечное трезвение, то возможешь спастись». То есть сердце должно гореть. Как говорил Ефрем Сирийский: «Войди в себя, пребывай в сердце своем, ибо там — Бог. Он не оставляет тебя, но ты оставляешь Его». А огонь размягчает даже металл. Металл плавится только в огне.

    — Как пустить Христа в свое сердце? И как перенаправить свой взор с внешнего на свое внутреннее? Как научиться жить, говоря словами Гамлета, повернув глаза зрачками в душу?

    — Мы должны убегать от повседневности. Нужно оставить все эти мелочные вещи и достичь такого состояния, при котором ты можешь войти в сердце другого человека, а через это ‒ и в собственное сердце. Разве то, что мы выносим весь этот мир, не является поиском самих себя?

    — Монах молится за весь мир. Как это происходит? Мир — это же много миллиардов человек, как монах вмещает в себя этот миллиард?

    — Святой Иоанн Дамаскин говорил, что с увеличением числа людей на земле увеличивается и число Ангелов-хранителей, потому что у каждого человека есть свой Ангел-хранитель. У нас, православных, может быть, отношения с ним более близкие, потому что каждый день в своих молитвах мы обращаемся к нему. А люди из других стран не знают, что у них есть Ангел-хранитель. Но все равно они ищут, они пытаются найти свой духовный путь, и Ангелы им в этом помогают. И, может быть, понимание этого расширит наше сердце? И тогда мы срежем наши золотые пуговицы, которые у нас везде нашиты и на которые мы застегнуты. Мы выйдем вместе с преподобным Серафимом под снег и не замерзнем, потому что внутри мы будем гореть от любви.

    — Человек может быть счастлив?

    — А что такое счастье?

    — Что такое счастье?

    — Да, мы задаемся этим вопросом. Был такой момент: смотрю на часы — четыре часа незаметно прошли. А старец Паисий мне говорит: «Вот счастье, вот мир Божий». Мы были с ним в тишине. У меня ничего нет: нет машины, банковского счета, у меня даже ряса одна, но я летаю. И когда человек чувствует, что ему ничего не надо, потому что у него есть радость общения с Богом, разве это не счастье? Когда мы говорим: «Миром Господу помолимся», ‒ мы попадаем в благословенное Царство Отца и Сына и Святого Духа; и что еще можно требовать для счастья? Причаститься Тела и Крови Господа, не уйти голодными — это счастье. Сегодня на проскомидии отец Серафим разрезал Агнец, и мы у ног Христа собрались все вместе, потому что мы поминали: русские ‒ русских, греки ‒ греков, я ‒ еще и американцев, и африканцев, и других, то есть мы все собрались у ног Христа. Все, кого могли вспомнить. Разве есть большее счастье? И все это в Крови Христовой превращается в воскресение. Вот наша радость.

    — Как стать подлинным чадом Божиим?


    — Вы же помните евангельские слова, где мы названы уже не рабами, но чадами Божиими? А если Отец зовет тебя Своим чадом, то как ты можешь назвать Его иначе, не Отцом? Он зовет тебя: «Чадо мое», ‒ а ты отворачиваешься… Только говоря «да» на «да» Божие, мы можем стать чадами Божиими.

    — Латинское слово finis значит конец и цель. Как прожить жизнь так, чтобы конец и цель совпали?

    — В процессе нашего пути есть знаки, которые направляют нас, и, если следовать этим знакам, то в конце нашего пути конец и цель совпадают.

    — Вот, все-то мы знаем. Знаем святых. Почему мы не похожи на них?


    — Может быть, просто нам не хватает нимба? И немножко обувь у нас тяжеловатая, которая к земле нас тащит, потому что грязь на нее налипла. Может, почистить обувь? Я расскажу вам историю.

    Были три монаха, которые решили ходить к Антонию Великому и общаться с ним. Самый большой из них говорил, говорил, говорил. Второй говорил, говорил. А самый маленький ничего не сказал, и они ушли. На следующий год они снова решили пойти к авве Антонию. И снова все повторилось. И на третий год все произошло так же. Тогда Антоний Великий спросил самого маленького: «Ты три года приходишь сюда и ничего не хочешь спросить?» ‒ «Мне достаточно того, что я вижу тебя». Вот таким был и старец Паисий.

    Поэтому я и говорю, что все времена одинаковые. Люди приходили к нему — и все вопросы сразу разрешались. Ты находил спокойствие, мир. Я учился на богословском факультете, но, когда ушел на Афон, бросил университет; я думал, что там опытно познаю богословие. Был второй год моего послушничества, и мне говорит старец: «Тебе надо поехать в Афины и сдать экзамены». Я ему отвечаю: «Зачем мне это, старец? Тут у нас самое высшее богословие на Афоне». Он увидел, что не может мной командовать, я ведь был еще начинающим послушником. И говорит мне мой старец: «Сходи-ка ты к старцу Паисию». Когда я пришел, отец Паисий мне говорит: «Ну, наконец-то ты пришел, я тебя три дня уже жду». В это время он держал в руках книгу старца Софрония про старца Силуана, и внутри была закладка. Он дал мне ее подержать и ушел куда-то. Я раскрыл книгу и прочитал то, что было заложено. Это была глава про необходимость изучения богословия. Он вернулся нескоро, но я его ждал. Он сказал мне: «Хорошего пути». — «Благословите старец». Он все знал и ждал меня.

    А нам что делать? Каждому, конечно, нужна поддержка. Представьте, даже маленькому саженцу нужна поддержка. А мы сорок лет росли-росли и куда выросли? Но у нас есть святые: и преподобный Серафим, и авва Нектарий, и другие, которые помогают нам победить искушения. У нас очень почитают старца Паисия. В этом году в день его кончины 100 тысяч человек побывало на его могиле. О нем сказано, что Паисий — это тот, кто будет забирать печаль у людей. Во времена преподобного Серафима было примерно то же. Сколько печали было тогда у людей! И насколько мог преподобный Серафим, он забирал печаль у них. Поэтому, как говорил святитель Иоанн Златоуст, после зимы всегда будет весна. Зима пройдет…

    Источник: diveevo.nne.ru

    • 19 Апр 2015 21:19
    • от monves
  17. Типы религиозной жизни

    1

    Если мы начнем изучать историческое место, на котором мы находимся, или, вернее, те исторические типы благочестия, которые сейчас выработало наше историческое положение, то мы сможем объективно и беспристрастно увидеть разные категории лиц, неодинаково понимающих религиозное призвание человека. Каждая категория имеет свои положительные и свои отрицательные черты. Очень вероятно, что только сумма их дает правильный облик многогранной христианской жизни. С другой стороны, классифицируя типы религиозной жизни в православии, надо иметь всегда в виду, что, наряду с отчетливыми и законченными представителями того или другого типа, большинство людей представляют из себя некое смешение двух, а зачастую и большего количества типов религиозной жизни. Классифицируя и определяя, очень трудно удержаться в рамках беспристрастия и объективности, потому что в жизни каждый человек притягивается к ему свойственному пониманию христианства и отталкивается от понимания ему чуждого. Тут можно только хотеть сделать все усилия, чтобы избежать такой пристрастности.

    Если, наблюдая верующих людей, вести с ними беседы, читать разнообразные книги и журналы, посвященные духовным вопросам, то сразу бросится в глаза невероятная многогранность понимания духовной жизни.

    Если же попытаться свести это разнообразие к каким-то более или менее определенным группам, то мне кажется, что в данный момент эти группы таковы:

    в православии существует

    1. синодальный тип благочестия,

    2. уставщический тип,

    3. эстетический,

    4. аскетический,

    5. Евангельский.


    Конечно, такое подразделение до некоторой степени условно. Жизнь гораздо сложнее. Очень вероятно, что есть и другие категории, которые мне не удалось почувствовать. Но такое условное подразделение очень помогает в понимании многих явлений нашей жизни и до известной степени дает возможность разобраться в собственных симпатиях и антипатиях, в собственном духовном пути. У каждого духовного типа есть своя, подчас очень сложная история, свой собственный генезис, каждый определяется разнообразнейшими условиями своего возникновения. Человек не только по внутреннему тяготению оказывается в одной или другой группе, но как бы и предопределяется к ней той средой, из которой он вышел, воспитанием, научением, влияниями. Попробуем характеризовать каждую категорию с точки зрения ее исторического возникновения, попробуем характеризовать ее нравственные свойства, ее быт, даже ее искусство, силу ее распространения, творческие возможности, заложенные в ней, ее соответствие современным задачам церковной жизни.

    Первым стоит у меня синодальный тип благочестия.

    Эмиграция нахлынула на Европу, можно сказать, еще не остыв от борьбы, в страстном кипении вражды, со страстно отстаиваемыми идеалами великой неделимой России, белой идеи и т.д. Она увезла из России не только свой нищенский скарб, не только штыки и знамена полков, но и походные церкви, натянутые на подрамники полотнища иконостасов, сосуды, облачения. И, оседая в чужих землях, она организовывала не только отделения Общевоинского Союза, но и свои церкви. У многих церковь была живой потребностью их душ. У многих — каким-то неизбежным атрибутом великодержавной русской идеи, без которой трудно говорить о своем национализме, о своей верности традициям и заветам прошлого. Церковь определяла известную политическую и патриотическую благонадежность. Ее внутренний смысл как-то не задевал внимания — важно было, что в годовщины трагических смертей национальных героев или в годовщины основания славных полков в церкви можно было устраивать торжественные и суровые демонстрации своего единства, своей верности старым заветам — служить молебны и панихиды, становиться на одно колено при пении вечной памяти, объединяться вокруг старшего в чине. Зачастую тратили огромное количество изобретательности и энергии, чтобы из консервных банок соорудить семисвечник или кадило, чтобы приспособить какой-нибудь сквозной барак под церковь. Ее существование было обязательно, только мотивы этой обязательности носили зачастую не церковный, а национальный характер.

    Если мы будем разбираться в том, откуда такое отношение пошло, то без труда найдем корни его в предшествующей церковной эпохе, в период ее синодального существования. Со времени Петра Великого наша русская православная Церковь стала атрибутом русской великодержавной государственности, стала ведомством среди других ведомств, попала в систему государственных установлений и впитала в себя идеи, навыки и вкусы власти. Государство оказывало ей покровительство, карало за церковные преступления и требовало проклятий за преступления государственные.

    Государство назначало церковных иерархов, следило за их деятельностью при помощи обер-прокурора, давало Церкви административные задания, внедряло в нее свои политические чаяния и идеалы.

    За двести лет существования такой системы самый внутренний состав Церкви видоизменился. Духовная жизнь отошла куда-то на задний план, а на поверхности было официальное, государственно-признанное вероисповедание, выдававшее чиновникам удостоверение о том, что они исповедовались и причащались, — без такого удостоверения чиновник не мог почитаться благонадежным с точки зрения государства. Система вырабатывала особую религиозную психологию, особый религиозный тип людей, особый вид нравственных устоев, особое искусство, быт. Из поколения в поколение люди приучались к мысли, что Церковь является необходимейшим, обязательнейшим, но все же лишь атрибутом государства. Благочестие есть некая государственная добродетель, нужная лишь в меру государственной потребности в благочестивых людях. Священник есть от государства поставленный надсмотрщик за правильностью отправления религиозной функции русского верноподданного человека, и в таком качестве он лицо хотя и почтенное, но во всяком случае не более, чем другие лица, блюдущие общественный порядок, военную мощь, финансы и т.д. В синодальный период совершенно поражающее отношение к духовенству — всякое отсутствие особого его выделения, даже, скорее, держание в черном теле, непускание в так называемое общество.

    Люди раз в год исповедовались, потому что так полагалось, венчались в церкви, крестили своих детей, отпевали покойников, отстаивали молебны в царские дни, в случаях особого благочестия служили акафисты — но Церковь была сама по себе: туда шли, когда это полагалось, — и вовсе не полагалось преувеличивать своей церковности — это, может быть, делали одни славянофилы, своим отношением слегка изменяя заведенный, формальный, казенный тон приличного отношения к Церкви. Естественно, что синодальный тип благочестия опирался в первую очередь на кадры петербургской министерской бюрократии, что он был связан именно с бюрократией, — и так по всей России распространялся через губернские бюрократические центры до представителей государственной власти на местах.

    Вся система предопределяла то, что самые религиозноодаренные и горячие люди не находили в ней себе места. Они или уходили в монастыри, стремясь к полному отрыву от всякой внешней церковной деятельности, или же вообще подымали мятеж, бунтуя зачастую не только против данной церковной системы, но и против Церкви.

    Так растился у нас антирелигиозный фанатизм наших революционеров, столь похожий в своей первоначальной стадии на огненное горение подлинной религиозной жизни. Он втягивал в себя всех, кто жаждал внутреннего аскетического подвига, жертвы, бескорыстной любви, бескорыстного служения — всего того, что официальная государственная Церковь не могла людям дать.

    Надо сказать, что в этот синодальный период и монастыри также подверглись общему процессу разложения духовной жизни, на них, на их нравах и быте также чувствовалась всесильная рука государства, они становились одной из официальных ячеек общецерковного ведомства.

    Так в Церкви оставались главным образом лишь теплохладные, лишь умеющие мерить свой религиозный порыв, умеющие вводить запросы души в систему государственных ценностей. Вырабатывалась таким образом и система нравственных идеалов. Высшей ценностью был, пожалуй, порядок, законопослушность, известная срединность, вместе с тем довольно ярко выраженное чувство долга, уважение к старшим, снисходительная забота о младших, честность, любовь к родине, почитание власти и т.д. Никаких особых полетов не требовалось. Творчество было нивелировано слаженностью и общей направленностью государственной машины. Подвижники как-то не появлялись в губернских кафедральных соборах. Тут действовали иные люди — отцы настоятели, спокойные, деловитые соборные протоиереи, знающие прекрасно службу, старающиеся обставить ее пышно и благолепно, в соответствии с пышностью и благолепием огромного храма, прекрасные администраторы и организаторы, хозяева церковного имущества, чиновники синодального ведомства, люди почтенные, добросовестные, но не вдохновенные и не творческие.

    И соборы — венец и выражение синодального архитектурного искусства — подавляли своей монументальностью, обширностью, позолотой и мрамором, огромными куполами, гулким эхом, многопудовыми Царскими вратами, богатыми ризницами, колоссальными хорами, поющими особые, итальянские, секуляризированные песнопения. Лики икон еле виднелись, окованные золотыми и серебряными ризами. Евангелие еле подымалось диаконом, так тяжел был его оклад, и диакон читал его так, что иногда нельзя было понять ни одного слова, — да в его задачу и не входило сделать свое чтение понятным — ему надо было начать на каких-то небывалых низах, а кончить так, чтобы окна дребезжали, показать всю мощь своего голоса. Все было одно к одному, все было слаженно во всех видах церковного искусства этой эпохи — все ставило своей целью явить мощь, богатство, несокрушимость православной Церкви и покровительствующего ей великого государства российского.

    Какова была сила распространения такой церковной психологии? Конечно, нельзя думать, что это было единственным типом религиозного сознания, но вместе с тем несомненно, что все остальное пришлось бы выискивать и вылавливать, настолько подавляющ был этот тип. Особенно это ясно, если мы примем во внимание, что одновременно с таким пониманием церковной жизни и религиозных путей росло наше напряженное безбожие. Люди, по меткому замечанию Соловьева, веруя в то, что человек произошел от обезьяны, полагали душу свою за други своя. Выход для любви, для жертвенности, для подвига можно было найти вне церковных стен. А внутри церкви все, что было иным, тем самым находилось в оппозиции, плыло против течения, утеснялось и умалялось. Церковная психология опиралась на очень прочный быт, и быт этот в свою очередь питался ею. Традиция проникала во все — от молитвы до кухни. Из сказанного ясно, что на такой почве вряд ли можно ожидать роста творческих сил. Тут все направлено к консервированию, к охранению устоев, к повторению чувств, слов, жестов. Для творчества обязательны какие-то новые задачи — тут их не было, ни в области мысли, ни в области искусства, ни в области жизни. Блюли и охраняли крепко. Новшеств не допускали.

    В творческом начале не нуждались. Синодальный тип религиозной жизни, выдвигавший наряду с духовными ценностями ценности другие — государственные, бытовые, традиционные, — тем самым не только переставлял и путал иерархию ценностей, но зачастую просто подменял Христову любовь эгоистичной любовью к вещам мира сего. Трудно, даже невозможно видеть Христа, чувствовать охристовление жизни там, где открыто провозглашается принцип обмирщения Церкви. Этот тип благочестия не справился с непосильной задачей воздать Божье Богу, а кесарево кесарю. За свое длительное существование он все больше и больше давал торжествовать кесарю. В нем римский император победил Христа не на аренах цирка, не в катакомбах, а в минуты своего признания Царя Небесного, в минуты начавшегося подмена христианских заповедей заповедями обмирщенной государственности. К синодальному благочестию можно прийти путем воспитания, путем привычек и традиций, — но никак нельзя прийти путем вольного искания следовать по стопам Христовым.
    С точки зрения исторической, уже в конце XIX века эта стройная система начала давать трещины. В Церкви появился неожиданный и не очень желанный гость — русский интеллигент. Но о его роли будем говорить дальше. В начале она как-то мало внедрялась в существо церковной жизни — это было явление прицерковное, скорее.

    Все изменилось решительно с момента Февральской революции, и в жизни Церкви эти изменения были запечатлены Всероссийским Церковным Собором и восстановлением патриаршества.

    Но как бы ни были сильны эти изменения в историческом бытии Церкви, они, конечно, не могли сразу переменить психологию людей — переиначить настроенность душ. Именно поэтому даже эмиграция унесла с собой в чужие страны память о синодальном периоде русской Церкви, ее быт, ее искусство, ее священников, ее понимание роли и значения Церкви в общем патриотическом деле. У нас и сейчас, пожалуй, преобладающий синодальный тип благочестия. Это легко доказать, если мы учтем, что целая особая карловацкая группировка нашей церковной жизни живет именно этой идеологией сращенности Церкви и государства, блюдет старые традиции, не хочет замечать новых условий жизни, проповедует цезарепапизм. А ведь она не втянула всех, принадлежащих к синодальной психологии. Повсюду и везде, в обширнейших кафедральных соборах и в провинциальных барачных церквах, мы можем встретить людей, исповедующих свою принадлежность к православной Церкви и наряду с этим исповедующих Церковь лишь как необходимый атрибут русской государственности.

    Трудно иметь два мнения по вопросу о соответствии этой психологии современным задачам церковной жизни. Жизнь, во-первых, так настойчиво требует от нас творческих усилий, что никакая группировка, лишенная творческих задач, тем самым не может рассчитывать на успех. Кроме того, нет сомнений, что в плоскости исторической синодальный период кончился безвозвратно, — нет никаких оснований предполагать, что порожденная им психология надолго переживет его. В этом смысле даже не важно, как мы расцениваем такой религиозный тип; важно одно — это то, что он несомненно умирает, ему не принадлежит будущее. А будущее ставит перед Церковью такие сложные, новые и ответственные задачи, что трудно сразу сказать, какому религиозному типу даст оно возможность творчески проявить и осуществить себя.

