Перейти к содержимому

Результаты поиска

Найдено 29 результатов с тегом обеты

По типу контента

По секции

Сортировать                 Порядок  
  1. Место силы

    В 50 километрах от Владикавказа в живописном Куртатинском ущелье, находится Аланский Свято-Успенский мужской монастырь – самый высокогорный монастырь России. Место, наполненное силой и величием. И одновременно, несмотря на суровый горный климат, – необъяснимым теплом и светом… О том, чем живет монастырская братия, как спасается сама и помогает в этом миру рассказывает наместник монастыря игумен Стефан (Дзугкоев).

    О монастыре

    Наша обитель основана в горах Куртатинского ущелья более десяти лет назад, раньше же монастырь располагался в Беслане. Однако нахождение в городской суете шло вразрез с основными представлениями о монашестве. Именно поэтому 7 июля 2003 года мы – два монаха и два трудника – со своим скромным скарбом перебрались в горы. С этого момента началась история монастыря на новом месте. Территория, на которой расположена обитель, это родовые земли фамилии Гусовых. Ранее здесь был храм в честь Жен Мироносиц, который датируется примерно 1858 годом, и церковно-приходская школа. Церковь была полуразрушена, сохранились лишь остатки стен. Мы сразу же взялись за восстановление храма и строительство братского корпуса. Каменные стены ХIХ века были отреставрированы и стали основанием современной церкви. Чуть позже здесь же был возведен и монастырский собор, именно в нем проходят сейчас все службы. В строительстве принимали участие и прихожане, нанимали также специалистов. Работы не завершены по сей день, еще много чего нужно сделать. В настоящее время монастырский комплекс включает в себя собор, братский корпус и хозпристройки. У нас свое подсобное хозяйство, держим коров – порядка пятнадцати голов, около трехсот кур, также имеется пасека из пятидесяти пчелиных семей.

    О монахах

    Многие считают, что монахи – особенные люди. Доля правды в этом, конечно, есть – человека, сознательно обрекающего себя на те или иные подвиги (а монашество – это именно подвиг), наверное, можно назвать особенным. Другое дело, что люди хотят видеть в нас святых и это, безусловно, ошибочное суждение. Ни у одного из нас не было и нет на протяжении жизни гладкой дороги, никто не идет по коврам. Путь каждого полон падений, трудностей и искушений. Так же, как и у любого человека. Но окружающие хотят видеть нас идеальными, неземными что ли. Приходится объяснять – мы такие же люди, боремся с теми же страстями и пороками, которые присущи всему человечеству.

    Об обетах

    Принятие монашеского пострига предполагает отречение от мира, от суеты, мирских забот и так далее. Даже имя монах получает другое – как символ рождения для новой, духовной жизни. При постриге дается три обета – нестяжания, целомудрия и послушания. Подвиг нестяжания подразумевает отказ от всех земных благ, от любой собственности. Целомудрие – прежде всего, безбрачие, но оно распространяется, в том числе, и на помыслы человека. Что касается послушания, то монах должен понимать, что его жизнь уже не принадлежит ему, что она отдана Богу и людям. Конечно же, соблюдение всех этих обетов – то совершенство, к которому мы стремимся. Другое дело – насколько это каждому удается. Естественно, приняв постриг, человек не может сразу стать совершенным. Путь к очищению очень непрост, это тяжелая борьба, с самим собой и своими пороками в первую очередь.

    О повседневном

    Монастырский быт суров и прост, здесь главенствует, конечно же, духовная составляющая. Все монахи заняты молитвой – как общей во время богослужений, так и индивидуальной, келейной. Именно она – главное оружие монаха. Молитва не только за себя, но и за весь мир. Не избежать, разумеется, и решения бытовых вопросов. Что касается распорядка дня, то жесткий график выдерживать пока не удается, так как монахов мало, а послушаний много – приходится выполнять большой объем физической работы. На сегодняшний день в монастыре двенадцать монахов в возрасте от 29 до 46 лет и трудники. Бывают еще послушники – те, кто готовится принять монашеский постриг, они примеряют на себя время искуса, это период проверки – веры, намерений, сил, возможностей. Само слово "послушник" предполагает абсолютное смирение, именно этому учатся в данном чине. Это непростой труд, при кажущейся простоте, научиться послушанию очень непросто, это одна из главных добродетелей христианства. Если послушник, спустя то или иное время, оказывается готов к служению, его постригают в монахи. К слову, недавно в монастыре был совершен постриг над тремя послушниками. Но прежде настоятель наблюдает за ним, оценивает, насколько человек смиряется, насколько он готов духовно; сам послушник также взвешивает свои силы, и решение принимается совместно. Это очень большая ответственность для обоих, так как постригающийся дает обеты, от которых нельзя потом отрекаться. Что касается трудников, их бывает в среднем около пятнадцати человек, это люди, приходящие с желанием потрудиться, они могут находиться в обители от одного дня до нескольких лет.

    О себе

    Меня часто спрашивают, когда и как пришло желание стать монахом, как вообще это происходит? Это вопрос очень личный, но могу сказать одно: в определенный момент жизни я стал осознавать, что стою перед внутренним выбором – по какому пути дальше двигаться? Причем было понимание, что выбирать придется в любом случае. Начал задумываться о многих вещах, осознал, что в принципе, все жизненные идеалы, грубо говоря, «окрашены» либо в белый цвет, либо в черный цвета. Между ними и стоит дилемма. Многим видится еще и цветная палитра, но чаще всего это самообман, иллюзии. На самом деле есть только два пути – направо, либо налево. Направо – дорога к Богу, налево – путь, уводящий от него. Когда пришла мысль посвятить себя служению, понял и то, что Господь дает возможность и силы принять такую ношу. Тогда для себя решил, что даже если не смогу идти по этому пути, то хоть ползти буду! Я пришел в монашество в зрелом возрасте, в 32 года, с уже накопленным опытом. Естественно, принять такое решение было непросто. Любой здравомыслящий человек понимает, что минусов, лишений в подобной жизни никак не меньше, чем плюсов. Поэтому надо здраво отдавать себе отчет в том, на что именно себя обрекаешь. Мне кажется, любой человек, имеющий тот или иной жизненный багаж, постоянно анализирует процессы, происходящие с ним и вокруг него. Видит или ощущает борьбу добра со злом, извечную дилемму между тем, что такое хорошо и что такое плохо. Задает себе вопросы: для чего я родился, для чего живу, к правильным ли целям стремлюсь… В поисках ответов мы и приходим к Богу. Если говорить о моей жизни «до», то по профессии я строитель, к этому делу душа лежит и сейчас. Считаю, что в чем-то это даже философская специальность – созидание всегда полезно.

    О христианстве в Алании

    Осетию можно смело считать древнейшей колыбелью христианства в России. Предки современных осетин – скифы и сарматы – в числе первых услышали Благую весть. Причем христианское учение на нашу землю еще в I веке принес один из апостолов Христа – Андрей Первозванный. Великое крещение Алании состоялось в 916 году, обратите внимание – даже крещение Руси произошло на 70 лет позже – в 988 году! Так что христианство на нашей благодатной земле насчитывает ни много ни мало 1100 лет, и в этом году республика будет торжественно праздновать эту дату.

    О чудотворной иконе

    Недалеко от нашего монастыря в селении Майрамыкау (поселение Марии Богородицы) еще сохранился древний храм Рождества Пресвятой Богородицы, в котором долгое время хранилась чудотворная икона Иверской Моздокской Божией Матери. По преданию, в дар осетинскому народу ее передала сама царица Тамара, которая, как известно, по матери была осетинкой. Образ прославился различными чудесами. Трижды в церкви был пожар, но ни разу икона не пострадала, всякий раз она чудесным образом оказывалась на горе недалеко от храма. Интересный исторический факт – перед этой святыней коленопреклоненно молился последний российский император Николай II, это было в конце 1914 года, когда он посещал Владикавказ. Много столетий, вплоть до начала ХХ века, чудотворный образ оберегал осетинскую землю. Однако, в 30-х годах, во время гонений на Церковь, когда разрушались храмы и уничтожались святыни, икона исчезла. Не найдена она и по сей день. Но мы искренне верим, что образ не утерян навсегда и однажды мы вновь его обретем.

    О спасении и любви

    Часто спрашивают – как спасаться? Ответ прост: соблюдая заповеди Божии. Да, это сложно, но необходимо. А что нам Господь заповедовал? В первую очередь – любить друг друга. Эта установка вроде бы не сложная, но на поверку оказывается очень непростой, может быть даже самой трудной. Посмотрите вокруг, иногда приходится наблюдать даже абсурдные в принципе ситуации, когда родные люди ненавидят друг друга. Думаю, это происходит от безверия. Если бы человек думал о вечном, осознавал, что все, что с нами происходит, – это сиюминутно, он бы задумывался о более ценных моментах. О том, где будем завтра, и какой с нас будет спрос. Любой разумный человек, задающийся подобными вопросами, со временем старается менять свою жизнь: меньше грешить, быть милосерднее, терпеливее с близкими и так далее. Когда человек осознает всю суетность жизни, всю неважность материального мира, понимает, что это временно, наступает момент осознания, прозрения. Это и есть начало спасения.

    О борьбе добра со злом

    Всегда надо помнить, что борьба и проверка на прочность идут постоянно. Каждый день, каждый час, каждую минуту Бог дает нам право выбора – между добром и злом. Что мы посеем в своей душе, те плоды и пожнем. Всё просто.