    2

    Следующий тип религиозной жизни — уставщический.

    Он, носит следы совершенно иного происхождения. Он по сравнению с синодальным типом архаичен. Он никогда не умирал, он вплетался в синодальное благочестие, противостоя ему, но не борясь с ним. Синодальное благочестие застало его в Церкви к моменту своего возникновения, потому что вся Московская Русь была пропитана его духом. Старообрядчество выросло в нем и втянуло в себя его силы. Видоизменяясь и усложняясь, он дожил и до наших дней. Он, может быть, — самое страшное и косное, что нам оставила в наследие Московская Русь.

    Не подлежит сомнению чрезвычайно слабый творческий и богословский уровень московского благочестия. Москва усвоила очень многое от Византии, но как-то прошла мимо ее творческой напряженности. Москва перековала в неподвижную форму, в культ буквы, в культ традиции, в повторяющийся ритмический жест все буйное и антиномическое кипение византийского гения. Москва не только сумела подморозить византийское наследие, она и библейское наследие засушила, окостенила, вынула из него облагодатствованную и живую душу. По слову древнего пророка, она стала громоздить «заповедь на заповедь, правило на правило».

    Пышный разлив византийской риторики она восприняла как некую неподвижную меру вещей, ввела ее в свой обязательный обиход, ритуализировала всякий порыв, облекла в формы закона всякую религиозную лирику. Максимальным выражением этого косного, пышного, неподвижного, охранительного духа было, конечно, старообрядчество. И в этом смысле оно имеет за собой огромные заслуги: оно нам сохранило иконы древнего письма, оно сохранило древнейшие напевы, оно вообще охраняло от потока жизни какой-то раз навсегда зафиксированный момент в развитии благочестия. Но наряду с этим оно так смешало иерархию ценностей христианской жизни, что шло на муку и на смерть не только за двуперстное крестное знаменье, но за право писать имя «Иисус» как «Исус». Тут вопрос не только в простой неграмотности, тут вопрос о чем-то гораздо более серьезном, что в последующий период разрослось со всей очевидностью. Тут речь о вере в особую магию не только слова, имени, но даже каждой буквы, из которой это имя состоит. И как очевидна страшная кара, постигшая такое старообрядческое отношение к Христовой истине.

    Войдите в старообрядческую молельню. В ней собрано все, чем они дорожили в течение всей своей истории, — в ней иконы старинного письма, которым нет цены, в ней древние книги, в ней особое уставное пение по крюкам — все, за что они боролись и шли на мученичество, — нет только одного — великолепный иконостас, сплошь уставленный иконами в тяжелых кованых ризах, ничего не сохраняет, ничего не бережет. За ним глухая стена, он к этой стене прислонен, нет алтаря, нет престола и жертвенника, потому что нет таинства. Все сбережено, кроме живой души Церкви, кроме ее таинственной Богочеловеческой жизни, — осталась одна прекрасная форма. Над этим явлением стоит задуматься. Тут люди получили кару в самой своей победе, в самом достижении своей цели. Раз извратив Христову правду, они остались с мертвой ее оболочкой. Над этим стоит задуматься всякий раз, когда на нашем пути возникает соблазн предать дух форме, любовь — уставу. Нас подкарауливает в этом соблазне та же опасность остаться с формой и с уставом и утерять дух и любовь. И очень вероятно, что символ безалтарной Церкви зачастую осуществляется в человеческих душах.

    Утрачивая живой дух христианства, Церковь XVIII и XIX века все же не истребила в себе этого московского духа устава, правила, положенного, дозволенного, блюдомого. Более того, зачастую задыхаясь в официальной, холодной, ведомственно-синодальной Церкви и не находя пути к каким-то живым источникам веры, человеческая душа из синодального понимания благочестия уходила в уставщичество, противополагала его официальной казенщине. Уставщичество перекликается и с церковным эстетизмом, и аскетизмом, но по существу своему это все же нечто иное, просто ударение не там ставится.

    Каков нравственный облик уставщика? Каково его духовное содержание? Самая его большая жажда — это жажда абсолютной духовной устроенности, полное подчинение внутренней жизни внешнему, разработанному до мельчайших подробностей ритму. Внешний ритм охватывает собою все. Вне церкви он знает духовный смысл всех подробностей быта, он блюдет посты, он живет день ото дня содержанием церковного круга богослужений. Он зажигает лампады, когда это положено, он правильно творит крестное знаменье. В церкви он так же не допускает никакого порыва, никакого выхода из раз установленных жестов. В определенный момент богослужения он становится на колени, в определенный момент кланяется, крестится. Он знает твердо, что от Пасхи до Вознесения преступно встать на колени, он знает, сколько раз в году он пойдет к исповеди, и главное — он до тонкости изучил богослужебный устав, он сердится и негодует, если что-нибудь в церковной службе пропущено, потому что это не полагается. И вместе с тем ему почти все равно, если читаемое непонятно, если оно читается скороговоркой. Это не человек, предпочитающий панихиды, молебны и акафисты всем другим службам. Нет, его излюбленные службы — самые редкие, больше всего великопостные. Особенно он отмечает сложность службы, когда какой-нибудь постоянный праздник совпадает с подвижным — Благовещение, например, падает на последние дни Страстной Недели. Форма, конструкция службы зачастую затемняет у него внутреннее содержание отдельных молитв. Он, конечно, фанатический поборник славянского языка.

    Русский язык в церкви кажется ему почти кощунством.

    И славянский язык он любит, потому что он привычен.

    Он не хочет даже исправления явно неудачных, неграмотных и невразумительных переводов. Многочасовое чтение псаломщика погружает его в известную атмосферу благочестия, создает определенный ритм его духовной жизни — это главное, чего он хочет, содержание его не так уж интересует. Молитвы его продолжительны — он имеет постоянное и неподвижное правило для них. В этом правиле очень часто повторение одних и тех же молитв, и всегда на одном и том же месте. Евангелие и Молитва Господня не выделяются им из общего состава этого правила — это все только часть раз навсегда определенного, гармонического целого. Если вы скажете ему, что вам что-либо непонятно — по существу или оттого, что псаломщик слишком быстро читает, — он вам ответит, что и не требуется понимать, а требуется добиваться известной благочестивой атмосферы, из которой иногда долетают отдельные понятные и вам нужные слова.

    Духовная жизнь такого человека разработана во всех мелочах. Он знает особую технику искусства приводить себя в определенные духовные состояния. Он может научить, как надо дышать и в каком положении должно быть тело при молитве, должны ли быть ноги в холоде или тепле. Если разобраться в этом особом явлении, то становится несомненной его сильная зависимость даже не от христианских религий Востока — вы чувствуете тут и своеобразный дервишизм, и отзвуки индуизма, а главное — страстную веру в магию слова, сочетание слов, жеста и ритма жестов. И несомненно, что эта вера в магию имеет под собой какие-то очень реальные корни. На этом пути действительно можно добиться очень многого — огромной внутренней дисциплины, огромной власти над собой, над всем хаосом человеческой души, даже власти над другими, полной устроенности и завершенности своей внешней и внутренней жизни, даже своеобразного подзаконного вдохновения. Единственное, что на этом пути не дается, — это любовь, конечно.

    Тут можно говорить на языках человеческих и ангельских, но не иметь любви. Правда, дела любви и благотворения входят в общий ритм уставщической жизни. Уставщик знает, что он должен подать нищему, особенно в пост, он в свое время посылал калачи для заключенных в тюрьмах, он даже может организовать благотворение — строить богадельни и устраивать обеды для нищей братии, но основной мотив для такой деятельности — это то, что она предписана, что она входит в общий ритм его жизни, она является частью некоего уставщического понимания вещей. В этом смысле у него очень развито чувство долга, послушание. И отношение к человеку определяется взятым на себя послушанием, а не непосредственной любовью к нему.

    Этот тип благочестия имеет в данный момент скорее тенденцию расти и распространяться. И такое распространение легко объяснимо, если мы учтем всю обездоленность, покинутость, беспризорность и изможденность современной человеческой души. Она не ищет подвига, она боится его непосильной тяжести, она больше не может ни искать, ни разочаровываться. Суровый и разреженный воздух жертвенной любви ей не по силам. Если жизнь обошла ее и не дала ей никакого внешнего благополучия, никакой внешней устойчивости, то она с особой жадностью стремится к благополучию внутреннему, к полной определенности и подзаконности своего внутреннего мира. Она накидывает на хаос прочное покрывало положенного и дозволенного, и хаос перестает ее терзать. Она знает силу магических заклинаний, зачастую выраженных в непонятных словах. Она, как дервиш, знает силу жеста и позы. Она ограждена и спокойна. Эти все особенности уставщического пути определяют его рост в наше время.

    Очень вероятно, что перед ним еще долгий период расцвета. Тут надо сказать, что и с другой стороны наша эпоха обещает расцвет уставщичеству. Мы видим сейчас во всем мире жажду каких-то определенных и конкретных директив — как веровать, за что бороться, как себя вести, что говорить, что думать. Мы видим, что мир жаждет сейчас авторитетных вождей, ведущих слепую и преданную массу за собою. Мы знаем самую страшную диктатуру из всех когда-либо существовавших — диктатуру идеи. Непогрешимый центр — партия, например, или вождь — велит думать и действовать так-то, и человек, верующий в непогрешимость директивы, легко, изумительно и непонятно легко, перестраивает свой внутренний мир в соответствии с этой директивой. Мы знаем наличие государственно-обязательных философий и миросозерцаний. Если мы допустим, что где-либо Церковь станет если и не покровительствуемой, то по крайней мере терпимой и в нее придут новые кадры людей, воспитанных на обязательных директивах, то уставщичество сразу научит их, какому пути надо следовать, где меньше сомнений, где директивы наиболее точные, наиболее регламентирующие всю человеческую жизнь, где, наконец, весь хаос человеческой души укрощен и загнан в определенные клетки. Тут успех уставщичества совершенно предопределен. Но наряду с этим нельзя говорить, конечно, о его творческих возможностях.

    Сам принцип бесконечного повторения правил, слов, жестов исключает всякое творческое напряжение. С древнейших времен уставщичество противоположно пророчеству и созиданию. Его дело хранить и повторять, а не ломать и строить. Если оно действительно победит, то это значит на много десятилетий замирание творческого духа и свободы в Церкви.

    Но главный вопрос, который хочется поставить уставщичеству, это о том, как оно отвечает на обе заповеди Христовы — о любви к Богу и о любви к людям. Есть ли в нем место для них? Где в нем человек, к которому снизошел Христос? Если предположить, что в нем зачастую выражается своеобразная любовь к Богу, то все же трудно увидеть, каким путем идет оно к любви к людям. Христос, отворачивающийся от книжников и фарисеев, Христос, идущий к грешникам, блудницам и мытарям, вряд ли является Учителем тех, кто боится запачкать чистоту своих риз, кто целиком предан букве, кто блюдет только устав, кто размеряет всю свою жизнь по уставу. Они чувствуют себя духовно здоровыми, потому что исполняют все предписания духовной гигиены, а Христос сказал нам, что не здоровые нуждаются во враче, но больные. В самом деле, сейчас имеются у нас две цитадели такого православия, православия традиционного, уставного, святоотеческого и отеческого: Афон и Валаам. Мир отрешенных от нашей суеты и грехов, мир верных слуг Христовых, мир Боговеденья и созерцания. Чем этот мир святости болеет сейчас? Как он смотрит на раздирающие нас современные беды — на новые учения, на ереси, может быть, на нужду, на гибель, на гонение Церкви, на мучеников в России, на попрание веры во всем мире, на оскудение любви? Что всего больше тревожит эти острова избранных, эти вершины православного духа? Перед ними как самое главное, самое насущное, самое злободневное стоит вопрос о новом и старом стиле в богослужении. Это то, что раскалывает их на партии, то, за что они проклинают инакомыслящих, то, что определяет меру вещей. Трудно говорить применительно к этому вопросу о любви — она как-то вне нового и вне старого стиля. Но можно, конечно, сказать, что Сын Человеческий был Господином субботы и нарушал эту субботу именно во имя любви. А там, где ее нарушить не могут, — там не могут этого сделать, потому что нету этого «во имя», нету любви. Уставщичество являет себя тут как рабство субботе, а не как путь Сына Человеческого. И поистине есть что-то угрожающее и зловещее в том, что именно на Афоне и на Валааме, в вековых центрах православной подлинной духовности, человек может найти ответ только на один вопрос из всех поставленных жизнью — по старому или по новому стилю должна жить Церковь. Вместо Бога живого, вместо Христа распятого и воскресшего не имеем ли мы тут дела с новым идолом, который в новом язычестве являет себя спорами о стилях, уставами, правилами, запретами, торжествующей над Сыном Человеческим субботой? Страшно идолопоклонство в миру, когда оно предает Христа во имя государства, нации, социальной идеи, маленького буржуазного комфорта и благополучия. Еще страшнее идолопоклонство в Церкви, когда оно подменяет любовь Христову блюдением субботы.

    3

    Трудно проследить генезис эстетического типа благочестия.

    Можно думать, что во все эпохи он имел своих представителей, слегка замирая лишь тогда, когда жизнь ставила перед Церковью задачи большого духовного напряжения, когда Церковь обуревалась борьбой, была гонима, должна была отстаивать самую сущность христианства. Ведь, по древней легенде, самое зарождение христианства в Киевской Руси определялось актом известного эстетического благочестия. Святой Владимир сравнивал религии не по существу их внутреннего содержания, а по силе влияния их внешних форм. И он выбрал православие за красоту песнопений, за благолепие церковной службы, за то эстетическое потрясение, которое он пережил. И авторы Московской Руси посвящают длиннейшие и умильнейшие описания красоте православия.

    Даже XIX век, не болевший особым эстетизмом, дал нам такую фигуру эстетико-православного человека, как Константин Леонтьев, у которого красота определяла собою меру истины и который отталкивался от современного ему безрелигиозно-буржуазного мира, потому что он был уродлив, и тянулся к православию, потому что в нем была красота. Немудрено, что в XX веке, при совпадении двух факторов — яркой и талантливой вспышки эстетизма на культурных верхах русской жизни и вхождения огромного количества людей из этих культурных верхов в Церковь — эстетический тип благочестия стал почти подавляющим и определяющим собою очень многое. В первую очередь он определил, конечно, очень большие ценности.

    Эстетизм всегда связан с некоторым культом старины, с некоторым археологизмом. Немудрено, что именно в период его расцвета впервые была произведена оценка древнего русского искусства, стали разыскиваться, расчищаться и изучаться старые русские иконы, создавались музеи иконописи, определялись иконописные школы, нашли признание Рублев и другие. Начали восстанавливать древние песнопения. Киевский и Валаамский распевы проникли в обиход богослужения. Церковная архитектура стала более известной благодаря огромному количеству художественных изданий по истории искусства. Эти положительные достижения несомненны.

    Но наряду с этим эстетический подход к вере стал вырабатывать и определенный нравственный облик, черты которого довольно легко уловить. Красота и ее понимание есть всегда удел меньшинства — этим объясняется неизбежный культурный аристократизм всякого эстетизма. Защищая ценности эстетизма, человек делит весь мир на друзей, понимающих эти ценности, и на врагов-профанов. А думая, что основное в церковной жизни есть ее красота, человек тем самым делит все человечество на «малое стадо» в особом, эстетическом смысле, и толпу недостойных, находящихся за церковной оградой. В представлении такого человека церковная тайна есть достояние избранных — не только грешные и блудницы никогда не воссядут у ног Христовых, но не воссядут и все те, кто слишком прост и неизощрен, чтобы находить удовлетворение в высокой эстетике церковных богослужений и т.д.

    Имея эстетизм единственным критерием должного, единственной мерой вещей, человек чувствует себя как бы частью какой-то сложной композиции и обязан не испортить, не сместить ее. Он принимает общий ритм ее, но вводит этот ритм и в свою внутреннюю жизнь, он, как и уставщик, организует свой особый быт и в нем видит свою величайшую добродетель. У эстета есть всегда тяготение к архаике, порой даже к некоторому художественному народному лубку. Из этого проистекает утонченнейшее любованье отдельными местами богослужебного материала, отдельных стихир, канона Андрея Критского и т.д. Зачастую учитывается художественная ценность этого материала, зачастую, если ее нет, то принимается во внимание, гипнотизирует древность, зачастую же — композиционная уместность, ритмическая удача в общем ходе богослужений. Эстетический критерий подменяет духовный и вытесняет постепенно все остальные.

    Люди в церкви начинают восприниматься или как толпа молящихся, декоративно необходимых для правильного ритма богослужения, или как надоедливые и нудные профаны, которые своим неумением, неловкостью, а подчас, может быть, и какими-то личными скорбями и потребностями нарушают общий благолепный и налаженный стиль. Человек млеет в облаках ладана, наслаждается старинными распевами, любуется строгостью и выдержанностью новгородского письма, прислушивается к слегка вычурной наивности стихир — он все получил, он наполнен, он боится расплескать свое богатство. Он боится безвкусных деталей — человеческого горя, внушающего жалость, человеческой слабости, внушающей брезгливость, — вообще маленького, неорганизованного, запутанного мира человеческой души.

    Несомненно, что в эстетическом типе религиозной жизни трудно искать любви. Думается, что и ненависть не находит себе места в нем. Есть только холодное высокомерное презрение к профанам и экстатическое любование красотой. Есть сухость, зачастую граничащая с формализмом, есть бережение себя и своего мира, такого гармоничного и устроенного, от вторжения всего, что может оскорбить и нарушить эту гармонию. И в этом неизбежном холоде эстетизма постепенно замораживаются даже огненные души (Константин Леонтьев, например, был огненной душой по природе), требуют подмораживания всего окружающего, чают какого-то вечного льда, вечного полюса красоты, вечного северного сияния.

    Самое невероятное и странное — это возможность распространения эстетического типа среди русских людей, души которых, как правило, лишены гармоничности, формы, мерности. Огненность, крылатость, подчас хаотичность их как бы должны были служить верным залогом, что эстетизм им не опасен. Может быть, тут действует своеобразный закон противоречия, заставляющий человека искать в миросозерцании дополнения к своим внутренним свойствам, а не выражения их. Может быть, тут есть невозможность ужиться со своей хаотичностью, вытерпеть ее — и от этого переход в иную крайность. Но зачастую видишь — о, гораздо чаще, чем можно думать — такое своеобразное тушение огня, почти духовное самоубийство, которое претворяет пламя в лед, порыв — в неподвижную позу, напряженное искание — в ритм данных извне форм.