    О знаках

    Достаточно почитать жития русских старцев – Сергия Радонежского или Серафима Саровского, чтобы начать задумываться о своей собственной жизни. И, отмотав немного назад картинку, увидеть и осознать, сколько раз Господь был рядом, сколько раз Он брал за руку, а иногда и на руки… На самом деле мы просто этого не видим, не чувствуем. А если оглянуться на пройденный путь, вспомнить, как было, и главное – как могло бы быть, становится очевидным: Бог всегда рядом, только мы это не всегда осознаем. Как сделать свое сердце более чутким? Думаю, надо больше времени проводить наедине с самим собой. Когда человек начинает созерцать, духовно уединяться, ему многое открывается. И он становится другим. Хотя надо отметить, что сегодня духовное уединение – большая роскошь, повсюду наш мозг атакуют радио, телевидение, телефоны, соцсети… На наше поколение навалилось много перемен, и мы даже не успеваем перестраиваться, очень много информации обрушивается, эпоха потребительства все больше захватывает людей. Все это невольно влияет на сознание, на психику человека и часто приводит к психологическим проблемам, пессимизму, отчаянию.

    Об испытаниях

    Каждому выпадают свои жизненные испытания, и каждый несет свой собственный крест. Больной ребенок, которому мать посвящает свою жизнь, немощные родители, за которыми нужен уход... Многие в Боге видят какое-то устрашение, кару и опасаются того или иного наказания. Но Бог не наказывает, Он вразумляет, хочет нашего исправления и постоянно дает нам шанс на это. Кому-то через больного ребенка, кому-то – иначе. Дамасская сталь закаляется в огне, так же и душа человека – крепнет и очищается в испытаниях. Главное, разумно это воспринимать и не впадать в уныние, тем самым совершая новый грех, не менее тяжкий. Здесь свою роль играет духовная необразованность. К примеру, человек впал в какой-то грех, осознает это. Но не знает, что делать, начинается борьба с совестью. Не понимая, как именно бороться, не видя выхода, начинает впадать в уныние, в отчаяние, что подчас приводит и к суициду – самому страшному греху. А Бог от нас требует одного – покаяния. Любой может упасть, но важно подняться и идти дальше. А мы по гордости своей начинаем обижаться. Очень мощный пример из Библии – о предательстве Христа двумя апостолами – Иудой и Петром. У Петра хватило сил покаяться в предательстве, и Господь доверил ему ключи от Царствия Небесного, а вот Иуда оказался слаб и впал в отчаяние. Поэтому всегда призываю людей читать Евангелие, хотя бы по одной главе в день, хотя бы раз в неделю. Это очень полезное чтение, оно дает понимание того, чего хочет от нас Господь. А это в свою очередь помогает не совершать ошибок.

    Об ориентирах и пропаганде

    Сегодня повсеместно происходит процесс возвращения к истокам, к своим корням. Все мы пережили период советского атеизма, оставивший неизгладимые следы в сознании людей. Но к счастью, сейчас многие пытаются разобраться в том, кем были наши предки, как они жили, какое мировоззрение имели, каких традиций придерживались. Эти знания становятся надежным ориентиром, без которого очень сложно жить, особенно в современном информационном хаосе. Ведь не секрет, что сегодня мы подвергаемся массированной информационной атаке, причем не всегда, а скорее крайне редко, она имеет позитивный посыл. То, о чем нашим родителям было даже думать страшно, сегодня происходит повсеместно, а порой даже возводится в ранг подвига, тиражируется телевидением и другими средствами информации. Идет явная пропаганда греха.

    Нашему поколению еще повезло, мы успели усвоить какие-то ценности, понятия о чести, порядочности, для нас они естественны. А вот с чем и как будут завтра жить нынешние дети? Это во многом определяется тем, какие ценности они усвоят сегодня. И в этом смысле от нас – священников – очень многое зависит. Ведь к нам обращаются за советом, за помощью, приходят со своими житейским бедами и проблемами, пытаются найти ответы на повседневные вопросы. Мы пытаемся людям помочь, направить, сориентировать на жизнь по Божиим заповедям. В идеале – соблюдать их без фанатизма, зная разумную меру. Радует, что с каждым годом все больше людей приходит в храм. К примеру, в нашем монастыре на воскресных службах бывает много народу, приезжают из Владикавказа и всей Осетии. Достаточно и желающих покреститься в нашей обители, приезжают также паломники и туристы из других регионов и даже зарубежья. Надеюсь, что все они, побывав в монастыре, увозят с собой частицу добра и света. В таком случае есть надежда, что наши труды не тщетны.

    Записала Альбина Цомартова (http://gorets-media.ru/page/mesto-sily). Фото: ©Казбек Тедеев, Дария Джагиева, Олег Фролов; © Федеральный познавательный журнал «Горец»

    Источник: blagos.ru (публикуется с сокращениями)

    • 26 Апр 2017 13:25
    • от monves
  2. Рождение монашества

    Феномен монашества

    Монашество – это не только христианское, но и общерелигиозное явление. Еще до появления христианства на исторической арене монашество уже существовало в лоне восточных религиозных культов. В иудаизме в эпоху возникновения христианства тоже бытовали религиозные общины, такие как ессеи в Палестине или терапевты (целители) в Египте, которые помимо аскезы сформировали определенный образ жизни, напоминающий монашеский. Однако, если восточным религиям, господствующая тенденция которых – уход от мира, аскеза и монашество изначально присущи, то в иудаизме, как и в любой другой религии с мессианским или пророческим характером, они возникают как средства выражения религиозного чувства. С другой стороны, аскеза как особый образ жизни, являющийся обязательным условием для ухода из мира и развития монашества, была известна уже в эллинистическом мире.