    Конечно, несомненно, что, будучи по самому основному признаку своему группой лиц, принадлежащих к высшим культурным слоям русского народа, эстетический тип православного благочестия не может рассчитывать на количественно широкое распространение. Но тут дело не в количестве, а именно в этом культурном качестве носителей православного эстетизма. И несмотря на малое число они могли и могут оказывать очень сильное влияние на церковную жизнь, на весь ее стиль. Какое это влияние? Какова сила творческого напряжения в нем? Тут тоже приходится говорить об одном чрезвычайно парадоксальном факте. Верные хранители творчества самых разнообразных эпох, народов и людей, ценители чужой гениальности или таланта, тонкие критики и знатоки всех тончайших деталей и изгибов художественных школ, эстеты сами никогда и нигде не были творческим началом в жизни, и, может быть, именно потому, что они слишком тонко и сильно ценили чужое творчество. Это всегда создавало у них некую психологию хранителей музеев, коллекционеров, знатоков и регистраторов, а не творцов.

    Творчество, созидающее даже самые тонкие произведения искусства, по существу своему грубая вещь. Творчество, стремясь к достижению и утверждению, всегда от чего-то отталкивается, что-то отрицает, что-то ломает. Оно расчищает место для нового, оно так сильно жаждет этого нового, творимого, что по сравнению с ним вменяет в ничто все уже сотворенное, все старое, а зачастую и разрушает его. Музейная психология не сочетаема с психологией творчества — одно консервативно, другое революционно.

    Какие можно сделать выводы относительно будущего для этого типа церковного благочестия? Наша грубая, мучительная и напряженная жизнь обращается к Церкви со всеми своими болями, со всей этой грубой напряженностью. Она, конечно, требует творчества, способного не только пересмотреть и изменить старое, но и создать новое, ответить на новые вопросы, войти в какие-то новые, зачастую некультурные, лишенные традиций пласты. Церковь будет затоплена плебсом, Церковь будет перегружена его бедами, Церковь должна будет спуститься к его уровню.

    Казалось бы, что из этого ясна судьба эстетической элиты. Но именно потому, что она отбор, элита, именно потому, что она способна формулировать свои мысли и выражать себя, и потому, что она претендует на обладание всеми церковными богатствами, всей церковной истиной и не способна предать, снизить, изменить свое представление о церковной красоте, и не способна к самопожертвованию в любви, — она будет отстаивать свое представление о церковной твердыне, она будет собою, своими душами загораживать профанам вход в Церковь. Толпа будет вопить: нас разъедают язвы, социальная борьба и ненависть отравила нас, быт наш опустошен, мы не имеем ответа на вопросы жизни и смерти — Иисусе, спаси нас. Но между ею и Христом будут стоять охранители красоты Христова хитона и ответят, что ненависть и борьба исказила их лица, ежедневный труд вытравил высокий дар любованья, а жизнь есть великая красота, на которую не способны те, кто не выучен ей. Сладкие песнопенья, шепотливые переливы чтений, ладанное куренье, блаженное мление в красоте окутает облаком скорбный лик Иисусов, заставит замолкнуть вопли, заставит потупить головы, заставит заснуть надежду. Одни убаюкаются на время этим обволакивающим благолепием, другие уйдут от него, — а между Церковью и жизнью останется великая пропасть.

    Эстетические хранители благолепия будут сторожить эту пропасть во имя гармонии, во имя ритма, слаженности, красоты. Профаны по другую сторону не пойдут ее преодолевать, потому что с ними останется боль, борьба, горечь, уродство жизни, — и они перестанут верить, что с таким багажом можно и должно идти к Церкви. И тогда в этом обезбоженном и тоскующем мире возникнут уже и сейчас существующие лжехристы и лжепророки, разного вида и разной степени убожества и плоскости сектантские проповедники, баптисты, евангелисты, адвентисты и т.д., которые преподнесут голодным людям какие-то элементарно препарированные истины, какой-то недоброкачественный суррогат религиозной жизни, некоторую долю благожелательности и истерической декламации. Кое-кто и отзовется на это — отзовется на простое человеческое внимание в первую очередь — и не сразу разберется, что вместо настоящего и подлинного православного христианства его потчуют сомнительной смесью неграмотности, прекраснодушия и шарлатанства. Дурман подействует. И это еще углубит пропасть между Церковью и миром. Под бдительной охраной любителей красоты, под охраной мирской обманутости и ненависти она может остаться навеки.

    Но, может быть, глаза, имеющие зрение любви, увидят, как из алтаря, огражденного благолепным иконостасом, тихо и незаметно выходит Христос. Пение продолжает звучать, клубы ладана курятся, молящиеся млеют в экстатическом служении красоте. А Христос выходит на паперть и смешивается с толпой нищих, прокаженных, отчаявшихся, озлобленных, юродивых. Христос идет на площади, в тюрьмы, в больницы, в притоны. Христос заново и заново полагает душу за други Своя. Перед Ним, вечной Истиной и Красотой, не кажется ли наша красота уродством? Или, обратно, — не видит ли Он и в нашем уродстве, в нашей нищей жизни, в наших язвах, в наших искалеченных душах — Cвоего Божественного образа, отблеска вечной славы и вечной красоты? И Он вернется в храмы и приведет с Собой тех, кого звал на пир Жениха, с больших дорог, нищих и убогих, блудниц и грешников. И самое страшное — как бы не оказалось так, что блюстители красоты, изучившие и постигшие красоту мира, не поймут и не постигнут Его красоты и не пустят Его в храм, потому что за Ним будет следовать толпа, искаженная грехом, уродством, пьянством, развратом и ненавистью. И тогда их пение растает в воздухе, ладан рассеется, и Некто скажет им: «Алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня».

    К этому приведет идолопоклонство, свойственное и эстетическому типу благочестия. В нем то, что должно было служить лишь ризой Христовой, лишь даром человеческого гения, в любви приносимом Христу, — церковное благолепие, красота песнопений, слаженность богослужений — становится самоцелью, заменяет Самого Христа. Этому благолепию начинают служить, оно становится идолом, которому приносятся в жертву человеческие души — свои и чужие. Все уродство мира, язвы его и боль отодвигаются, затемняются, чтобы они не замутнили истинного благочестия. Даже страдание и смерть Cамого Господа, Его человеческое изнеможение приобретают отпечаток красоты и вызывают любование и мление. Нет, любовь слишком страшная вещь, ей приходится иногда спускаться в слишком бездонные низины человеческого духа, ей приходится обнажать себя до уродства, до нарушения гармонии, — ей не место там, где царит раз навсегда найденная и утвержденная красота.

    И тут от слуг Христовых, от преемников апостолов и учеников — от священников — требуется не следование по пути этих апостолов и учеников — целить, проповедовать, расточать Господню любовь, — от них требуется только одно: чтобы они были служителями культа, жрецами — да, иногда почти в языческом смысле этого слова. И священник расценивается с точки зрения любви и знания устава, с точки зрения музыкальности и красоты голоса, с точки зрения ритмичности жеста и т.д. И неважно, знает ли он, как пастырь добрый, своих овец, и оставляет ли всех, чтобы найти одну заблудшую, и радуется ли более всего о том, что она нашлась.

    Есть сейчас одно зловещее явление, происходящее в советской России. Там Церкви запрещено все — проповедовать, учить, заниматься благотворительностью, организационной работой, объединять верующих для совместной жизни, разрешено лишь одно — совершать богослужения. Что это — случай или недосмотр? А может быть, это, наоборот, очень тонкий психологический расчет, основанный на том, что православное богослужение без дела любви, без явленной подвижнической жизни, без Слова Божьего способно напитать только уже верующих, только уже что-то постигших — и бессильно явить обмирщенному и обезбоженному человечеству Христову правду? Духовно голодный человек переступит порог храма и отдаст должное красоте, в нем свершаемой, но на голод свой пищи не получит, потому что он хочет не только красоты, но и любви и ответа на все свои сомнения. Таким образом, власть своим требованием замкнула церковные двери. Как часто по воле известной группы верующих церковные двери замыкаются там, где никакая власть этого не требует, где холодные сердца ее детей отгораживают ее от мира, во имя отвлеченной, размеренной, сухой красоты и формы. Может быть, в этом смысле для Церкви было бы полезнее не иметь официального разрешения на богослужения, а собираться тайком, в катакомбах, чем иметь разрешение только на них и тем самым не иметь возможности являть миру всю любовь Христову во всем опыте своей жизни.

    4

    Аскетический тип религиозной жизни свойствен не только христианству.

    Во все времена и в истории абсолютно всех религий он существует. Этим самым можно сказать, что он является выражением каких-то существеннейших свойств человеческого духа. Нельзя характеризовать только христианство присущим ему аскетизмом — это общая характеристика и индуизма, и магометанства, он имеется и в античном язычестве, более того — в якобы безрелигиозной среде, характерной для революционных течений XIX века, аскетизм есть явление типичнейшее. Можно сказать, что периоды церковной жизни, не пропитанные аскетизмом, являются тем самым периодами упадка, снижения, бездарности, вялости. И еще можно сказать, что периоды внецерковной истории, не несущие на себе отпечатка аскетизма, тем самым громко свидетельствуют о своем бесплодии, о своей бездарности. Религиозная жизнь всегда аскетична, потому что требует от человека жертвы всем во имя высших духовных ценностей, и параллельно этому творческая жизнь тоже всегда аскетична в глубине своей, потому что тоже требует от человека жертвы всем во имя высших творческих ценностей. Можно сказать, что аскетизм в Церкви никогда не умирал. Но были периоды, когда он замирал, когда он делался достоянием отдельных душ, — основной же и характернейший тип религиозности был даже антиаскетичен. Из такого определения как будто вытекает полная невозможность говорить об аскетическом типе благочестия наряду с другими типами: те более случайны — он касается вечных глубин религиозной жизни. Но помимо такого подлинного и вечного аскетизма есть еще одно чрезвычайно характерное явление, о котором и хочется говорить, несколько выделяя, специфизируя его из общего аскетического направления.

    Этот особый аскетический тип имеет свои корни не в христианстве, а, скорее, в восточных религиях, и в христианство вошел как некое особое влияние этих религий, видоизменяющее первоначальное представление об аскетизме.

    Разница не в методах проведения в жизнь аскетического идеала. Они могут быть разнообразны, но все это разнообразие применимо везде и не характеризует основного различия во внутренней установке. Основное различие заключено в том, во имя чего человек вступает на аскетический путь. Тут может быть очень много мотивов, и далеко не все они сочетаемы в полной мере с христианством. Есть даже мотивы, находящиеся в остром противоречии христианству. С них и начнем.

    Они особенно характерны для индуизма, на них выросли йоги, они звучат в нашей современности в основных положениях всякого рода оккультных учений, в теософии, в антропософии. Это мотивы приобретения духовной силы. Аскетизм есть известная система психофизических упражнений, обуздывающих и видоизменяющих природный путь человека и направленных к получению особых свойств власти над душой и природой. Можно повторным и упорным трудом подчинить воле свое тело, можно добиться и огромных психических изменений в себе, можно добиться власти над материей и над духом. Как гимнаст должен упражняться, чтобы достигнуть ловкости, как борец должен следовать определенному режиму, чтобы развить мускульную силу, как певец должен петь упражнения, чтобы поставить голос, так и аскет этого типа должен следовать определенным указаниям, упражняться, повторять одни и те же опыты, есть определенную пищу, распределять целесообразно свое время, сокращать свои привычки, размерять свою жизнь, чтобы достигнуть максимума силы, заложенной в нем от природы.

    Задача такого аскетизма определяется принципом накопленья природных богатств, развития их, умения их применять. Никакого трансцензуса, никакого наития иной сверхприродной силы он не ждет. Он об этом не думает, в это не верит. Над ним на известном уровне плотно натянут полог небосвода, за него ему путей нет. Но в этом ограниченном мире природы он знает, что не все использовано, что возможности его огромны, что можно в пределе приобрести всю силу и всю власть надо всем живущим и существующим, с одной только ограничительной оговоркой — над всем, что находится под этим плотным и непроницаемым пологом небосвода. Силы в природе огромны, но и в этой огромности ограничены. Никакого неограниченного и неисчерпаемого источника сил вообще не существует. Поэтому дело такого оккультного aскета копить, копить, собирать, беречь, растить, упражнять все природные возможности. И на этом пути возможны огромные достижения.

    В сущности, что им противопоставить, что ответить на такой своеобразный духовный натурализм? Единственно, что в мире сильнее его, — это учение о нищете духовной, о растрате, о раздаче, о расточении духовных сил, о предельном обнищании духа. Единственное самоопределение, которое сильнее его, — это слова: се, раба Господня. Но хотя эти слова и определяют собой всю сущность христианской души и христианского отношения к человеческой природной силе, однако несомненно, что антихристианское, оккультное отношение к аскетизму занесено в наше христианское благочестие путем древнейших восточных влияний, через Сирию и ее особый тип религиозности. Не надо преувеличивать такого влияния аскетизма в христианстве, но оно все же есть.

    Есть еще и другое отношение, в котором аскетизм из средства достижения высших духовных ценностей становится самоцелью. Человек производит те или иные виды аскетических упражнений не потому, что они его от чего-то освобождают, что-то дают ему, а единственно потому, что они ему трудны, что они требуют усилий. Ни во внешнем мире, ни в содержании его духовного опыта они ничего не дают, не подвигают его на его внутреннем пути, но ему неприятно себя в данной области ограничивать, — значит, во имя этой неприятности он это должен делать. Преодоленная неприятность, как единственная цель, упражнение ради упражнения, в лучшем случае выработка легкого подчинения дисциплинарным требованиям — это, конечно, извращение аскетического пути.

    Но все вышеизложенное — мелочи по сравнению с основным конфликтом, свойственным христианскому миросозерцанию. Он касается самых сущностных, самых основных пониманий целей христианской жизни, он как бы раскалывает христианский мир на два основных типа мироощущений и миропониманий. Речь идет о спасении души. Несомненно, что настоящая, подлинная христианская жизнь дает как зрелый свой плод спасение души. Церковь венчает своих святых, мучеников, страстотерпцев, исповедников нетленными венцами вечной жизни, обетовывает рай, Царствие Небесное, вечное блаженство. Церковь учит, что Царствие Небесное берется усилиями. Это исповедуют христиане всех толков, всех направлений. И вместе с тем именно вопрос о спасении души является мечом, рассекающим весь духовный мир христианства. В это понятие вкладывается два совершенно разных содержания, которые ведут к разным нравственным законам, к разным нормам поведения и т.д. И трудно было бы отрицать, что у обоих пониманий есть величайшие и святейшие представители, что оба они имеют за собой непререкаемый авторитет церковного опыта. Есть целые периоды, когда аскетическое христианство окрашено в один или другой тон его понимания, есть целая система и принципов, и практических правил у обеих школ. Разверните толстые тома Добротолюбия, вчитайтесь в Патерики, прислушайтесь и сейчас к проповедям аскетического христианства — вы сразу увидите, что вы находитесь в серьезной, огромной по своим традициям школе аскетизма. Вам надо только принять его заветы и идти этим путем. Каков же он? Какова его доктрина?

    Человеку, несущему на себе все проклятие первородного греха и призванному к спасению кровью Христовой, поставлена эта единственная цель — спасение своей души. Эта цель определяет собою все, определяет враждебность ко всем помехам на пути спасения, определяет все средства достижения его. Человек на земле как бы поставлен в начале бесконечной дороги к Богу, все является или препятствием, или помощью на этой дороге. Есть по существу только две величины — вечный Творец мира, Искупитель моей души, и эта ничтожная душа, которая должна к Нему стремиться. Каковы средства для продвижения по этой дороге? Это аскетическое умерщвление своей плоти, в первую очередь, это молитва и пост, это отказ от всех мирских ценностей и привязанностей. Это послушание, которое так же умерщвляет греховную волю, как пост умерщвляет греховную, похотливую плоть. С точки зрения послушания должны быть рассмотрены все движения души, весь комплекс внешних дел, упавших на долю данного человека. Он не должен от этих дел отрекаться, он обязан их добросовестно выполнять, раз они даны ему по послушанию. Но он и не должен вкладывать в них до конца свою душу, потому что душа должна быть вся заполнена одним — стремленьем к своему спасению. Весь мир, его горе, его страдание, труд на всех его нивах — это есть некая огромная лаборатория, некое опытное поле, где я упражняю мое послушание, мою смирившуюся волю. Если послушание велит мне чистить хлева и копать картошку, или ухаживать за прокаженными, или собирать на храм, или проповедовать Христово учение, — я должен все это делать одинаково добросовестно и внимательно, одинаково смиренно и бесстрастно, потому что все это поделка, упражнение моей готовности отсечь волю, трудный и кремнистый путь спасающейся души. Я все время должен упражнять свои добродетели и поэтому должен совершать акты христианской любви, но и любовь эта есть особый вид послушания: нам предписано, нам повелено любить — и мы должны любить.

    Мера любви сама собой ясна, как мера всех вещей, — любя, я должен все время помнить, что основная задача человеческой души — это спастись. И поскольку любовь помогает моему спасению, постольку она мне полезна, но надо сразу обуздать и сократить ее, если она не обогащает, а обкрадывает мой духовный мир. Любовь есть такое же благочестивое упражнение, такая же поделка, как и всякое другое внешнее делание. Единственно, что есть главное, — это мое послушливое стояние перед Богом, мое Богообщение, моя обращенность к созерцанию Его вечной благости. Мир может жить в грехе, раздираться своими недугами — все это несравненно ничтожные величины по сравнению с неподвижным светом Божественного совершенства, и все это опытное поле, некий оселок, на котором я оттачиваю мою добродетель. Какая может быть речь о том, что я могу что-то давать миру? Я, ничтожный, пораженный первородным грехом, изъязвляемый личными пороками и грехами? Мой взор обращен внутрь себя и видит только собственную мерзость, собственные струпья и язвы, — о них надо подумать, надо каяться и плакать, надо уничтожить все препятствия ко спасению. Где уж там заботиться о чужих бедах — разве только в порядке упражнения в добродетели. Такова установка.

    Практически вы не сразу догадаетесь, что человек именно так воспринимает христианское учение о любви, — он творит милостыню, он навещает больных, он внимателен к человеческому горю, он дарит людям даже любовь. И только очень пристально присмотревшись, вы увидите, что делает это он не по самоотрекающейся и жертвенной любви, полагающей душу за други своя, а по аскетическому заданию так воспитывать, так спасать свою собственную душу. Он знает, что, по слову Апостола, любовь первее всего, т.е. для спасения души помимо иных добродетелей должна быть и добродетель любви, и он себя воспитывает среди других добродетелей и в этой — он себя приучает, принуждает любить, поскольку это не опустошительно и не опасно. Странная и страшная святость — или подобие святости — открывается на этом пути. Вы видите подлинную и отчетливую линию настоящего восхождения, утончения, усовершенствования — и вы чувствуете холод, вы чувствуете безграничную духовную скупость, почти скряжничество наряду с этим. Человек, человеческая душа — чужая, конечно — оказывается не целью, а средством для какой-то единственной, моей собственной души. Это понимание христианства является зачастую уделом сильных и мужественных душ, оно может стать соблазном для наиболее цельных, наиболее жертвенных, наиболее близких к Царствию Небесному. И соблазнительность его — в его безграничной чистоте, огромном напряжении, во всем этом обманчивом и влекущем виде святости. В самом деле, что тут скажешь? Как противопоставишь свою теплохладность, свое отсутствие подвига этому огромному и напряженному духу, шагающему уже по вершинам? Как не соблазнишься?