    Христианский аскетизм

    В ареале распространения христианства аскетизм, на основе которого позднее появилось монашество, возник не как необязательный придаток, но как основная составляющая христианской веры и как основное следствие творения нового во Христе человека. Отречение от всего, составляющее основу аскетической и монашеской жизни в христианстве, было явлено самим Христом в качестве обязательного условия для всех, желающих следовать за Ним: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною», «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником». Христианин призван жить в мире как «пришлец и поселенец» в ожидании Царствия Божия. Кроме того, выбор девственности и безбрачия вместо брака во имя Царствия Небесного прямо декларируется в Новозаветных книгах. Апологет Иустин отмечает, что многие христиане, как мужчины, так и женщины, в первые десятилетия II века и в 60 и 70 лет пребывают в девстве. Апологет Афинагор Афинский немного позже свидетельствует: «Можно найти множество мужчин и женщин, которые состареваются безбрачными, надеясь теснее соединиться с Богом». Наконец, молитва, пост, смирение и взращивание в душе добродетели составляют основные элементы христианской жизни с момента ее появления.

    Крайнии тенденции

    Идеи крайнего аскетизма распространились во втором веке в русле религиозно-философского течения гностицизма, в основе которого лежит метафизический дуализм и полное презрение к миру. Для гностиков мир и все, что связано с ним, не обладает положительной ценностью. Еврейский Бог – Демиург, являющийся творцом мира, считается гностиками низшим Богом. Высший и Благой Бог не участвовал в сотворении мира. И потому они проповедовали тезис «кажимости» воплощения Высшего Бога в лице Иисуса. Гностики, то есть те, кто обладает искрой блага, спасаются от творений Бога-Демиурга через презрение ко всему творению. Так возникли тенденции к крайнему аскетизму, дошедшие до полного отрицания института брака, и одновременно на тех же самых основаниях появилось и противоположное движение – к крайней этической раскрепощенности, к снятию всех нравственных запретов (так называемый антиномизм). В то же время в противовес идеям гностиков, адресованным «знающим», то есть интеллектуальной элите, Маркион, создавая свои религиозные общины, обратился, прежде всего, к низшим социальным слоям. Данные общины имели не только ярко выраженную аскетическую направленность, но и сходную с монашеской организацию. Наконец, монтанизм, который в свою очередь получил распространение среди бедноты Фригии, а позднее и Северной Африки, помимо ярко выраженного аскетизма характеризовался и стремлением к уходу от мира. Известно, что Монтана хотел собрать всех своих последователей во Фригийском городе Пепуза.

    Аскеза и монашество

    Знаменательно, что на протяжении трех первых веков истории Церкви, несмотря на активное развитие аскетизма, не существовало организованного монашества. Хотя многие христиане жили как монахи в миру и хотя общая ориентация раннего христианства содержала в себе все предпосылки, породившие позднее монашество, факты удаления от мира и жизни в пустыни начали наблюдаться лишь после середины III века и оформились в общественный институт в IV веке. Таким образом, аскеза, изначально являющаяся одной из обязательных составляющих христианского образа жизни, нашла свое особое выражение в монашестве.

    Постановка проблемы

    Здесь возникает вопрос: почему монашество возникло с такой задержкой в истории Церкви? Какие факторы обусловили то, что аскеза, изначально присущая христианской жизни, вылилась в особую форму монашества в этот период? Само собой разумеется, что в данном случае мы не рассматриваем монашество в богословском аспекте и не пытаемся объяснить его с точки зрения призвания Божия, а также призвания человека, но пытаемся подойти к нему как к институту Церкви. И потому мы постараемся объяснить факт его появления через события и изменения в общественной жизни.

    Социальные условия

    Итак, основными изменениями, произошедшими в означенный период в жизни христиан, были: усиление гонений против христиан с середины ΙΙΙ века, окончательное их прекращение в IV веке, признание христианства как государственной религии, связанное с массовым вступлением язычников в христианскую Церковь и усилением церковной организации. Эти события, проходившие на фоне общего социального и экономического кризиса, ознаменовавшего этот период, очевидно, связаны с появлением монашества. И потому необходимо более подробно рассмотреть, какую роль мог сыграть каждый из этих факторов в возникновении монашества.

    Гипотеза первая

    Первая гипотеза, с помощью которой мы попытаемся объяснить это явление, может быть сформулирована следующим образом: усиление гонений против христиан с середины III века привело к бегству верующих из населенных районов в пустыни, куда не могло добраться государство со своими карательными органами.

    Исторические источники сообщают, что многие христиане были вынуждены, группами или поодиночке, покинуть место своего пребывания и бежать в пустыню, чтобы избежать заточения. В частности, историк Созомен сообщает, что многие его современники считали гонения против христиан причиной возникновения монашества:

    «Другие же говорят, что причиною его были случавшиеся по временам гонения за веру, и что эта жизнь получила начало, когда христиане, убегая от преследований, делали себе жилища в горах, пустынях и лесах».

    Эта гипотеза, однако, не дает полного объяснения феномену монашества. Гонения, действительно, могли стать причиной бегства христиан в пустыню и таким образом сыграть свою роль в появлении монашеского образа жизни, однако они не могли привести к его сохранению и дальнейшему оформлению в особый институт. После прекращения гонений должен был бы прекратиться или, по крайней мере, значительно сократиться и поток христиан в пустыню. В действительности, однако, произошло прямо противоположное. Бегство христиан в пустыню не только не остановилось после прекращения гонений, но и усилилось.

    Гипотеза вторая

    Вторая гипотеза состоит в следующем: прекращение гонений и признание христианства в качестве свободно исповедуемой религии привело к обмирщению жизни христиан и вызвало протесты многих верующих, выразившихся в массовых уходах в пустыню и созданию там монастырей.

    Известно, что со второго десятилетия IV века не только исчезли все внешние препятствия, но появились и прагматические причины для крещения в христианскую веру. И действительно, многие в тот период стали христианами для того, чтобы получить определенные социальные или экономические привилегии. Это явление привело к резкому возрастанию числа христиан и к обмирщению их жизни. Однако оно же привело и к ослаблению единства христианских общин, в которых возобладали тенденции к индивидуализму. И подобно тому, как в социальной жизни индивидуализм является причиной ухода из социума, проявляющегося в форме индивидуального самоубийства, так и в религиозной жизни индивидуализм привел к уходу от мира, проявившемуся в переходе в монашество. Уход из мира, являющийся в определенном роде самоубийством на уровне социального общения, становится воскресением в перспективе высшего общения, то есть общности с Богом, через которое восстанавливается на новом уровне и общение с ближними. Монах покидает своих ближних не из ненависти к ним, но из-за невозможности жить рядом с ними той религиозной жизнью, которой он хочет. Таким образом, монашество возникает как своего рода «анти-социум», который, не являясь по сути своей противоположностью мирской жизни, создает предпосылки для последовательной христианской жизни, перспективой которой является всеобщность – единение со всеми людьми.

    Знаменательно в этой связи наблюдение Василия Великого о важности монашеской жизни: «Душевной собранности способствует и уединение по месту жительства… Сверх других многих неудобств, душа, смотря на множество живущих беззаконно, во-первых, не находит времени очувствоваться в собственных своих грехах и сокрушаться покаянием о прегрешениях, напротив же того, чрез сравнение себя с худшими приобретает какое-то мечтательное понятие о заслуге; а потом мятежами и недосугами, какие обыкновенно производит мирская жизнь, будучи отвлекаема от драгоценного памятования о Боге, не только лишается возможности радоваться и веселиться о Боге, утешаться Господом и усладиться словесами Господними… но и совсем привыкает к пренебрежению и забвению судов Божиих. А больше и пагубнее сего зла и потерпеть невозможно».

    Гипотеза третья

    Третья гипотеза, объясняющая развитие христианского монашества, связывает это явление с экономическим и социальным кризисом той эпохи. В частности, утверждается, что рождение монашества может в известной степени считаться одним из результатов социальных проблем, возникшем благодаря совпадению аскетических стремлений христиан с полным обнищанием общества, произошедшим в то время.

    Связь экономической и религиозной жизни человека в целом известна. Бедность, увеличение налогов, финансовый кризис, коррупция власти и общая социальная нестабильность, ознаменовавшие эпоху правления Диоклетиана, естественным образом способствовали бегству в пустыню и развитию монашества. С уходом от мира христиане не только обретали более благоприятные условия для аскетической жизни, но и спасались от невыносимых экономических и социальных притеснений. Не случайно монашество было более распространено в Египте, и особенно в Фиваиде – аграрном районе, особенно пострадавшим из-за экономического и социального кризиса.

    Связь ухода в пустыню с экономическими и социальными предпосылками находит себе подтверждение в монастырской традиции. Так, к примеру, в «Луге духовном» – сборнике изречений святых отцов – в повествованиях об авве Олимпии и о другом монахе, жившем вместе с аввой Пафнутием, их приход и возвращение в монашескую жизнь соответственно объясняются социально-экономическими причинами. Значение этих причин, однако, не стоит переоценивать. Сходные условия существовали в жизни христиан и ранее, но не приводили к уходу от мира. Более того, на основании дальнейшей истории монашества легко убедиться, что ни периоды расцвета монашества не совпадают непременно с экономическими и социальными кризисами, ни уходящие в монашество не происходят всегда из беднейших и низших слоев общества.