    Тут только одна мера, одна защита от соблазна. Это слова: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы».

    И определив этой мерой истинное свойство вещей, начинаешь чувствовать, что такое аскетическое мироотречение является утонченнейшим эгоизмом, недолжным, недопустимым бережением себя.

    А дальше являются странные сопоставления, выискиваются черты неожиданного сходства. Ведь такое противопоставление своего «я» всему миру может совершаться и совершается и по иным, не аскетическим, даже не религиозным мотивам. Разве подлинные представители «мира сего» не отгорожены так же от мира непроходимой стеной отсутствующей любви? В какой бы суете они ни жили, в их сознании всегда непроходимая пропасть между «я» и миром. Чем эгоистичнее, т.е. чем обмирщеннее человек, тем более он отрешен от подлинной жизни мира, тем более мир для него — некий неодушевленный комфорт или некая неодушевленная пытка, которым противополагается его единственно одушевленное «я». И в этом смысле мы видим, что противоположности сходятся. Мы видим на обоих полюсах это утверждение своего единственного «я», утверждение лишь берущей, жадной и скупой любви к своей собственности, будь эта собственность духовным опытом аскетического пути или внешними материальными благами житейского благополучия. Тут важно собственническое и скупое отношение к ней.

    Что сказать о том, какую роль может играть такой аскетизм в жизни Церкви? Думается, что тут надо рассуждать от противного. Чем обмирщеннее и греховнее мир, тем более страстно растет стремление отойти от него, чем труднее полюбить его искаженный злобой и мукой лик, тем сильнее отрицается вообще любовь. Чем труднее путь среди обмирщенной жизни, тем сильнее тоска по отрешенным вершинам. Мир сейчас в предельной степени неполезен, просто вреден спасающейся душе аскета. Поэтому ясно, что осторожность требует не общаться с ним, не подвергать себя такой опасности. Но огненная напряженность аскетического духа, пребывающая в человеческой душе во все исторические эпохи, все время выводит и уводит отдельных людей на эти вершины, куда они идут отряхать прах мира от ног своих, творя единственное достойное человека дело — дело спасения собственной души.

    Тут мне хочется остановиться на некоторых совершенно своеобразных чертах современного мира, делающих его еще более невыносимым для человека, жаждущего аскетической отрешенности и подвига спасения души. Нет сомнения в его внутреннем и внешнем неблагополучии. Призрак скорой войны, угашение духа свободы, раздирающие народ революции и диктатуры, классовая ненависть, падение моральных устоев — нет, кажется, таких общественных язв, которыми не болела бы современность. И наряду с этим нас окружает толпа, не сознающая трагичности эпохи, наряду с этим нас окружает ничем не омраченное самодовольство, отсутствие сомнений, физическая и духовная сытость, почти пресыщенность. Это не пир во время чумы. В пире во время чумы есть своя огромная трагичность, от него один шаг, один жест до религиозного покаяния и просветления, в нем некое мужество отчаянья. И если на нем окажется человек, желающий дать свою любовь миру, то ему нетрудно будет найти слова и обличения, и призыва, и любви.

    Теперь во время чумы систематически подсчитывают свою небольшую дневную выручку, а вечером идут в кинематограф. Нет речи о мужестве отчаянья, потому что нет отчаянья, — есть полная удовлетворенность и полный душевный покой. О трагичности психологии современного человека говорить не приходится. И всякий огненный пророк, всякий проповедник придет в недоумение, с какой стороны подсесть к этому столику в кафе, как осветить сегодняшний курс биржи, как проломать, продавить, уничтожить эту клейкую, тягучую массу вокруг души современного обывателя. Глаголом жечь сердца людей — но в том-то и дело, что они покрыты толстым слоем огнеупорного вещества — не прожжешь. Иметь ответы на их сомнения — но они и не сомневаются ни в чем. Обличать их — но они уверены в своей маленькой добродетели, в конце концов они себя чувствуют не хуже других. Рисовать им картины будущего суда и вечного блаженства праведных — но они, во-первых, в это не очень верят, а во-вторых, с них совершенно достаточно блаженств этого века. И эта косность, неподвижность, самодовольство и благополучие современного человечества, конечно, есть нечто, что особенно трудно принять в сердце и полюбить, потому что оно вызывает скорее недоумение, чем жалость. Таким образом вырастает еще больше причин для отрясания праха от ног своих, потому что не очень наглядно, что участие в этой маленькой жизни может в ней что-либо изменить.

    Так растет своеобразный возвышенный духовный эгоцентризм. А рядом с ним вообще растут все виды эгоцентризма. Человек бывает подавлен своим бессилием, человек точно и внимательно изучил все свои грехи, все срывы и паденья, человек видит ничтожество своей души и все время обличает змеев и скорпионов, гнездящихся в ней. И человек кается в своих грехах, но покаяние не освобождает его от мысли о своем ничтожестве, в нем он не преображается, а вновь и вновь возвращается к единственному для него интересному и дорогому зрелищу — зрелищу собственного ничтожества и собственной греховности. Не только космос и человеческая история, но и судьба отдельного человека, его страдания, его падение, его радости и мечты — все бледнеет и исчезает в свете моей гибели, моего греха. Весь мир окрашивается заревом пожара моей души — более того, весь мир как бы сгорает в пожаре моей души. А своеобразно понимаемое христианство в это время диктует самый углубленный анализ себя, борьбу со своими страстями, молитву о спасении себя. К Творцу вселенной, к Миродержцу, к Искупителю всего человеческого рода у такого человека может быть только одна молитва — о себе, о своем спасении, о своем помиловании. Иногда это молитва о действительно последних и страшных дарах. Иногда Творец вселенной должен исполнить мое молитвенное прошение не о большом — я прошу у него только «мирен сон и безмятежен».

    Духовный эгоцентризм подменяет подлинную аскетическую установку. Он отгораживает человека от вселенной, он делает его духовным скрягой, — и скряжничество это начинает быстро развиваться и расти, потому что человек замечает, что чем больше он приобретает, тем опустошеннее становится его душа. Это происходит от странного закона духовной жизни. В ней все нерастраченное, все хранимое, все не отдаваемое в любви как бы внутренне перерождается, вырождается, сгорает. У закопавшего талант он отбирается и дается тому, кто пустил свои таланты в рост. И дальнейшее бережение все больше и больше опустошает, ведет к сухости, к духовному омертвению, к полному перерождению и изничтожению самой духовной ткани человека. Происходит своеобразный процесс самоотравления духовными богатствами. Всякий эгоцентризм всегда ведет к самоотравлению и известному пресыщению, к невозможности правильного усвоения материала. И можно смело утверждать, что духовный эгоцентризм в полной мере подвержен этому закону. И самоотравление иногда приводит его и к полной духовной смерти. Это, может быть, самое страшное, что стережет человека, и особенно оно страшно, потому что трудно распознаваемо, потому что незаметно подменяет подлинные духовные ценности ложными, потому что требует иногда восстания против неверно понимаемых высших и глубинных ценностей христианства, без которых оно вообще невозможно, — против аскетизма.

    5

    Я перехожу к характеристике Евангельского типа духовной жизни, вечного, как вечно Евангельское благовестие, живущего всегда в недрах Церкви, сияющего нам в ликах святых, иногда озаряющего отблеском своего пламени и внецерковных подвижников. (Тут надо сразу оговориться, чтобы не вызвать добросовестных или недобросовестных толкований слов о Евангельском религиозном пути. Конечно, он не имеет никакого касательства к современному евангелическому сектантству, которое взяло из Евангелия лишь некоторое количество моральных предписаний, присоединило к этому довольно своеобразную и убогую свою догматику о спасении, о втором рождении, окрылило это ненавистью к Церкви и стало выдавать эту своеобразную смесь за подлинное понимание евангельского учения Христа.)

    Евангельский дух религиозного сознания дышит, где хочет, но горе тем эпохам и людям, на которых он не опочил. И вместе с тем, блаженны те, кто идет по его путям, даже того не ведая.

    Что самое для этого пути характерное? Это жажда охристовления жизни. До известной степени этот термин можно противоположить тому, что часто вкладывается не только в термин оцерковления, но и в термин христианизации. Оцерковление часто понимается как подведение всей жизни под известный ритм храмового благочестия, подчинение своих личных переживаний порядку следования богослужебного круга, введение в быт каких-то определенных элементов церковности, даже церковного устава. А христианизация зачастую просто воспринимается как исправление звериной жестокости человеческой истории при помощи прививки ей некоторой дозы христианской морали. Кроме того, сюда входит проповедь Евангелия во всем мире.

    Охристовление опирается на слова: «Не я живу, но живет во мне Христос». Образ Божий, икона Христа, которая и есть самая подлинная и настоящая моя сущность, является единственной мерой вещей, единственным путем, данным мне. Каждое движение моей души, каждое отношение к Богу, людям, миру определяется с точки зрения пригодности этого явления выразить заключенный во мне образ Божий. Если передо мной лежат два пути и я сомневаюсь, если вся мудрость человеческая, опыт, традиции, — все указывает на один из них, но я чувствую, что Христос пошел бы по другому, — то мои сомнения должны сразу исчезнуть и я должен идти против опыта, традиций и мудрости за Христом. Но помимо непосредственного ощущения, что Христос зовет меня на определенный путь, есть ли какие-либо объективные указания, говорящие о том, что мне это не показалось, что это не мое субъективное представление, не моя эмоция, воображение? Есть и объективные данные.

    Христос дал человеку две заповеди — о любви к Богу и о любви к человеку — все прочее, даже и заповеди Блаженства, есть лишь раскрытие двух заповедей, исчерпывающих собой все Христово благовестие. Более того, путь земной жизни Христа есть раскрытие тайны любви к Богу и любви к человеку. Они вообще являются не только подлинной, но и единственной мерой вещей. Замечательно, что истина их заключается только в их сопряженности. Одна лишь любовь к человеку приводит нас в тупик антихристианского гуманизма, из которого выход подчас — в отрицание человека и любви к нему во имя человечества. А любовь к Богу без любви к человеку осуждена: «Лицемер, как ты можешь любить Бога, которого не видишь, если ненавидишь брата своего человека, который около тебя?» И сопряженность их является не сопряженностью двух взятых из разных духовных миров величин, их сопряженность — сопряженность двух частей единого целого. Эти заповеди — два аспекта единой истины: уничтожьте один из них — вы уничтожаете всю истину. В самом деле, уничтожьте любовь к человеку, уничтожьте и человека (потому что, не любя его, вы его отрицаете, сводите к не-сущему) — и у вас не останется пути к познанию Бога. Бог действительно становится апофатичным, одни только отрицательные признаки присущи Ему, да и те не выразимы иначе, как на отвергнутом вами человеческом языке. Он недоступен вашей человеческой душе, потому что, отрекаясь от человека, вы отреклись и от человечества, вы отреклись и от человеческого в вашей собственной душе, а ваше человеческое было образом Божиим в вас, — единственным путем к узрению и Первообраза. Не говоря уж о том, что человек научил вас на своем человеческом языке, человеческими словами Божественной истине, что Бог через человеческие понятия открывает нам себя. Не любя, не имея связи с человеческим, мы тем самым обрекаем себя на своеобразную глухонемоту и слепоту и по отношению к Божественному. В этом смысле не только Логос-Слово-Сын Божий для совершения Своего искупительного дела принял человеческое естество и тем самым раз навсегда освятил его и предопределил к обожению, но и слово Божие, как благовестие, как откровение и научение, также должно было воплотиться в плоть маленьких слов человеческих, которыми люди выражают свои чувства, сомнения, мысли, добродетели и грехи, — и тем самым человеческая речь, являющаяся символом человеческой внутренней жизни, также была освящена и облагодатствована — а в ней и вся внутренняя жизнь человека.

    С другой стороны, нельзя подлинно любить человека, не любя Бога. В самом деле, что мы любим в человеке, если мы не чувствуем присущего ему образа Божия? Во что упирается эта любовь? Она становится каким-то особым, чудовищно разросшимся эгоизмом, в котором каждый другой оказывается лишь известной деталью меня самого. Я люблю в нем то, что мне соответствует, что меня расширяет, объясняет, а иногда и просто только развлекает и услаждает. Если же это не так, если есть желание бескорыстной, но и безрелигиозной любви к человеку, то она с неизбежностью отходит от конкретного человека с плотью и кровью, обращается к человеку отвлеченному, к человечеству, даже к идее человечества, и почти всегда кончается жертвоприношением отдельного конкретного человека на алтарь этой отвлеченной идеи, общей пользы, земного рая и т.д.

    Вообще в мире существуют две любви — берущая и дающая. И это распространимо на все виды любви — не только к человеку. Каждый может любить друга, семью, детей, науку, искусство, родину, свою идею, себя, даже Бога — с двух точек зрения. Даже те виды любви, которые, по всеобщему признанию, являются самыми высшими, могут носить двоякий характер. Возьмем для примера любовь материнскую. Мать может зачастую забывать себя, жертвовать собою для своих детей — это еще не обеспечивает ей христианской любви к детям. Надо поставить вопрос, что она в них любит. Она может любить отражение себя, свою вторую молодость, расширение своего личного «я» в других «я», которые становятся отграниченными от всего остального мира «мы». Она может любить в них свою плоть, черты своего характера, отраженные в них свои вкусы, продолжение рода. И тогда непонятно, в чем принципиальная разница между эгоистической любовью к себе и якобы жертвенной любовью к своим детям, между «я» и «мы».

    Все это есть похотливая любовь к своему, ослепляющая зрение, заставляющая не замечать остального мира, не своего. Такая мать будет думать, что достоинства ее ребенка несравнимы с достоинством других детей, что его неудачи и болезни гораздо мучительнее, чем у других, и, наконец, что можно иногда и пожертвовать сытостью и благополучием чужого ребенка, чтобы добиться сытости и благополучия своего собственного. Она будет думать, что весь мир (в том числе и она) призван служить ее ребенку, его кормить, поить, воспитывать, разглаживать перед ним все дороги, отстранять всякие помехи и всяких соперников. Это есть вид похотливой материнской любви. И только та материнская любовь, которая видит в своем ребенке подлинный образ Божий, присущий не только ему, а и всем людям, но отданный, как бы порученный на ее ответственность, который она должна развить и укрепить для всей неизбежной на христианском пути жертвенности, во всем перед ним лежащем крестном подвиге христианина, — только такая мать любит своего ребенка подлинной христианской любовью. От этой любви она будет более зряча к бедам других детей, более внимательна к их беспризорности, ее отношение от наличия христианской любви в ее сердце станет отношением во Христе ко всему человечеству. Это, конечно, самый острый пример.

    Но не подлежит сомнению, что любовь ко всему существующему распадается на эти два вида любви. Можно похотливо любить свою родину, стремясь к тому, чтобы она славно и победно развивалась, подавляя и уничтожая всех своих противников. Можно любить ее по-христиански, стремясь, чтобы в ней наиболее ярко явлен был лик Христовой правды. Можно похотливо любить науку и искусство, стремясь в них выразить себя, покрасоваться. Можно любить их, сознавая свое служение, свою ответственность за данный Богом в этой области дар. Можно идею всей своей жизни любить за то, что она моя идея, и противопоставлять ее завистливо и ревниво всем иным идеям. Можно и в ней видеть дар, данный мне Богом для моего служения вечной Его правде во время моего земного пути. Можно самую жизнь любить похотливо и жертвенно. Даже к смерти можно отнестись двояко. Можно к Богу обратить две любви — одна будет видеть в Нем некоего небесного покровителя моих или наших земных вожделений и похотей, другая — жертвенно и смиренно отдаст в Его руки свою маленькую человеческую душу. И кроме наименования — любовь, — кроме внешних обличий между этими двумя любвями нет ничего общего.

    В свете этой христианской любви каков должен быть аскетический подвиг человека, каков тот истинный аскетизм, который с неизбежностью предполагается самым наличием духовной жизни? Мера его — самоотрекающаяся любовь к Богу и человеку. А аскетизм, ставящий в центр всего свою собственную душу, спасающий ее, отгораживающий ее от мира, в пределе своем упирающийся в духовный эгоцентризм, в боязнь растратить себя, расточиться хотя бы даже и в любви, — это не есть христианский аскетизм.

    Чем можно мерить и определять пути человеческие? Каков их прообраз, первосимвол, предел? Это путь Богочеловеческий, Христов путь на земле. Слово стало плотью. Бог воплотился, родился в Вифлеемских яслях. Этого одного было бы совершенно достаточно, чтобы говорить о беспредельной, жертвенной, самоотрекающейся и самоуничижающейся любви Христовой. В этом заложено все дальнейшее. Всего Себя, все Свое Божество, все Свое Божественное естество и всю Свою Божественную Ипостась низвел Сын Человеческий под своды Вифлеемской пещеры. Нету двух Богов и двух Христов — одного, пребывающего в блаженстве, в недрах Святой Троицы, а другого — приявшего зрак раба. Единый Сын Божий, Логос, стал Человеком, умалил Себя до человечества. И дальнейший путь Его — проповедь, чудеса, пророчества, исцеления, алкание и жажда, вплоть до суда у Пилата, до крестного пути, до Голгофы, до смерти, — это путь униженного человечества Его и вместе с Ним снизошедшего к человечеству Божества.

    Какова была любовь Христова? Копила ли она что-либо? Соблюдала ли и мерила свои духовные дары? Что она пожалела, на что поскупилась? Человечество Христово было оплевано, заушено, распято, Божество Христово было воплощено целиком и до конца в этом оплеванном, заушенном, униженном и распятом человечестве Его. Крест — орудие позорной казни — стал миру символом самоотрекающейся любви. И никогда и нигде — от Вифлеема и до Голгофы, ни в беседах и притчах, ни в творимых чудесах — Христос не давал никакого повода думать, что Он не весь до конца жертвует Себя на спасение мира, что есть в Нем какой-то резерв, какая-то святая святых, которой Он пожертвовать не хочет и не должен. Свое Святая Святых, Свое Божество принес Он за грехи мира — и именно в этой полноте вся сила Его Божественной и совершенной любви. Это единственное, что мы можем вывести из всего пути Христова на земле. Но может быть, такова сила любви Божественной, потому что Бог и отдавая Себя остается Богом, то есть не растрачивает Себя, не губится в этой страшной жертвенной растрате? Человеческая же любовь не может всецело определяться законами любви Божественной, потому что по этому пути человек может опустошить себя и потерять главное — путь спасения своей души. Но тут нужно только внимание к тому, чему Он нас учил. Он говорил, что если кто хочет идти за Ним, да отвержется себя и возьмет крест свой.

    Отвержение себя — это главное, без чего нельзя идти за Ним, без чего нету христианства. Ничего не приберечь, отвергнуть не только внешние богатства, но и богатства духовные, все претворить в Христову любовь, принять ее как крест свой. И еще Он говорил — не о Себе и не о Своей совершенной любви, а о любви, которую человеческое несовершенство может вместить: «Больше любви никто не имеет, чем тот, кто душу свою полагает за други своя». Как скупо и стяжательно подставлять здесь под слово «душу» понятие «жизнь». Христос говорил именно о душе, об отдаче своего внутреннего мира, о полной и безусловной самоотдаче как о пределе долженствующей христианской любви. Тут опять-таки нет места бережению своих духовных богатств, тут отдается все.

    И ученики Его шли по Его пути. Это особенно ясно, почти парадоксально выражено у апостола Павла: «Я хотел бы быть отлученным от Христа, чтобы видеть братьев моих спасенными». Это говорил он, сказавший, что не он живет, а живет в нем Христос. Для него такое отлучение от Христа есть отлучение от жизни не только в преходящем мирском смысле слова, но от вечной и нетленной жизни будущего века.

    Этих примеров достаточно, чтобы знать, куда ведет нас христианство. Воистину тут любовь не ищет своего, даже если это свое есть спасение собственной своей души, она все от нас отнимает, всего лишает, она как бы опустошает нас. К чему она ведет? К нищете духовной. В заповедях Блаженства нам обетовано блаженство за нищету духа. Этот закон так далек от человеческого сознания, что одни стремятся в слове «дух» видеть чуть ли не позднейшую вставку и объясняют эти слова как проповедь обнищания материального, отказа от земных богатств. А другие впадают почти в изуверство, понимая под этим нищету интеллектуальную, отказ от мысли, от всякого мыслительного содержания. Как просто и ясно расшифровываются эти слова в свете других евангельских текстов. Нищий духом тот, кто полагает душу за други своя, кто в любви отдает этот дух, не скупится на свои духовные богатства.

    И тут раскрывается духовный смысл даваемого при монашеском постриге обета нестяжания. Конечно, он относится не только к нестяжанию материальному, не только к элементарному отсутствию сребролюбия. Тут речь идет о нестяжании духовном. Что противоположно ему? Какие пороки коррелятивны добродетели нестяжания? Их два, и в общежитии они часто смешиваются. Это скупость и жадность. Можно быть жадным, но одновременно с этим не скупым, а даже расточительным. И можно быть скупым, не стремясь с жадностью что-то приобретать из чужого. И то и другое одинаково неприемлемо. И если это неприемлемо в мире материальном, то еще менее приемлемо в мире духа. Нестяжание нас учит не только тому, чтобы мы не искали с жадностью пользы для своей души, но и тому, чтобы мы не скупились на нее, чтобы в любви мы все время расточали ее, чтобы мы приходили к духовной наготе и душевной опустошенности, чтобы не было у нас ничего самого святого и ценного, чего мы не были бы готовы отдать во имя Христовой любви тем, кто в этом нуждается. Духовное нестяжание есть путь юродства, безумия во Христе, противоположного мудрости века сего, есть блаженство нищих духом, есть предел любви, отдающей свою душу, есть отлучение от Христа во имя братьев своих, это есть отвержение себя. И этому нас учит подлинный христианский путь каждым словом, каждым звуком Евангелия.

    Отчего мудрость века сего не только восстает против этой заповеди Христовой, но просто не понимает ее? Оттого, что мир во все времена жил, сообразуясь с законами материальной природы, и склонен переносить эти законы и в область природы духовной. Согласно с материальными законами, надо утверждать, что если я отдал кусок хлеба, то стал беднее на кусок хлеба, и если я дал известную сумму денег, то у меня их на эту сумму стало меньше. Распространяя этот закон, мир думает: если я дал свою любовь, то на такое количество любви стал беднее, а уж если я отдал свою душу, то я окончательно разорился и нечего мне больше спасать. Но законы духовной жизни в этой области прямо противоположны законам материальным. По ним всякое отданное духовное богатство не только как неразменный рубль возвращается дающему, но нарастает и крепнет. Кто дает, тот приобретает, кто нищает, тот богатеет.

    Мы отдаем наши человеческие богатства и взамен их получаем величайшие Божественные дары. И отдающий свою человеческую душу взамен ее получает вечное блаженство, Божественный дар обладания Царствием Небесным. Как он этот дар получает? Отлучаясь от Христа, в предельном акте самоотречения и любви он отдает себя людям. Если этот акт действительно есть акт христианской любви, если это самоотречение подлинно, то в том, кому он отдает себя, он встречается с Самим Христом, в нем, в общении с ним он общается с Самим Христом, он приобретает то, от чего он отлучил себя, вновь, в любви, в подлинном Богообщении. Так тайна человекообщения становится тайной Богообщения, отданное возвращается, истекающая любовь никогда не истощает источника любви, потому что источник любви в нашем сердце есть сама Любовь — Христос. Тут идет речь не о добрых делах, не о той любви, которая мерит и вычисляет свои возможности, которая отдает проценты, а капитал бережет, — тут идет речь о подлинном истощании, о некотором подобии того, как Христос истощил Себя, воплотившись в человечестве. Мы так же должны истощать себя до конца, воплощаясь в иной человеческой душе, отдавая ей всю силу образа Божьего, заключенного в нас. И вот это, и только это, есть то, что было отвергнуто мудростью века сего как некое нарушение ее законов, это то, что сделало символ Божественной любви — Крест — для эллинов безумием, для иудеев соблазном, а для нас — единственным путем спасения. И нет и не может быть никакого сомнения, что, отдавая себя в любви другому человеку — нищему, больному, заключенному, — мы в нем встретим лицом к лицу Самого Христа. Об этом сказал Он Сам в словах о страшном суде и о том, как одних Он призовет к жизни вечной, потому что они оказывали Ему любовь в лице каждого обездоленного и несчастного, а других Он отошлет от Себя, потому что у них безлюбые сердца, потому что они не помогли Ему в лице страждущих Его братьев человеков, в которых Он являлся им.

    Если же у нас и появляются сомнения на основании нашего неудачного каждодневного опыта, то единственная причина их — это мы сами, наши безлюбые сердца, наши скупые души, наша неумелая воля, наше маловерие в Его помощь; надо действительно юродствовать во Христе, чтобы пройти этот путь до конца, — в конце его вновь и вновь встретиться с Самим Христом. В этом наше единственное, всепоглощающее христианское призвание.

    Таков, мне кажется, евангельский путь благочестия. Но было бы неправильным думать, что оно раз навсегда открыто нам в четырех Благовествованиях и пояснено в посланиях Апостольских, — оно все время раскрывается и пребывает в мире. Оно все время совершается в мире, и образ его совершения есть Евхаристия — драгоценнейшее богатство Церкви, главное ее действо в мире, Евхаристия же есть таинство самоотдающейся любви — в этом весь ее смысл, все ее символы, вся ее сила. В ней Христос вновь и вновь вольно заколается за грехи мира, вновь и вновь грехи мира возносятся Им на крест. И Он отдает Себя — Тело и Кровь Свою — на спасение мира. Отдавая Себя в снедь миру, причащая мир Телом и Кровью Своею, Христос не только спасает мир Своей жертвой, но делает каждого человека Собою, Христом, то есть приобщает его и к Своей самоотдающейся любви к миру. Он берет плоть от мира, Он обожествляет эту плоть человеческую, отдает ее во спасение мира и приобщает вновь мир к этой жертвенной плоти — и во спасение его, и в соучастие его в этой жертвенной отдаче. Вместе с Собою, в Себе, Христос приносит и мир в жертву искупления грехов, как бы требует от него этой жертвы любви как единственного пути к слиянию с ним, т.е. спасения. Он возносит и мир на крест. Он делает его соучастником и смерти, и славы Своей.

    И многозначительно звучат слова Евхаристии: «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся». Евхаристия есть в этом смысле Евангелие в действии. Это есть вечно пребывающая и вечно совершаемая жертва Христа и христов-человеков за грехи мира. Плоть мирская обожается в ней, и, обоженная, вновь сливается с плотью мирской. В этом смысле Евхаристия есть подлинное Богообщение. И не странно ли, что и в ней путь к Богообщению так тесно связан с человекообщением? Он предполагает согласие на возглас: «Возлюбим друга друга, да единомыслием исповемы». Она нуждается в плоти мира как материи таинства, она показывает нам жертву Христову как жертву за человечество, то есть как Его человекообщение, она нас делает христами, т.е. вновь и вновь повторяет великую тайну встречи Бога с человеком, вновь и вновь воплощает Бога в человеческой плоти. И она совершается во имя жертвенной любви к человеку.

    Но если в центре церковной жизни стоит эта жертвенная, самоотдающаяся любовь Евхаристии, то где ее границы, где периферии этого центра? В этом смысле можно говорить о всем христианстве как о вечно свершаемой внехрамовой литургии. Что это значит? Это значит, что не только в определенном месте, на престоле храма должна нами приноситься бескровная жертва за грехи мира, жертва самоотдающейся любви, а что весь мир в этом смысле является единым престолом единого храма, что для этой вселенской Евхаристии, подобно хлебу и вину, мы должны приносить наши сердца, чтобы они пресуществлялись в Христову любовь, чтобы Он рождался в них, чтобы они становились сердцами Богочеловеческими, и чтобы Он эти наши сердца давал в снедь миру, чтобы Он приобщал весь мир этими отданными нами сердцами, и чтобы таким образом мы были с Ним едино, чтобы заново не мы жили, но жил в нас Христос, воплотившийся в нашу плоть, вознесший нашу плоть на Голгофский крест, воскресивший ее, отдавший ее как жертву любви за грехи мира, принявший ее от нас как жертву любви к Себе. Тут действительно всячески и во всех Христос. Тут безмерность христианской любви, тут единственный путь охристовления, единственный путь, который нам открывает Евангелие.

    Что это значит в земном конкретном смысле? Как это проявить при каждой встрече с человеком, чтобы эта встреча была настоящей, подлинным Богообщением в человекообщении? Это значит каждый раз отдать Христу душу свою, чтобы Он ее принес в жертву за спасение данного человека. Это значит соединиться с этим человеком в жертве Христовой, в плоти Христовой. Таковы единственные заветы, полученные нами в Благовествовании Христовом и подтверждаемые ежедневно во время совершения Евхаристии. Таков единственный подлинный путь христианина, и в свете его все другие пути меркнут и затуманиваются. Нельзя осуждать идущих этими другими путями, условными, нежертвенными, не требующими самоотдачи, не открывающими всей тайны любви. Но и молчать о них тоже нельзя. Может быть, раньше было можно, а теперь нельзя.

    Приходят такие страшные сроки, мир так изнемогает от своих струпьев и ран, так взывает в тайниках своей души к христианству и одновременно так далек от христианства, что христианство не может, не смеет явить ему свой лик в искажении, в умалении, в застланности. Оно должно опалить его всем огнем Христовой любви, оно должно за него пойти на крест, должно воплотить в нем Самого Христа.

    И пусть, и пусть этот вечно вновь воздвигаемый крест будет новым эллинам безумием и новым иудеям соблазном — для нас он будет Божьей силой и Божьей Премудростью. Пусть мы призваны к духовной нищете, к юродству, к гонениям и поношениям — мы знаем, что это единственное призвание, данное нам Самим гонимым, поносимым, нищающим и умаляющимся Христом. И мы не только верим во обетованные блаженства, — сейчас, сию минуту, среди унылого и отчаявшегося мира, мы уже вкушаем это блаженство тогда, когда с Божьей помощью и по Божьему повелению отвергаемся себя, когда имеем силу отдавать свою душу за ближних своих, когда в любви не ищем своего.

    1937

    Источник: mgarsky-monastery.org

    • 01 Апр 2015 20:23
    • от monves
  18. Ходить пред Богом

    27 марта исполняется 24 года со дня учреждения нашей обители Введенского женского монастыря в г.Иванове. Для монастыря 24 года небольшой срок, небольшой по времени опыт монашеской жизни и у сестер. Хотя многие из насельниц 10, 15, а то и 20 лет в постриге, но, по сути, мы все еще новоначальные. К новоначальным монахиням, инокиням и послушницам адресованы слова основателя и духовника обители архимандрита Амвросия (Юрасова).

    ***

    Наши монастыри — это сад Эдемский на земле, где каждый день служба идёт, и монашествующие каждый день на службе, утром и вечером, в течение дня, и Господь наполняет их души покоем, миром. Это эдемская полнота благодати. Она ждёт каждого, кто пришёл в монастырь не жить, а спасаться.

    ***

    Те люди, которые пришли в обитель, чтобы жить, — они, как правило, чем-то недовольны: то пищей, то одеждой, то келией, то службой, — и уж всегда недовольны начальством. Ропщут они, всех осуждают… А те, которые пришли в монастырь, чтобы спасаться, — они благодарят Господа и за пищу, и за келию, и за одежду, и даже за начальство, — за всё благодарят Бога и всему радуются. И душа их наполняется миром, любовью и покоем — эдемской благодатью. Вот и преподобный Варсонофий, Оптинский старец, говорил, что самым лучшим, что ему пришлось испытать на земле (а он долго жил в миру и добился там известного мирского успеха), — самым лучшим была всё-таки монашеская жизнь.

    ***

    Есть люди, которые хотели бы себя посвятить Богу, стать воинами Христовыми. Преподобный Нил говорит, мы уходим как бы в армию, воевать против сатаны. Конечно, тут все силы ада против тех людей, которые ушли в монастырь, восстанут. Воинам Христовым приходится многое терпеть. Как бывает на войне: воина ранили, забрали в плен, связали, но и, находясь в плену, он верен своему правителю, своему царю, не предает его. И хотя мы и попадаем в какой-то грех, сатана нас связывает, мы сопротивляемся, остаемся верными Господу и взываем: «Господи, помоги, Господи, прости».

    ***

    Искушения обязательно должны быть. Если в реке движения нет, то вода в ней тухнет, зеленеет, зарастает травой, там заводятся лягушки. Вода с гор льется, водопад — она всегда свежая и очень целебная. Так было во все времена истории Церкви, во всех монастырях бывали те или иные искушения.

    Надо себя настроить так, чтобы все принимать как от руки Божьей и ничем не возмущаться. Себе чаще говорить: это Бог попустил, значит так надо, все перетрется, Господь все это покроет, все пройдет, все встанет на свое место. И смотришь — все встало на место.

    Господь сверх сил никому не попускает. Всем по силам. И надо научиться благодарить Бога за каждый день, прожитый в монастыре.

    ***

    Помыслы бывают человеческие, ангельские, и демонические. Приготовить обед, келью убрать, к сестре сходить и помочь ей, если она больная — это человеческие помыслы. Ангельские — помолиться, потерпеть ближнего, покаяться во всех грехах, не раздражаться, не обижаться, всех и вся терпеть. Особенно, если кто-то нас обидел — надо первым попросить прощения, примириться. Это очень ценно.

    И бесовские помыслы часты. Как узнать их? Пришел такой помысел — если принять его за истину, то тут же расстроишься, впадешь в уныние, в тоску или в раздражение.

    ***

    Когда человек постоянно читает молитву Иисусову, то понимает, что Господь всегда рядом с ним. Любое искушение придет — он сразу вспоминает, что это воля Божья, значит, так надо. Все, что Господь ни делает — все на пользу. Если так себя настроить, то в душе будет мир.

    ***

    Начало духовной жизни, сказано святыми отцами, — если человек увидит в своей душе бездну грехов. Видеть себя самым грешным человеком и считать себя хуже всякой твари — это нормальное состояние. Когда в тщеславии человек, в гордыне находится — это опасный путь. На себя не нужно надеяться, а только на Бога.

    ***

    Надо себя приучить всегда ходить пред Богом. Не только непрестанно молитву читать, и читать, и читать, но еще есть такая молитва — благодарность Господу. Ходить пред Богом. Бывали такие святые люди, они приходили в храм, когда только открывали его. Такой человек весь день сидел в храме. Ему говорили: «Ну что ты весь день сидишь в храме? Не молишься, а просто сидишь?» «Да, — говорит, — Он на меня смотрит, а я на Него. И больше мне ничего не надо». Такой человек Бога всегда видит перед собою.

    ***

    На протяжении жизни у любого человека бывают и падения, и восстания, и радости, и искушения, болезни всякие, порой даже операции делают, или где-то упал и разбил колено, или оглох, или зрение потерял — всех искушений не пересчитать. То же самое и в монастыре. Монастырь должен пройти это искушение. Идеальных монастырей, скорее всего, нет. Может, в древности были, когда Господь особую давал благодать, когда в египетском монастыре было до тысячи монахов, 500 из них прозорливых. Такая благодать уже людям не дается – последние времена, когда монахи спасаются скорбями, болезнями, всякого рода испытаниями и искушениями, когда бесы уныния приступают. Человек все должен пережить. Я думаю, если взять тысячу монастырей, одни и те же люди, одни и те же страсти, одни и те же бесы, одни и те же искушения.

    ***

    Чтобы монастырь был сильным, между сестрами должна быть любовь. У первых христиан была "одна" душа, так и мы должны к этому стремиться. Монастырь — это одно тело: если страдает один член, с ним страдает и все тело. Потому нельзя смотреть за другими: вот, они только едят, спят, мало молятся, а я и тружусь и молюсь. Если только подумаешь так — все твои труды ничто. Любовь превыше всего. Господь попускает падения, и через это человек познает себя, свою немощь, кается и исправляется. Если видишь, что сестра согрешает, помолись за нее и про себя подумай, что она сегодня пала, а я, может быть, завтра впаду в этот грех.

    ***

    Как спасаться монаху? Особое внимание обратить на свое поведение — поведение внутреннего человека. Одна подвижница прожила в пустыне 40 лет. День и ночь молилась, очень мало спала — по два часа, и то, сидя; постоянно поклоны, непрестанная молитва, труд. Ни с кем не разговаривала, только пребывала в молитве с Богом. И когда она вышла из пустыни, увидела одного святого старца, о котором много слышала. Старец спросил: "Где же ты, дорогая, была"? — "Я сорок лет была в пустыне, совершала подвиги и подвиги большие: раз в неделю вкушала пищу, непрестанно пребывала в молитве". И старец спрашивает ее: "А если тебя оскорбит ближний? Обидит? Отругает? Ты это примешь с радостью, как благоухание"? — "Нет, отче". — "Тогда все твои труды прошли впустую".