    Гипотеза четвертая

    Наконец, четвертая гипотеза может быть сформулирована следующим образом. Укрепление института Церкви ограничило ее харизматическую составляющую и создало необходимость создания новых возможностей для взращивания харизматической жизни. Ответом на эту вновь возникшую потребность стало появление монашества.

    Одновременно с развитием института Церкви появляются, как известно, и различные общины христиан, которые, вступая в конфликт с официальной Церковью, призывают к возвращению к «подлинной» религиозной жизни (например, монтанисты, новатианцы, донатисты). Одновременно, впрочем, и в лоне самой Церкви многие верующие, не подвергая сомнению сам ее институт, стремятся к более полному опыту харизматического содержания христианской веры. Эти тенденции становятся более ярко выраженными, начиная с III века с усилением института Церкви. Так возникла необходимость в новом жизненном пространстве для верующих, которым стала пустынь. Уход в пустыню не был уходом из Церкви, но уходом от мира. Монах уходил в пустыню с тем, чтобы всецело посвятить себя новой жизни, которую предлагала ему Церковь. Этот уход можно было бы считать и своего рода протестом против жизни христиан в миру. Такой взгляд, однако, в целом не представляется верным. Монашествующие христиане и христиане-миряне никогда не вступали в противостояние или в конфликт друг с другом. На протяжении всего Средневековья, и в дальнейшем, в Новое время, не только существовали тесные связи между монастырскими и приходскими христианскими общинами, но и в целом монашество оставалось идеалом общественной жизни для верующих в миру. Это было особенно характерно для восточного средневекового христианства, где социальная жизнь верующих несла ярко выраженную печать монашеского идеала.

    Согласно Эрнсту Трёльчу, с развитием Церкви образовалась глубокая пропасть между нею и миром, который теперь необходимо было либо отвергнуть, либо принять во всей его совокупности. Монашество пошло по первому пути, а широкие народные массы христиан – по второму. Однако это объяснение, которое также предполагает противопоставление монахов христианам-мирянам, не соответствует исторической действительности. Монашество не должно рассматриваться как раскол христианства, к нему нужно относиться как к усилению христианской жизни. А усиление, в свою очередь, не означает конфликта, но представляет собой распределение послушаний внутри единого церковного целого.

    Подводя итог, мы можем сказать, что христианское монашество как организация аскетической жизни верующих возникает под влиянием всех названных факторов. Все вышеуказанные причины: в начале усиление гонений, изгнавшее многих христиан в пустыни, затем общий экономический и социальный кризис, далее, обмирщение жизни христиан в мире, ослабившее единство церковных общин, и наконец, укрепление института Церкви, породившее необходимость нового пространства для взращивания харизматической жизни, – внесли свой вклад в рождение и формирование христианского монашества.

    Источник: Георгиос И. Мандзаридис «Социология христианства», изд-во «Пурнара», Фессалоники. С. 101-110.

    Перевод с новогреческого: редакция интернет-издания «Пемптусия».

    Источник: pemptousia.ru

    • 07 Фев 2017 17:09
    • от monves
  3. «На связи с Богом» — богослужебная и молитвенна...

    Доклад наместника монастыря Нило-Столобенская пустынь (Тверская епархия) архимандрита Аркадия (Губанова) на XXV Международных Рождественских образовательных чтениях. Направление «Древние монашеские традиции в условиях современности» (Зачатьевский ставропигиальный женский монастырь. 26–27 января 2017 года).

    Ваши Высокопреосвященства, Ваши Преосвященства, всечестные отцы и досточтимые матушки, дорогие братия и сестры!

    Каждый из нас, здесь присутствующих, имеет свой опыт богообщения, свой личный опыт молитвы. И при всех общих наставлениях, которые нам преподают Церковь, святые отцы и учители благочестия, проживание молитвы всегда будет индивидуальным, личностным. Уникальность и универсальность этого опыта позволяет всем присутствующим делиться им, осознавая его важность и для нас, и для тех, кто вверен нам в духовное руководство. Мы видим множество отличий в молитвенных и аскетических практиках и в Поместных Церквях, и в разных православных странах, и в разных монастырях, но смысл и цели молитвы всегда одни – быть «на связи с Богом».

    Молитвенная традиция, усвоенная нами, соответствует месту и условиям, в которых мы ее получили, а также зависит от тех наставников, что преподали ее нам. Это дар, полученный ими опытным путем в трудах на ниве Господней.

    Сам Владыка мира, Господь наш Иисус Христос показал Свою ревность к молитве и преподал нам ее образ. Он сказал о Церкви, что врата ада не одолеют ее (Мф. 16:18), дал нам средство и возможность быть победителями над силами ада: именем Моим бесы ижденут (Мк. 16:17).