    Источник: diakonissa.blogspot.ru

    • 29 Мар 2015 19:39
    • от monves
  19. Подвиг терпения скорбей выше вериг и власяниц

    Беседы архимандрита Нила (Кастальского), записанные монахиней Антониной (Яковлевой)

    17 марта насельницы московского Зачатьевского ставропигиального монастыря молитвенно поминают монахиню Антонину (Яковлеву) (1869–1969), старицу высокого духовного устроения, прожившую долгую подвижническую жизнь, полную испытаний и скорбей. Монахиня Антонина была одной из последних Зачатьевских сестер, после закрытия обители нашедших приют в Обыденском храме на Остоженке, где их окормлял протоиерей Александр Егоров. Сильная духом старица стала духовной наставницей и оказывала поддержку не только небольшой общинке сестер-монахинь, но и многим мирянам, прихожанам Обыденского храма. В монастыре она продолжительное время несла ответственное послушание заведующей просфорней, это же послушание она продолжила и в годы безбожного лихолетья, в своем домике испекая просфоры для Обыденского храма. Немало сил матушка Антонина посвятила уходу за осиротевшими сыновьями протоиерея Михаила Ивановского, монастырского духовника, служившего в обители с 1903 года и арестованного в 1930 году. Матушка была для детей «нянечкой» и доброй утешительницей, и они относились к ней с благодарностью и любовью. За свою самоотверженную жизнь и духовный опыт матушка Антонина почиталась и духовенством, и монашествующими, и прихожанами Обыденского храма.

    Зачатьевский монастырь, почитая память монахини Антонины, в 2012 и в 2014 годах издал книгу «Учись побеждать страсти…» Жизнеописание монахини Зачатьевского монастыря Антонины (Яковлевой).

    На протяжении многих лет монахиня Антонина была духовным чадом известного калужского старца архимандрита Нила (Кастальского)[1], пользовалась его духовными советами и обращалась к нему за разрешением своих недоумений. Беседы с благодатным батюшкой она прилежно записывала, и эти записи сохранились.

    В память о замечательной подвижнице мы публикуем некоторые из бесед архимандрита Нила с монахиней Антониной. Монашествующие, особенно новоначальные, а также все, кто внимательно относится к духовной стороне своей жизни, почерпнут из этих бесед немало полезного.



    Келейная беседа с дорогим батюшкой 8 июля 1905 года[2]

    – Батюшка, плохо живу, страха Божьего нет во мне.

    – Оплошали вы немного, страх Божий отошел, а за ним отошло и внимание, и попалась в осуждение. Правду ты говоришь, что уже согрешила внутренно, опять укорила, назвала не по-монашески, сразу не исправишься, поскорее кайтесь и вымолите себе прощение у Господа.

    – Да Вы-то меня простите.

    – Бог простит. Внутреннее же осуждение не словом только совершается, но и внутренним движением сердца. Оно уже есть, коль скоро неблаговолительно о ком помыслит душа, совесть заговорит, что согрешила, что же делать, прорвалось, впредь остерегайтеся. Всегда себя так проверяй. Называешь себя худшею всех – слава Богу, если это не один язык говорит. Но если какая сестра придет и разбранит тебя, да еще понапрасну, что с вами будет? Если в душе почувствуете, что этого мало, удесятерить следует, это будет значить, что вы и в чувстве грешница; а если не будет сего в сердце, – значит полно чувства праведности: тщеславие, думаешь, прошло – нет, оно не прошло, а только спряталось на время. Не думайте так скоро отделаться от этой госпожи – всюду за вами по пятам будет идти и жужжать в уши, что хорошо все, исправно, а на деле не так. <…>

    Келейная беседа 15 июля 1906 года

    – <…> Остерегайтесь учить или замечания делать [той], которая в два раза старше вас, на что это похоже? Вот плод самомнения, а вы того не замечаете. Надобно поправить это дело. Когда увидитесь – непременно извинитесь, попроси прощения. Мне думается, что у вас поминутно происходит в душе суд и решение над другими. Так присмотритесь хорошенько; если это изредко, и то отсюда немалая беда, трубление пред собою и осуждение других. Вот злая тройка, которая мчит в пагубу; надо распрячь и сбыть этих ярых коней, тогда-то выйдет: тише едешь – дальше будешь. Смотрите, пожалуйста, за собой. Пиши чаще, каждый малый проступок, чтобы он был мне известен, – скорее наладишь. Хорошо было бы, если бы кто-нибудь бранил тебя: радуйтесь, когда сие будет. Дурно, когда кругом похваляют, а правды никто не скажет. Долго ли запутаться? Поневоле станешь считать себя святой и начнешь читать наставления всем. Вот м[ать] к[азначея] хорошо делает, что нет-нет да и пристукнет, а тебе на пользу. Матушку игумению любите и почитайте, и казначею, и всякую власть монастырскую – они от Бога поставлены, хоть чрез людей. Всех надо слушать и всех сестер ставить куда выше себя. Вы так на них смотрите, что они ходят по горе, а ты внизу, низко-низко и, если душа станет какую сестру видеть ниже себя, крепко укори себя и поспеши у Господа испросить прощения. Злей всех возношение, тщеславие, осуждение – это адский дым и смрад. Приучай себя к тому, чтобы больше радоваться, когда с вами презрительно обходятся, укоряют или даже обижают, нежели когда ласкают и приветствуют. В этом самый надежный путь к смирению. Мне бы хотелось, чтобы мое чадо любимое усвоило все добродетели, чтобы не напрасна была наша беседа.

    Беседа келейная 1907 года

    – Ну, чадо, как наша духовная жизнь, улучшается или нет?

    – Что сказать мне о себе, увы, ленивой, нерадивой, как ни посмотрю на все свои дела и мысли, истинно не нахожу ничего порядочного, одно воззвание: Боже, милостив буди мне грешнице! Нет у меня совершенного спокойствия, все чего-то желаю и сама не разберусь в себе.

    – Знаешь, чадо, справедливое замечание св[ятых] отцов: совершенное спокойствие для человека лишь тогда, когда в сердце нет никого, кроме Единого Бога.

    – Дорогой батюшка, не могу я приложить к себе этого правила: быть равнодушной к тем лицам, которым я много обязана их возрождением меня к духовной жизни. Я душевно их люблю, и как [можно] не чувствовать благодарности к таковым людям? Эти два существа, слившись воедино, живут в душе моей, хотя я паче всего стремлюсь к Богу. Думаю, что это непогрешительно.

    – Оно непогрешительно с тем, [у кого] все по Богу, а не по страсти, даже похвально, но у вас есть излишнее беспокойство. Я советую более всего устремлять мысли к вечности, но это не препятствует стремиться и желать поскорее переселиться в нее в надежде на помилование. <…> Да, чадо, справедливо, что мы сами собой не можем оправдаться никакими подвигами без Господа, чрез страдания Иисуса Христа и Его Пречистою Плотию и Кровию мы спасены.

    Беседа у старца в келье, без даты

    Вхожу в келью в третий раз моего приезда в Калугу. Это наступил уже третий год моего знакомства с дорогим батюшкой. Очень был рад, едва ли родной отец меня встретил [бы] так, как батюшка. Он знал из моих писем, сколько у меня разных скорбей и приключений, и в каждом письме повторялось: «Когда-то я дождусь того времени, что приеду к Вам и сложу к Вашим св[ятым] стопам свое тяжкое бремя, которое давит мою душу…» Встала я на колени перед старцем, он ласково и полный любви оте­ческой взглянул на меня и с улыбочкой сказал:

    – Ну, чадо, Господь привел опять тебя видеть. С нетерпением я ожидал твоего приезда. Расскажи все твое житие-бытие, как ты там поживаешь со своими сотрудницами по послушанию? Налаживается ли жизнь духовная?

    – Простите, дорогой батюшка, очень трудно себя приучить, столько у меня внутри самолюбия, гордости, обиды. Я до сих пор считала себя настоящим человеком, у меня все шло своим чередом. Я чувствовала себя свободной и совесть меня не мучила, и никогда я себя ни в чем не замечала несправедливой, взыскивала, приказывала и наказывала, бранила, укоряла, осмеивала, и совесть меня не мучила, но теперь у меня идет [все] наоборот: за каждое обидное слово, или [когда] кого побраню, я страдаю и мучусь душой, пока они со мной не смирятся. Некоторые упорные долго не просят прощения, а я страдаю. Не знаю, батюшка, справедливо я поступаю или нет. Вот однажды я сильно отбранила двух сестер, [которые] небрежно исполняли послушание, много попортили дела, я взыскала и накричала на них, [а] они хотя и виноваты, но мне тоже наговорили разных колкостей. Была суббота, я собираюсь идти в церковь, но на душе очень тяжело, что они не просили прощения. Вспомнила я Ваши слова, что идти навстречу с примирением надо самой, я в церковь не могу так пойти – поднялась у меня буря внутри: «Не ходи, ты права. Иначе ты дашь им повод, они осмеют тебя и в дальнейшем они не будут повиноваться». Хотя трудно мне было, но все же пошла к ним в келью, отворила дверь и говорю: «Сестры, простите меня, Бога ради, я вас оскорбила». Они в ту же минуту бросились мне обе в ноги и начали извиняться. Но я еще не имею смирения (у меня от самолюбия подступили к горлу слезы), я не могла им слова сказать, но когда вернулась в свою келью, я первый раз в жизни испытала мир душевный и на деле я познала благодатное достоинство примирения.

    – Хорошо ты, чадо, так поступила, осилила ты врага своим примирением, всегда ты старайся так поступать. Каждое доброе дело – оно делается с большими трудностями, а потом и самой приятно. Пускай и посмеются над тобой, кто не понимает духовной жизни.

    – Дорогой отец! Я сама до сих пор, пока Вас не знала, я думала, что я живу так, как следует, но когда Вы мне все объяснили – и как нужно над собой работать, и проверять каждое дело и слово, движение сердца, ничего не скрывать, все описывать Вам или духовному отцу… Как мне трудно было привыкать к такой перемене! Вы меня снова возродили!

    Без даты

    – <…> Так, чадо, люби Бога паче всего земного.

    – Я люблю Бога, но не такой крепкой любовью, как Вы говорите: я чувствую, что у меня разделяется любовь, я ни одной минуты не пропускаю, чтобы не думать о Вас, как Вы здоровы, трудно Вам, мало отдыху, народ беспокоит, пища не такая, какой Вы должны бы себя подкрепить, или давно не вижу. Душа рвется к Вам потолковать про жизненные неурядицы, или боязнь за самую драгоценную Вашу жизнь. Неужели это вред души или уменьшается любовь к Богу?

    – Если ты утвердишь свое сердце в едином Боге, тогда и обо мне не будешь чрезмерно печалиться, а все предашь воле Божией, тогда за твою преданность и мне Господь окажет милость. Молитвы друг за друга – они так полезны! Иногда сам удивляюсь, что в моих немощах совершается сила Божия, значит, молитвы искренно преданных чад духовных мне помогают. Так, чадо, думы и заботы о мне растворяй молитвенным признанием преданности воле Божией, и они не будут во вред, а более утвердимся в святой любви, и в молитве друг [за] друга, как апостол пишет: молитеся друг за друга, яко да исцелеете [Иак. 5:16].

    – Да, я верю, родной отец, что Ваши св[ятые] молитвы мне так в моей жизни помогают! Когда у меня случаются скорби или недоумения и разные испытания, я беру перо в руки, начинаю Вам все описывать, и в ту же минуту я чувствую облегчение. А уже когда от Вас ответ получу, то все скорби и испытания исчезают и жизнь снова оживляется, и я готова все терпеть, и люди те, которые мне столько представили неприятного, становятся дорогими благодетелями, и с удовольствием сделаешь добро и пойдешь им навстречу с примирением.

    – Да, дорогое мое чадо, по вере и тебе дает Сам Бог облегчения и мир душевный; кто стремится исполнять волю старца своего, тот всегда будет беспечален. Держись сего послушания и будешь иметь мир в душе. <…>

    Без даты. До осени 1909 года

    Когда был батюшка о[тец] Нил в Москве и был у меня. Сидим за чаем, вдруг батюшка меня спрашивает: «Что же ты, чадо мое, ничего мне не говоришь, что тебе в мантию постригаться?». Я испугалась, не знаю, что и ответить, что я никогда не собиралась принять большой постриг, ужасно боялась, да и говорю: «Что Вы, дорогой батюшка, я никогда не намерена принять пострижение, [поскольку], по нерадению своему не могу быть хорошей, смиренной монахиней, и слышала от монахинь, что нерадивый монах не узрит славы Божией. Эта мысль меня не допускает быть монахиней, лучше буду последней послушницей».

    – А я тебе скажу вот что, чадо мое: сама не домогайся какими-нибудь происками получить мантию – она тогда будет тяжела, а если мать игумения назначит, то нет тебе моего благословения отказаться. Мантия есть образ смирения. Если ты в мантии, то не нужно гордиться, гордость всем вредит. А смирение во всем нужно. Так, чадо мое милое, если будет на то воля Божия, желаю тебе быть монахиней, но не гордиться ей [мантией], а паче смиряться: когда пойдешь в мантии – посмотри на нее, сколько она тащится по земле, и вспоминай свои грехи – такая же вереница грехов у меня, какой длинный хвост у мантии. Будь самой последней монахиней, монах есть исполнитель всех заповедей, а кому же они предписаны не исполнять? Так, чадо, желаю тебе принять мантию, как залог вечного спасения. Имей смирение, и в руках спасение будет.

    Без даты. Конец 1910 года

    – Вот, чадо, год прошел, как ты приняла мантию. Как ты, не раскаиваешься? Я потому спросил тебя, что ты особенно боялась.

    – Нет, родной мой отец, раскаиваться я не раскаиваюсь, но перемену чувствую. Целый год я так себя чувствовала легко, в сердце какая-то особенная теплота. И радость, наивность детская и любовь ко всем особенная, но теперь я такого чувства и теплоты не ощущаю и нередко задумываюсь, что, наверное, я стала жить не по-монашески. Иногда начинаю малодушничать и унывать.

    – Нет, чадо, я тебе и писал и опять скажу, что [не] надейся на сердечную теплоту и на духовную радость – все непрочно, а всегда будь готова следовать воле Божией. Нравится ли то нам, или нет, ты только не покидай Господа, а Он никогда не покинет тебя. Аще и мать забудет дитя свое, – говорит Он, – Аз не забуду тебя [ср.: Ис. 49:15]. А чем больше кто скорбей здесь несет, тем легче тому войти в то вечное Царствование. Малодушие и уныние неизбежно для тебя. Потому что никаких вольных скорбей не несешь, а ведь в Царство Небесное ничто скверное не внидет. Вот и очищает тебя Милосердный Господь унынием и поношением. Монах должен поношение пить как воду. Господь привлекает малодушных, посылая им утешение. Затем Он отнимает его и смотрит на тебя: кто ты – верная раба Его или лукавая, которая любит Господина только тогда, когда Он ее утешает? Вот ты тогда-то покажи искреннюю любовь неподкупной невесты Его. Но и это пройдет, и опять блеснет луч утешения. Но горе тебе, если ты вознесешься – враг видит, откуда ты получаешь, и старается отбить тебя от пастыря… Держись, а главное – смиряйся. Лишь потеряешь смирение и самоукорение, тогда прощай. Об том нечего скорбеть, что приходится и побранить и наказать – послушание твое такое. Только гнева не держи в сердце, а чем можешь – утешай, а кто будет упорничать, не уступать, оставь этого человека, уйди, если можно, пока гнев пройдет. И сказано: смятохся и не глаголах [Пс. 76:5]. Лучше пускай называют святошей и ханжой.

    – А самолюбие-то кипит внутри…

    – Внутри-то пускай кипит, да наружу-то [чтоб] не выходило. Много труда нужно, чтобы и внутри не кипело. Я когда был в Оптине, вот меня отбранил один брат ни за что, мне так стало обидно, я и пошел к старцу о[тцу] Амвросию и говорю ему: «Вот, батюшка, как меня оскорбил такой-то брат», – и жду, что старец его обвинит. А вышло дело не так. «А ты просил у него прощение?» – говорит старец. – «Нет, батюшка». – «Так поди и проси у него прощение». – «Да я же ни в чем не виноват…» – «Иди». А самолюбие-то, как у тебя, кипит во все поры. Отворил келью – бух ему в ноги, а он – мне, и сразу у него вид изменился, вместо гнева появилась братская любовь, – и старец в ладоши похлопал. – Наше взяло, врага победили! Так-то, милое чадо, хорошее и полезное – все трудом достается. Живи проще, имей смирение, считай себя хуже всех, нигде не выделяйся, а скорей назад пяться. <…>

    Беседа духовная [1913 года 27 августа]

    – <…> Батюшка, я желаю спастись, да живу плохо.

    – Да ты и не погибла, благодари милосердие Божие, как ты сейчас живешь, задняя забывши, впредь простираяйся.

    – До чего, батюшка, я прямо на себя удивляюсь, что так живу: нерадива, нисколько не успеваю в духовной жизни.

    – Да так и нужно, чтобы не замечать. Плохое дело, когда будешь видеть, что живешь хорошо. Старайся по силе возможности поститься, молиться, никого не осуждать. Храни уста от празднословия, ни с кем не спорь, не настаивай на своем, старайся всем уступать, не делать зла ближним, прощай всех, кто будет просить прощение, не мучай их медлением, каждому очень тяжело, когда просят прощение, [а] их не прощают. Имей смирение, без оного нет спасения. Всегда нужно себя считать хуже всех, никогда не возносись в мыслях, [если] когда-либо сделаешь и доброе дело. А всегда говори: не нам Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу [Пс. 113:9], а мне стыдение. И потом исполняй заповеди. <…> В Евангелии – Нагорная проповедь о блаженствах. Все будешь исполнять и с Божией помощию спасешь свою душу. Принуждай себя, чтобы всех любить, и тех, кто о нас с тобою и плохо говорит, возьми, да в чем-нибудь их поблагодари, эти люди нам дороги.

    – В нашем спасении, батюшка, очень обидно, когда слышишь, [как] неправду говорят.

    – А почему обидно? Потому, что в нас самолюбия еще много. Не будь его, мы бы радовались, когда [бы] нас поносили. И сказано: блажени есте, егда поносят вас, яко тех есть Царствие Небесное [ср.: Мф. 5:10–11].

    Без даты

    – Е., она, как видится, большая тебе помога в духовной жизни, только то не похвалю, что в церкви она тебя бранит: в храме не место празднословию, а [место] молитвы. Хорошо ты поступила, что с ней не стала говорить, и на следующий раз так поступай. Хотя и трудно, и стыдно против других выслушивать укоризны, зато для души спасительно и полезно, что нашу внутренность чистят. И потом до кельи провожала – все бранила, даже ты из терпения вышла, хотела отомстить горячей водичкой. Благодарение Господу, что ты удержалась от такого поступка. Совсем не по-монашески. Монашеский путь все терпит. Уступать, молиться за таких людей, они сами не сознают, что с ними вражьи искушения. А случается с нами за невнимание. Она, наверное, уверена, что поступает справедливо.