    Опыт монашеской жизни говорит, что человек, приходя в монастырь, первым делом должен научиться молиться именно Иисусовой молитвой. Самой простой, легкой, но в то же время самой главной, которая позволяет пришедшему на духовную брань устоять в этой борьбе. Без молитвы невозможно жить в монастыре и тем более принести свой духовный плод. Также и в семейной жизни, если человек не научится молиться и отражать бесовские силы, то супружеский союз не будет радостным. Это будет мучение, которое может привести и к разводу. Но, к сожалению, в современной духовной практике сложилось так, что делание Иисусовой молитвы стало уделом только монашествующих, а миряне как бы не должны заниматься духовным деланием.

    Такое нововведение придумали духовники в России XVII и последующих веков. Этого не было до реформы патриарха Никона: лестовка была спутником каждого христианина, потом же, с Петровского времени, пошло духовное омертвение во всех слоях общества. Мир как бы забыл, что существует духовная брань, и в этой брани врага можно победить только именем Господа Иисуса Христа. И только старообрядчество сохранило, в то время и сейчас, верность, как они сами говорят, умно́му молитвенному деланию в миру.

    Когда в обитель приходит желающий жития иного, желающий молитвы, то я как игумен говорю пришедшему о том, что спокойной жизни у него не будет. Он пришел на место духовной битвы, становится воином Христовым. Здесь, по слову апостола, брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф. 6:12). Поэтому от пришедшего потребуется постоянное понуждение себя на подвиг послушания, смирения, любви и молитвы. По слову Спасителя, Царствие Небесное нудится, и нуждницы восхищают е (Мф. 11:12)

    Новоначальному вручаются четки, его научают Правилу и способу молитвы Иисусовой. И затем, наблюдая за пришедшим в обитель, за его усердием к молитве, выясняют серьезность его намерения жить в монастыре. Духовное борение, молитва делают новоначального опытным. Он лично получает видимую, ощутимую связь с Богом, которую боится потерять через праздность и расслабление воли. Имея свой малый опыт, тот, кто встает на узкий путь спасения, получает ви́дение той великой брани между нами и врагом нашего спасения. И в этой духовной брани есть сильнейшая помощь от Бога – молитва Иисусова, дарующая радость от Господа, уверенность в истинности Его обетования: Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28: 20).

    Но чтобы ощутить эту радость, необходим опыт молитвы Иисусовой. Творимая в смиренном сердце, она может иметь благодатные плоды и преобразить все естество человеческое. Это изменение происходит при приобретении таких плодов молитвы как смирение, терпение, любовь, послушание, через осознание греховности и радости о Господе. Этим определяется жизнь всего монастыря и всех его насельников, и видно: есть ли плоды молитвы или их нет. Можно много говорить о духовной жизни, но наиболее доступно о ней сказал преподобный Серафим Саровский: «Смысл жизни человека – стяжание Духа Святого». И чтобы молитва способствовала этому стяжанию, она должна быть приносима в смиренном сердце, в сокрушенном духе и покаянии.

    Все это видно по человеку. Тот, кто молится в гордом сердце, – тот во имя свое молится, а это является прелестью. Поэтому в среде монашествующих сразу становится видно, кто идет путем правильного делания молитвы, а кто свернул на дорогу погибели. Плоды молитвы видны у монашествующего по его отношению к окружающим, по той любви, которая по слову Спасителя определяет христианина «по тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин.13:35). Эта любовь отражается даже в лице подвижника: человек, пребывающий в молитве, благостен, на лице его улыбка, в нем нет раздражения и грубости, он спокоен.

    Нарушенную же связь с Богом через самостную молитву сразу видно по жизни человека, которая открывается игумену и всей братии. А также, хочу заметить, что на молитву влияет и нарушение обетов, данных Богу при постриге. Бездуховное житие приводит к так называемому «помрачению», когда человек начинает «блуждать в трех соснах». Он погрязает в темноте. Его молитва пуста и бесплодна, а сердце не откликается на слово Писания. С окружающими этот человек ведет себя надменно, без любви и сострадания. В сердце его появляются и постепенно укореняются страсти, возникает жажда к стяжанию, зарождается сребролюбие.

    Кажется, что страшного, если монашествующий будет иметь личные деньги на лекарства, на «черный день», на необходимые нужды? Постепенно он начинает уповать не на Бога и Его Промысл, а на те возможности, что способен получить от собственного капитала. Поэтому он начинает суетиться для стяжания денег, приобретая так называемых «духовных чад», которые поддерживают его «духовный рост» и финансовое благосостояние. И вроде бы все благополучно у такого человека, а на самом деле нарушается его связь с Богом. Впоследствии этот инок может довести себя до того, что вступит в конфликт со священноначалием и покинет монастырь. Враг делает так, что всё в монастыре становится для него чуждым и неправильным, а священноначалие – ненавистным. Увлеченный врагом инок тут же начинает видеть жизнь окружающих его людей, осуждает их, своих же грехов не замечает вовсе.