    – Да когда же все кончится?! Ей будешь уступать – она никогда не оставит, все будет беспокоить.

    – Нет, чадо, отстанет, как приучит тебя к терпению, к смирению, будешь принимать и укоризну, и похвалу одинаково. Сама же говоришь, как прочитала у Симеона Нового Богослова, что один [инок] на три года нанял [брата], чтобы его бранил, и сознала сама, что к тебе милость Божия, [что] задаром тебя бранят. Всегда и прибегай в таких случаях к святым книгам, они научат, как поступать. Да, милое чадо, не легко усовершенствоваться в монашеской жизни. Во внешней поскорее можно наладить, но что касается внутри себя наладить, сделаться настоящим монахом,– [требуются] многие годы и всегдашнее к себе внимание. Ежедневное испытание и непременная поверка духовному отцу – как хорошего, так и плохого. Ему виднее, что усвоить и от чего уклониться. <…>

    – Чадо, как с тебя строго взыскать? У тебя послушание трудное и народное [многолюдное] и вижу, что у тебя есть стремление на лучшее, только почаще приступай к исповеди, да как можно люби своих подчиненных, старайся чем-нибудь утешить и за обидой не гоняйся, если и случится и нагрубят, поскорее их прости. Я, когда был в Оптиной пустыни, поначалу проходил послушания на кухне, а потом в просфорне, и вот меня невзлюбил старшой просфорник. Я все смирялся и молчал; бывало, всем даст по просфорке, а мне нет, так мне обидно, а после я узнал, что он меня боялся, чтобы я его место не занял, так он старался, чтобы меня поскорее выпроводить. Вот ни за что, с моей стороны [повода] не было, а терпеть мне много пришлось. Как-то ты мне тоже рассказывала, что терпела от своей старшой, а после – подумай сама: как тебе, так и мне все на пользу. Когда случается в жизни скорбное, в то время только видишь нападки, [оттого] и обида. Только по времени усмотришь, что на великую пользу. <…>

    Без даты

    – <…> скажи мне, чадочка, как ты тут поживаешь, все у тебя благополучно? Из писем вижу, что все идет чередом. Будешь смиряться, уступать всем – и все будет хорошо.

    – Не похвалюсь, дорогой батюшка. Вот недавно меня очень оскорбила одна монахиня, так мне было обидно, я хотя и смолчала, но ужасно гневалась в душе. Простите меня, Бога ради.

    – Чадо, при гневе ты даешь место диаволу, как серчание признаешь справедливым, в тот же момент враг входит в душу и начинает влагать мысль за мыслью, одна другой раздражительнее, и начинаешь гореть в гневе, как в пламени. Это адский пламень, а ты думаешь, что горишь от ревности по правде, тогда как во гневе никогда правды не бывает. Это своего рода прелесть в гневе, а кто подавляет тотчас гнев, тот рассеивает сию прелесть, а врага отражает, так же как в сердцах сильно ударяет кого в грудь.

    – На днях мне пришлось много говорить в храме, не могу себя приучить, чтобы никогда не говорить, а после скорблю.

    – В церкви стой, как Ангел – ни с кем не разговаривай и не оглядывайся, потому что церковь есть земное небо. Идя из церкви, читай «Богородице Дево, радуйся…» и ни с кем не говори, а то будешь подобна сосуду, который был полон, да дорогой расплескался. А когда говеешь, тогда особенно прилежно читай молитву Иисусову. Когда идешь приобщаться, то в эту обедню особенно смотри за собой, ни с кем не говори и никуда не обращай своих помыслов. Иди к Чаше с спокойной душой, призывая молитвы своего духовного отца. Бойся в храме смутить чью-нибудь душу. Ты идешь просить милости у Бога и в Его же храме оскорбляешь своего ближнего. Если, придя к человеку что-нибудь просить, станешь вертеться и смеяться, то он не поймет тебя и оскорбится, тем более нужно приходить с благоговением к Господу. Так-то, чадочка, запомни, что тебе советую усвоить. Я более желаю тебе спасения, чем себе. <…>

    Беседа 8 января 1914 года

    – Как ты поживаешь, мое чадо? Никто не обижает тебя?

    – Нет, дорогой батюшка, мне больше приходится обижать, и тут же сама страдаешь.

    – Это хорошо, что себя наказываешь, тогда Господь не накажет. Всегда смотри за движением сердца и приветы и огорчения принимай, как от руки Божией. Когда приходит из-за отказов или презрения недоброе движение в сердце, тут же исповедуйтесь Господу внутренне и браните себя и укоряйте до тех пор, пока из сердца выгоните чувство недовольства и поместите противоположное чувство: что так надо, что не того еще стою, и возблагодарите Господа за сей случай, посланный к вашему очищению. Занозы в сердце никогда не оставляй, она отгонит молитву и покой и много мрака поселит в душе. На первых порах осуди себя и прогони недоброе расположение. Учись побеждать страсти, а не быть ими побежденной. Как Господь сказал: побеждающему дам венец живота [см.: Откр. 2:10].

    – Как мне хочется, дорогой батюшка, чтобы у меня в сердце не было презрения ни к кому, всем желать добра, сострадать в горе [и] скорбях.

    – Для этого нужно очищение сердца, чтобы там не было мусора, гордости, тщеславия, презрения, злобы на тех, кто нам причинит неприятности. А что нужно для очищения сердца? Нужны труды, скорби, частые слезы, непрестанные молитвы, внутреннее во всем воздержание, чтение Слова Божия, но главное – частое покаяние и причащение Св[ятых] Христовых Таин. И ежедневное самоиспытание, и не делать ничего по своей воле без благословения. <…>

    Без даты

    – <…> Как ты поживаешь?

    – Да плохо. Я смущаюсь, когда страсти во мне восстают и чувство против моего желания. Нелюбовь к сестрам, гордость в мыслях, досада на всех, вокруг видишь – все одна несправедливость, лесть, злоба, лукавое отношение – так сделается тяжело, а враг все более вооружает на всех.

    – Не надо смущаться, когда в нас страсти восстают – нужно себя укорять, что много в нас неисправности, и старайся с Божией помощью в себе все подавлять, не давать ходу им наружу, не приходить в гнев, стараться в тот момент не оскорбить даже видом кого, и тогда страсти послужат нам не на вред, а на пользу и научат нас смирению и терпению.

    – Случается, придет какая сестра, я ее приму сухо.

    – Как один старец жил 50 лет в пустыне, и то не мог равно всех принимать. И пришли два брата и спросили: «Отче, если к тебе придут два – один тебя любит и расположен, а другой иногда злословил и укорял; равно ли их примешь?» – «Нет, одного по любви, а другого по заповеди, сказано: любите враги ваша [Мф. 5:44]». И ты принимай по заповеди, когда не достает любви. Не смущайся, и во святых есть страсти, только они боролись с ними. Только два были, которые совсем победили страсти: Ефрем Сирин и Симеон Х[риста] р[ади] юродивый.

    9 января 1914 года, за полтора месяца до его кончины

    Я смущалась холодности в молитве. Спросила я, почему иногда леность, нечувствие, рассеянность в труде. На молитве никак не можешь сосредоточиться, вникнуть в слова, усвоить умом и сердцем. Точно кто их вырывает.

    – Это находит «столбняк», [как] называют св[ятые] отцы.

    Спросила я, как его преодолеть.

    – Нужно смириться, нужно, как мытарь смирился, несмотря [на то], что вошел в храм с грузом грехов. Как же смириться? Так сказать: «Поделом вору мука!» и за нерадение просить у Бога помощи: «Господи, Ты видишь мою немощь, я стою пред Тобою, как чурка, мне и хочется плакать за свои грехи, молиться, но своими силами я не могу ничего сделать. Помоги мне, немощной, согрей мое холодное сердце!» И Господь, видя твой труд и смирение, понуждение себя к молитве, воспламенит, согреет и твое сердце и [все] пойдет опять своим чередом. А смущаться этим не надо, а трудиться и понуждать себя к молитве нужно. Господь подаст молитву молящемуся. У Господа чего будешь просить, Он милостив и подаст. Проси молитву – молитву даст, проси смирения – смирение даст, терпения – терпение даст. А главное – Господь очистил бы наше сердце, на это да будет Его святая воля, когда Ему угодно. Опять повторю то, что нам нужно трудиться.

    Без даты

    Спросила я о келейных правилах. <…> когда за упущением время правила остаются неисполнены, я смущаюсь.

    – Не надо смущаться, укори себя, а на другой день постарайся исполнить не то, что опустила, а что надлежит дню,– дорогой батюшка обеими ручками погладил меня по головке.– Да, чадо мое, не упирайся на внешние правила, как на твердый жезл, они мало дают пользы без смирения. Держись обеими руками за смирение, при смирении пойдет как по маслу монашеская жизнь, и [когда] опущение будет – не будешь смущаться. С нас Господь не взыщет за опущение внешних правил, а взыщет за оставление совсем правил. Иногда так бывает: сегодня не исполнил, и завтра, и третий день, да и скажешь: что ж делать, время нет – совсем и оставишь. Вот за это Господь и взыщет.

    – Батюшка, а Вы с меня построже взыскивайте за нерадение.

    – Чадочка, с тебя нельзя взыскивать, у тебя трудное послушание. Когда будет опущение, смирись, укори себя и Господь вменит тебе в правило, а главное – берегись осуждения, не говори ни про кого плохо, хотя и верно знаешь.

    – Дорогой батюшка, теперь как кто пришел, то начинается беседа, что люди не так живут, все хуже нас. Уклониться неудобно и говорить нежелательно, как поступить не знаешь.

    – Лучше молчи, а спросят, что молчишь, тогда скажи: «Да не знаю что сказать, сама во всем неисправна, совесть воспрещает разбирать чужие дела». В каждой беседе с людьми надо ограждать себя страхом Божиим и памятью о смерти, за каждое праздное слово дадим ответ в день судный. Так, Антониночка, чадо мое, бойся сего. <…>

    Последние минуты у батюшки в келье

    <…>

    – Желаю тебе, милое чадо, здоровья, трудиться для своей святой обители во славу Божию, старайся иметь смирение, незлобие, всех любить и прощать, кто тебя обидит, никого не осуждать, всем уступать, более безмолвствовать. Внимай себе, чадо мое, старайся быть всегда в Боге, всегда считай себя виноватой, хотя и не виновата,– таких Господь любит и пошлет Свою благодать. Старайся очищать свое сердце, проверять каждый день, старайся чаще очищать свою совесть исповедью духовному отцу. Я тобой утешаюсь, желаю тебе так жить, как сейчас живешь. Держись, милое чадо, обеими руками за смирение, я сам всю жизнь держусь сего правила.

    – Помолись за меня, дорогой отец, все усвоить Ваши слова.

    – Молюсь, молюсь всегда за тебя. <…>

    О посте

    – Батюшка, мне бы хотелось бы в среду и пяток не кушать.

    – Бог благословит.

    – А прочие дни как?

    – Понедельник – постное, остальные – что положено уставом, большего поста не надо, умеренность всегда держи. Бог нигде не сказал: аще постницы, то Мои ученицы, но: аще любовь имате между собою [ср.: Ин. 13:35]. И диавол никогда не ест и не спит, но все он, диавол, без любви и смирения. От одного поста и бдения из человека сделаешься, пожалуй, бесом.

    – Батюшка, я пострижение приняла, а власяницы не ношу. Грешно.

    – Вместо власяницы терпи скорби с любовью, не ропщи. Как один монах в Оптине часто приходил к кузнецу – монастырскому послушнику, и, не сказав старцу, неотступно убеждал его сковать ему втайне вериги, чтобы этим удручать тело для спасения души. Кузнец скрытно от брата сказал настоятелю. Настоятель сказал: «Когда придет опять просить вериг, то ударь его в щеку, если он со смирением перенесет – скуй ему вериги, а если осердится, то обличи его, говоря: научись прежде переносить обиды, тогда носи и вериги». Так и сделал кузнец, [а брат тот] не только осердился, но даже отомстил за себя. Подвиг терпения скорбей, обид и поношений выше всяких вериг и власяниц. Ибо Иисус Христос не дал нам заповеди о веригах и власяницах, но переносить обиды и любить обидящих, и молиться о них, и почитать их своими благодетелями. Вот, милое чадо, не скорби, что у нас нет на теле власяницы, только не унывай духом от внутренних скорбей – они нас доведут до вечного блаженства.

    Без даты

    – Батюшка, а что нужно, чтобы сердце было чистое? А то я чувствую, что у меня много в нем мусору.

    – Для очищения сердца нужны великие труды и скорби, частые слезы, непрестанная молитва внутренняя, частое покаяние и Причащение Пречистых Таин и ежедневное самоиспытание: размышление о том, сколь чистым человек сотворен вначале.

    – Нет, батюшка, это для меня не применимо.

    – Почему?

    – Послушание многолюдное, а что Вы сказали – для этого нужно самоуглубление.

    – Да, оно отчасти так, но на народе скорее можно замечать неправильное движение сердца. Например, раздражилась на какую сестру, что не так она сделала, сейчас укори себя и проси у Бога внутренне прощение. Или станешь заставлять сделать какое дело, а она не станет делать, у тебя сейчас вспыхнет гнев на нее, ты готова кричать, наказать. Правда, чадо?

    – Правда, дорогой батюшка. В день сколько раз случается.

    – А когда будешь стремиться очищать свое сердце, то меньше будешь взыскивать с подчиненных за их проступки, и когда взыщешь, и то не будешь извинять себя, а будешь в них каяться, а со временем и замечания будешь делать с любовию, а не с гневом. Никакое нам с тобой послушание не помешает идти путем спасения. Сестрицы скорее помогут вычистить мусор, чем одна. На народе всякая соринка выплывает наружу. У одной, пожалуй, начнутся обольстительные привидения, только не от Бога, а вражье. Может каждый поверить, что [они] от благодати, а потом кто и скажет оскорбительное слово, уж ты не перенесешь его со смирением, потому что в тебе останутся в сердце самомнение и гордость, только она притаится до времени.

    Вечером у батюшки в келье

    – Дорогой отец, после Вас ни одному старцу не буду так предана, буду жить одна и ни с кем ни слова.

    – Что же, ты себя совершенной видишь? – улыбнулся и говорит: – Думаю, что у тебя это сорвалось с языка, потому что ты не испытываешь: все получаешь, что тебе нужно в твоих недоумениях. Но когда останешься одна – придут смутительные помыслы по разным обстоятельствам жизни монастырской. Ведь они душу твою изгложат, пока не переговорите о них с кем-нибудь. А страстные помыслы придут: самовозношения, презорства, осуждения, недовольства, серчания, подозрения и другие. Что вы будете с ними делать? Их надо сказать кому-нибудь, либо иначе они засядут внутри и будут там расти и стареть. Нет, нет, я тебя не благословляю, тогда все дело духовное попортишь. Отдай себя тогда в ближайшее руководство отцу духовному – у тебя есть – и пересматривай всякий шаг свой и всякое дело свое келейное. <…>

    В минуты малодушия

    – Боже, заступник мой еси, Бог мой, милость моя. Помоги, помоги в час уныния моего. Что же принесу Тебе, Боже мой? Приношу Тебе, Господи, что имею: все грехи настоящие и прошедшие и будущие: окропи мя иссопом Крови Твоей. Многомилосердный и Человеколюбивый, Творче, Отче и Спасителю мой. Если же, как Ты Сам лучше знаешь, я слабо верую, утверди мя в вере. Помози моему неверию, я Твоя, а Ты мой, делай что хочешь со мною.


    [1] Нил (Кастальский), архимандрит (1839–1914).

    В миру Никифор Кастальский. С 1870 г. насельник Оптиной пустыни. В 1874 г. пострижен в монахи, с 1890 г. – иеромонах. В 1891 г. перешел в Калужский Лаврентьевский монастырь. С 1895 г. духовник братии Лаврентьевского монастыря и сестер Калужского Казанского монастыря. В 1903 г. назначен на должность наместника Калужских Лаврентьевского и Крестовского монастырей. В 1906 г. возведен в сан архимандрита. Скончался в Калуге.

    [2] Текст в авторской редакции.


    Источник: monasterium.ru

    • 18 Мар 2015 15:22
    • от monves
  20. Исправь сначала самого себя

    — Расскажите, пожалуйста, каким был ваш путь в монастырь?

    — Это большая история, и мой рассказ займет слишком много времени. Коротко можно сказать, что Господь приготавливает каждому человеку свой путь к Себе. Это мы думаем, что мы ищем Бога, а на самом деле это Он ищет нас и, к счастью, всегда находит. Моя встреча с Богом состоялась, благодаря участию старца Ефрема Аризонского.

    — Известно, что ваша келья считается одной из лучших иконописных мастерских на Афоне. Творчество помогает в монашеской жизни?

    — Всякое рукоделие помогает и, конечно же, иконопись. Особенно для новоначального важна внешняя сторона жизни — та обстановка, в которой он находится. Старец Паисий говорил, что новоначальный хочет иметь собственную икону, лампаду, часовенку. А о себе добавлял, что ему все это не важно. Он говорил: «Если меня поставить даже под прожектором, я смогу помолиться». Так же с рукоделием. Если новоначальный плетет четки или пишет иконы и это ему помогает в молитве, то пусть занимается рукоделием. Но важно, чтобы все делалось по послушанию. Когда я пошел в монахи, взял с собой краски и кисточки, потому что с малых лет рисовал. Старец, увидев все это, улыбнулся и велел отложить краски до тех пор, пока сам не скажет мне. И я ждал шестнадцать лет.

    — Как сделать, чтобы послушники были послушными?

    — С этой проблемой сталкиваются все старцы и старицы. Благословение Божие для меня, что первым послушником я имею большого подвижника — монаха Евгения. Очень важно, чтобы были хорошие помощники, которые служат примером для других.

    — Почему послушание духовнику, игумену, игумении наполняет жизнь человека?

    — Потому что непослушание лишило человека жизни и вывело из рая. Для того чтобы показать нам, как вернуться туда, откуда мы пали, Христос спустился к нам с небес, то есть смирил себя, став человеком. Из Писания мы знаем, что он слушался Своих родителей, а если Бог жил в послушании у людей, как же мы можем не оказывать послушание своим старцу или старице? Не молитва, не исповедь, не причастие, а именно послушание — первая буква в алфавите. Послушание приносит смирение и, как следствие, — благодать Божию, потому что Бог гордым противится, а смиренным дает благодать. Если даже такое благое дело, как молитва, совершается не по послушанию, она становится грехом. Например, фарисей был добродетельным, имел благоговение, соблюдал заповеди Божии и впал в гордость, превознося свои добродетели.

    — Сегодня в мире господствует эгоизм. Такое впечатление, что из жизни человека уходит самопожертвование.

    — Эгоисты были всегда, но сейчас эгоизм преподносится как образец. И люди, не имеющие духовной силы, начинают им подражать. По телевизору, в кинотеатре, в средствах массовой информации такой образ жизни преподносится в приукрашенном виде, как что-то очень заманчивое.

    — Вам в жизни довелось видеть поразивший вас пример самопожертвования?

    — Много раз. Все святые являются примером самопожертвования. Святой человек ведь постится не для себя, бодрствует не для себя, делает поклоны не для себя. Он несет свои подвиги для того, чтобы спаслись рядом с ним тысячи. Он — не один, он является частью Тела Христова. Вот, например, когда человек бежит по стадиону и побеждает, венок победителя надевают ему ведь не на ноги, а на голову, и это есть слава всему телу. Также и один святой есть слава и честь для всей Церкви, не существует индивидуального спасения. В христианстве никто не спасает самого себя; просто если мы любим других, то должны начать с самих себя; если мы хотим спасти своих, то начнем говорить: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя».

    Самая опасная ловушка, которую может ставить диавол тому, кто любит других, — это побуждать его идти спасать других, но не самого себя. Почему тут ловушка? Потому что сама твоя духовная жизнь еще ужасная, и то хорошее, которое ты им скажешь, на самом деле является выражением того плохого, что ты носишь в себе. Если ты любишь, то исправь сначала самого себя, делай поклоны, молись — и так спасешь других. Начни с исповеди и послушания Церкви.

    — Можно сказать, что отец Ефрем пожертвовал собой, переехав с Афона в Аризонскую пустыню?

    — Да, именно так. Он вышел из рая — с Афона и горит в пустыне. Но благодаря тем монастырям, которые он создал там, спасаются не тысячи, а миллионы людей. Я был у него в монастыре и видел китайцев, монголов, жителей Крайнего Севера. Я встретил там молодую пару с маленьким ребенком из Индонезии, с другого конца света, и спросил их: «Вы приехали в США работать?» И услышал в ответ: «Нет, мы приехали к старцу Ефрему».

    Люди часами летят в самолете только для того, чтобы увидеть старца Ефрема. Это пример того, как один человек, который закрылся в пещере и начал говорить молитву «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», который отдался в послушание своему старцу и начал с исправления самого себя, сегодня спасает тысячи людей.

    — Как отличить любовь истинную от той, которая на самом деле является уловкой диавола?

    — Диавол не приходит с рогами и хвостом, по которым его сразу можно узнать. Нет, он постоянно говорит про любовь. Но нас спасает только Христова любовь, которая содержит внутри себя смирение, иначе мы становимся проблемой для других. Это можно сравнить с ведром холодной воды, которую мы в жару подаем другому человеку, и вместе с водой — лягушку. А любящий человек сначала вынет лягушку, а потом уже напоит человека чистой водой. Так и мы должны вынуть ту лягушку, которая находится внутри нас, и только после этого в полной мере сможем сказать другому: «Я люблю тебя».

    — Почему если человек обвиняет себя, то находит успокоение, а когда обвиняет другого, возмущается и не имеет покоя?

    — Когда ты осуждаешь других, ты присваиваешь себе то право, которое имеет Христос на Страшном суде; ты это делаешь вместо Христа — и, значит, ты становишься антихристом. Какое же здесь может быть спокойствие духа?!

    Поэтому чем осуждать других, лучше осуждать самого себя, потому что каждый, кто смиряет себя, возвысится.

    — Как богатеть во Христе для вечной жизни?

    — Христос является вечной жизнью. Но вопрос состоит в том, как найти Христа? На этот вопрос Он ответил нам Сам: Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня (Ин. 14, 21). И святые отцы говорят о том, что внутри заповеди спрятан Христос. Наша вера — не философия, а образ жизни, и живем мы заповедями. Сказано ведь: Покажи ми веру твою от дел твоих (Иак. 2, 18).

    — Почему нам так трудно все оставить ради Христа даже в монастыре?

    — Потому что и в монастыре мы носим в себе эгоизм. А смерть эгоизму — это послушание. Как бы мы ни старались, но столько добродетелей, сколько имел Денница до падения, мы все равно не приобретем. А разве ему помогло все то, что он не имел? Нет. Потому что он не имел смирения. Диавол поможет тебе поститься, совершать бдения, поможет, чтобы ты бежал выполнять работы по монастырю, потому что знает, что ты станешь гордым из-за того, что преуспел. Только двух дел не позволит тебе диавол сделать: быть в послушании и молиться Иисусовой молитвой, потому что послушание и исповедание своей немощи «помилуй мя, грешного» — это смерть для него. А для нас смирение и послушание — это наша духовная жизнь.

    — Можно ли устать от монастырской жизни?

    — Монашеской жизнью невозможно пресытиться. Те, кто живут этой жизнью и чувствуют радость, считают, что лучше этой жизни нет и не может быть на свете. Те, кто смотрят на монашество со стороны, думают, что это что-то тяжкое. Но это похоже на то, как если бы мы жалели спортсменов, которые тренируют свое тело, желая получить награду. Только там, где есть труд, будет и вознаграждение. Там, где есть борьба, будет и венец. В раю мы увидим разных людей. Здесь будет и разбойник, и блудница, которые покаялись и освятились, только не будет гордых и ленивых, потому что леность — это гордость тела.

    В скиту был старец Дорофей восьмидесяти пяти лет. Братия уже не разрешали ему работать, щадя его старость. А он все время стремился чем-то помочь, но ему говорили: «Сиди отдыхай, ты уже старый». Вдруг он успокоился. Братья удивились и стали за ним присматривать. И обнаружили, что ночью, когда все спали, он взял на плечи газовый баллон, спустился к морю и вернулся обратно. Его спросили: «Зачем ты это делаешь?» И он ответил: «Все трудятся, и я не могу сидеть, сложа руки».

    — Батюшка Серафим оставил множество советов и монашествующим, и мирянам. Как вы считаете, какой наказ самый главный для нас сейчас?

    — И летом, и зимой он говорил: «Радость моя, Христос воскресе!» У него любовь была Христова. Он подтверждал ее делами. Он начал с себя, и потому, что он распял себя и воскрес, воскресают сегодня миллионы людей. То же самое было с отцом Ефремом: он умертвил себя в послушании старцу Иосифу, отдался полностью Богу, и Бог дал ему все. Отец Ефрем основал тридцать монастырей и наполнил их людьми. Где это видано, чтобы человек создал тридцать монастырей?! У него нет образования, он не является ни богословом, ни ритором, и нельзя поэтому сказать, что он привлекает людей красивыми словами. Он даже разговаривать хорошо не умеет. И это нужно для того, чтобы стало очевидно, что не он творит чудеса, а кто-то другой через него. Поэтому если мы любим и хотим спасти других, начнем, как преподобный Серафим и старец Ефрем Филофейский, с самих себя.

    — У батюшки Серафима ведь двадцать пять лет великих трудов было: затворничество, молчальничество, столпничество, и только потом он стал старчествовать.

    — Нас не должно впечатлять количество лет, проведенных на камне или в затворе, а должно впечатлять то, что его ругали, осуждали, а он на это никак не отвечал и молился за осуждающих его. То же происходит сейчас отцом Ефремом. Поэтому мы должны стараться подражать их внутренним страданиям, а не внешним. Тела людей не обладают одинаковой выносливостью, не могут все одинаково поститься, совершать бдения. Однако жить в послушании может каждый, это не зависит от физических возможностей человека. Молиться может каждый. Подвиг молчания нести. Вот на этом и будем акцентировать наше внимание: не на телесном, но на духовном.

    Источник: Официальный сайт Свято-Троицкого Серафимо-Дивеевского монастыря.

    • 09 Мар 2015 20:28
    • от monves
  21. Жажда Бога – реальность человеческого бытия

    Архимандрит Феофил (Пэрэян) родился 3 марта 1929 года в уезде Сибиу, в семье простых крестьян. Еще в младенчестве он ослеп вследствие болезни. В августе 1942 года 13-летний Иоанн (таково мирское имя отца Феофила) пришел в монастырь Брынковяну Сымбэта-де-сус, где его учил умной молитве иеромонах Арсений (Бока)[1]. В 1948 году, по окончании школы для незрячих, он поступил в Сибиуский богословский институт; защитив в 1953 году диплом по теме «Сотериология Нового Завета», он сразу же ушел в дорогой его сердцу монастырь Брынковяну Сымбэта-де-сус. Однако его наставника там уже не было: отец Арсений уже пять лет как был переведен в другой монастырь и так больше и не смог сюда вернуться.

    В том же году Иоанн принял монашеский постриг, в 1960-м был рукоположен во иеродиакона и лишь спустя 23 года – в иеромонаха; в 1986 году он стал протосингелом, а в 1988-м – архимандритом. Начиная с 1992 года и до конца своей жизни отец Феофил неустанно выступал с проповедями как в Румынии, объездив почти все города своей страны, так и за ее пределами, а также на радио и телевидении. Верующие относились к нему с исключительным благоговением, бросая ему под ноги свою одежду, чтобы он, наступив, освятил ее.

    Любимой аудиторией архимандрита Феофила была молодежь, сердца которой он умел всегда покорить. В своих проповедях он учил молодых людей вере, молитве, духовной жизни и верности Православию – вере предков. Целое поколение молодых людей, тысячи членов «Ассоциации студентов – православных христиан Румынии»[2] выросли на проповедях отца Феофила (Пэрэяна). Для молодежи им было написано более 30 книг, пользующихся большим спросом, среди которых такие как «Из сокровищницы моего сердца», «Придите и примите радость», «Думайте красиво».

    Преставился архимандрит Феофил 29 октября 2009 года в возрасте 80 лет, из которых 56 он отдал служению Богу в одном монастыре.

    – Отец архимандрит, как важно просить прощения у ближнего своего, и что это значит – прощать ближнего?
    – Прощение ближнего – это вопрос христианской жизни. Христос Бог оставил нам молитву, чтобы мы обращались с ней к Отцу Небесному, и среди прошений молитвы «Отче наш» есть одно прошение, которое сформулировано Христом Господом следующим образом: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». Так что Христос Бог обязывает нас прощать грехи друг другу, давая прощение людям, согрешающим против нас. Из того, как сформулировано это прошение, следует, что Бог прощает нам, если и мы прощаем, когда прощаем и как прощаем, то есть Он обязывает нас прощать.
    Завершив молитву «Отче наш», как она представлена нам в святом Евангелии от Матфея, в главе 6, Христос Господь снова берет из семи прошений молитвы «Отче наш» одно только это прошение: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». Итак, Он возвратился к одному только этому прошению и сказал, что «если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших»[3].
    Прощение нужно приносить от души, и это мы понимаем из притчи Спасителя, которую читаем в святом Евангелии от Матфея, глава 18, где Христос Бог ответил на вопрос святого апостола Петра: «До скольких раз мне прощать людям их согрешения?» И Христос Бог сказал: «Не до семи раз, но до семижды семидесяти раз», – а потом рассказал притчу о двух должниках. И в конце Он делает вывод из притчи и говорит, что прощение нужно делать от сердца, а если мы не прощаем от сердца, то и Бог не простит нам согрешений наших[4].
    Перед началом Великого поста, в воскресенье, которое предваряет пост, читаются из Евангелия от Матфея, глава 6, следующие слова: «Аще бо отпущаете человеком согрешения их, отпустит и вам Отец ваш Небесный; аще ли не отпущаете человеком согрешения их, ни Отец ваш отпустит вам согрешений ваших»[5], – значит, мы начинаем приготовление к святой Пасхе с долга прощать.
    А в самый день Пасхи и во всю Светлую седмицу в храме поется песнь, в которой имеются следующие слова: «Воскресения день, и просветимся торжеством, и друг друга обымем, рцем: братие, и ненавидящим нас простим вся Воскресением, и тако возопим: Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Эти слова – слова и нашей проверки тоже, потому что мы в начале поста были научены прощать, а теперь проверяемся, проверяем себя сами, внимали ли мы этому долгу прощать, и хотим знать, выполнили ли мы этот долг, в состоянии ли мы любить и прощать тех, кто согрешает по отношению к нам. Так что в Светлую седмицу мы должны прощать все ради Воскресения.
    Прощение – это то, о чем мы должны помнить не только на Пасху, не только на Светлой седмице и не только во время поста, но и во все дни жизни нашей.

    – Преподобный отче, мы знаем, что Бог есть любовь. Как любовь, которую мы изливаем на тех, кто согрешает по отношению к нам, или на врагов наших, действует в них?
    – Дорогой мой, есть люди очерствевшие, которых не покорит ни человек, ни Бог! Но вот преимущество нашего положения: если мы любим тех, кто причинил нам зло, тех, кто согрешает по отношению к нам, тех, кто враждует против нас, то выгода на нашей стороне, она не столько их, сколько наша: мы наслаждаемся любовью, которая изливается, и чем больше мы любим, тем мы счастливее! Христос Бог дал нам эту заповедь любви – даже к врагам нашим – для нашей же пользы, для нашего блага, для нашего удовлетворения, для нашего счастья, которое достигается через любовь.

    – Отец Феофил, что такое жажда Бога, как она рождается и как бывает, что человек может питаться жаждой Бога?
    – Дорогой мой, жажда Бога – это реальность человеческого бытия: Бог создал человека таким, чтобы у него была жажда Бога, – ее не человек достигает, а Бог дает. Человек пользуется этим качеством, ищет Бога, стремится приблизиться к Богу, исполняет волю Божию по своему разумению, по силе своей, и так происходит его возрастание и в любви к Богу, и в приближении к Богу – через жажду Бога.
    – Как достичь познания Бога? Какой путь духовного познания самый высокий?
    – Познания Бога мы можем достичь через чистоту сердца. Христос Бог сказал: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят»[6]. И мы должны стремиться иметь чистое сердце для познания Бога, должны исторгать из сердца нашего, из существа нашего все негативное и поощрять всякий хороший помысл.

    – А как очистить сердце от страстей?
    – Дорогой мой, очень просто. Сердце очищается от страстей путем контроля над помыслами, контроля над умом. Это значит, что мы должны в нашем сознательном иметь хорошие мысли ради хороших мыслей, умные светы, иметь в душе нашей желание служить Богу. В «Добротолюбии», книге духовных наставлений, говорится: «Как огонь не пребудет в воде, так и злой помысл не пребудет в сердце, любящем подвиг». Ведь если душа стремится к добру, то зло не имеет силы. А если она не стремится к добру, человека может брать приступом любое зло.
    – Каков высший дар, который мы должны принести Богу?
    – Наше существование.
    – Какую добродетель вы, отец Феофил, считаете самой великой?
    – Дорогой мой, не существует «самой великой» добродетели, и нельзя сказать, какая добродетель самая великая, потому что всякая добродетель хороша на своем месте. Одни говорят, что молитва есть добродетель, другие – что любовь, третьи – что смирение. А на самом деле самая великая добродетель – это дело, которое ты можешь делать и которое делаешь во имя Божие.
    – А любовь?
    – Любовь – это богословская добродетель, это одна из самых стойких добродетелей, так что от нас требуется только направлять любовь – на Бога, на ближнего нашего, на себя самих. И это должен быть Бог[7], и может быть и человек, находящийся рядом с нами, и может быть сам человек, имеющий любовь.

    – Может ли человек спастись без смирения?
    – Не может спастись, потому что он не уподобляется Богу. Если Сын Божий сделался Человеком, смирив Себя, то никто не может уподобиться Сыну Божию, если не смиряется.
    – Почему некоторые святые отцы называют человека «новым ангелом»[8]?
    Человек – это новый ангел потому, что у него имеется склонность и к ангельской жизни, но и к земной тоже.
    – Как христианин может избавиться от самолюбия, эгоизма и высокомерия наших дней?
    – Брат, нельзя избавиться от этого, нельзя спастись иначе, как только с помощью Божией, через молитву, усердие, устранение негативного из души и искреннее желание служить Богу.
    – Кто из монахов ближе к Богу, отец Феофил? Тот, кто безмолвствует в пустыне?
    – Святой Иоанн Златоуст говорит: «Адам, будучи в раю, пал, а Лот в Содоме спасся. Саул не спасся в царском дворце, а Иов спасся на куче мусора». А это значит, что если человек отложит свою волю и свои мысли, то совершится воля Божия и для него уже не найдется ни места, ни дела, которое помешало бы его спасению.

    – Куда помещаются души людей после смерти?
    – В то место, какое они приготовили себе при жизни.
    – Может ли Церковь помочь душам верующих после смерти?
    – Молитвой и милостыней.
    – Что нужно делать нам, христианам, чтобы обрести милость в день Страшного суда?
    – Самим иметь милость.

    – Какие наставления вы даете верующим, отче, чтобы укрепить их в трех богословских добродетелях: вере, надежде и любви?
    – Дорогой мой, вопрос этот непростой, потому что вера, надежда и любовь – это то, что совершается не вмиг, а совершается во времени. А тогда всем укрепляющим веру являются дела веры, которые умножают веру. Совершай дела веры, чтобы преуспевать в вере! У кого есть вера, тот должен проявлять веру в жизни, которую ведет. Если он ходит в храм – проявляет свою веру, если постится – проявляет свою веру, если доброжелателен – проявляет свою веру, если сочувствует немощам других – он проявляет свою веру и тем самым возрастает в вере.
    Что касается надежды, то надежда всегда связана с верой, потому что кто верует, тот надеется. Молитва же, по святому Иоанну Лествичнику, есть «истребление отчаяния и проявление надежды». Надежду свою человек проявляет тогда, когда молится, когда верит, что Бог принимает его молитву, когда устремляется к добру.
    А любовь – самая многообъемлющая добродетель, и она должна укрепляться делами любви. Святой апостол Павел в 1-м послании к коринфянам, в 13-й главе, описывает добродетели, которые зиждутся на любви, а именно говорит: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает», – таким образом, каждая из этих добродетелей содержится в любви, укрепляет любовь! Так что я убеждаю верующих, чтобы они искали их, добывали, имели их, жили ими и проявляли их.

    [1] См. о нем: http://www.pravoslav...u/put/50355.htm.

    [2] Asociaţia Studenţilor Creştini Ortodocşi din România (ASCOR).

    [3] Мф. 6: 14–15.

    [4] См.: Мф. 18: 21–35.

    [5] Мф. 6: 14–15.

    [6] Мф. 5: 8.

    [7] Тот, на Кого направлена любовь.

    [8] Это выражение преподобного Иоанна Дамаскина, который в «Точном изложении православной веры» пишет: «Бог сотворил человека... как бы некоторый второй мир: малый в великом – как нового ангела, поклоняющегося Богу, – сотворил его смешанным из двух природ...» (Кн. 2. Гл. 12).

    Перевод с румынского: Зинаида Пейкова.

    Источник :http://www.pravoslav...rches/51285.htm

    • 28 Янв 2015 23:17
    • от monves