    Вспомним пример, который приводит бывший благочинный Ниловой пустыни, а впоследствии священномученик, митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Николай (Могилевский) в своей книге «Православная аскетика». Каким образом проявляет себя в человеке сребролюбие? «Из душевных страстей первое место в аскетической схеме занимает сребролюбие, вследствие его ближайшей, непосредственной связи со страстями плотскими. Эта страсть сначала побуждает к малому стяжанию, чем больше собирается денег, тем сильнее растет страсть к ним. Из-за этого пораженный этой страстью не устрашится допустить злодеяние лжи, ложной клятвы, воровства, нарушить верность, воспламениться вредным гневом. Посему-то Апостол и называл эту страсть не только корнем всех зол (1 Тим. 6:10), но и идолослужением».

    Тут мы с вами наглядно видим, насколько явны отличия плодов молитвы и плодов страстей. Таким образом, если происходит нарушение обетов и жизнь идет не по заповедям Божиим, то и молитва становится никчемной, пустой; может быть, количественно разнообразной, творчески представленной, но горделивой, самостной и губительной.

    От чего же происходит такое двоякое действие молитвы в человеке? Человек может и спастись ею, и погибнуть. Ответ мы можем найти у святых отцов. Так, об этом предупреждал святитель Иоанн Златоуст: «Молитва Иисусова раздражает врага, ибо нудящийся этой молитвой всё ей может поиметь, и злое, и благое». Иными словами, встающий на путь молитвенного делания вызывает сатану на борьбу, противостоит ему. И это не какие-то отвлеченные романтические образы, а реальная действительность, так как в наше время самой большой победой диавола в этом мире является убежденность большинства людей в том, что диавола не существует. А если его нет, то и борьба теряет всякий смысл. Поэтому монастыри и являются форпостами, передовыми линиями фронта, так как мы знаем не только, что сатана реален, но и как его победить. По слову святителя Игнатия, молитва Иисусова открывает присутствие бесов в человеке, изгоняет их из него, является исцеляющей силой от беснования.

    У нас есть бесценное сокровище – святоотеческое наследие множества поколений подвижников, победивших сатану и оставивших свой опыт нам в помощь. Прекрасные наставления относительно молитвенного делания дает святитель Игнатий (Брянчанинов) в своих творениях, в которых он рассмотрел и проанализировал огромный объем трудов и древних пустынников, и своих современников. Так, ссылаясь на преподобного Иоанна Лествичника, святитель Игнатий пишет, что молитва Иисусова необходима и мирянам, и инокам, ищущим спасения. «Она – есть путь, возводящий от земли на небо, она – безопасный способ спасения». Но при всем этом, если молитва творится без внимания, то она вредна, так как превращается в бесполезное пустословие.

    Еще святитель Игнатий отмечает, что нельзя спешить на молитве, и на прочтение ста молитв Иисусовых нужно уделять не менее тридцати минут. «Не произноси молитвы спешно одну за другой», – говорит святитель, – делай остановки, дыши тихо и медленно. Во время церковных служб также полезно упражняться молитвой Иисусовой – она, удерживая ум от рассеянности, способствует ему внимать церковному пению и чтению».

    Как мы уже отмечали выше, когда человек вступает на путь молитвенного делания, он сталкивается с трудностями, болезнями, порой гонениями и всякого рода притеснениями. Это происходит потому, что враг рода человеческого не дремлет. В этот момент священноначалию обители важно вовремя заметить нападки и поддержать подвижника. Помочь ему не впасть в уныние от скорбей, которые он несет в духовном подвиге. В этой связи нельзя не вспомнить мудрость почившего патриарха Алексия II. Когда молитвенная жизнь в Ниловой пустыни начала налаживаться, на монастырь тут же пошли жалобы со всех сторон. На это Святейший Владыка сказал: «Судя по жалобам, Нилова пустынь начала молиться, так как на молитву сразу пошли искушения». Позже открылся источник жалоб – им оказался один из монахов, которого взяли по переводу из другого монастыря и невнимательно отнеслись к его духовному состоянию.

    Подводя итог, хочу особо выделить несколько основных положений: священноначалию следует уделять особое, личное внимание молитвенному деланию каждого из насельников монастыря, и при необходимости направлять их молитвенный труд, чтобы он не был напрасным и тем более губительным для души.

    Частная келейная молитва является продолжением общественного богослужения и неотъемлемой составной частью монашеского молитвенного делания. Основу для правильного понимания смысла и содержания молитвы должно искать как в святоотеческом наследии древних подвижников благочестия, так и в трудах святителей Игнатия (Брянчанинова), Феофана Затворника и, конечно, новомучеников и исповедников Российских, которые выстояли в эпоху гонений, всегда были «на связи с Богом». Благодаря им молитва на Руси никогда не прерывалась.

    Источник: monasterium.ru

    • 02 Фев 2017 17:48
    • от monves
  4. О самом страшном искушении современного монаха

    30 января Церковь вспоминает основателя отшельнического монашества преподобного Антония Великого. В этой связи мы решили поговорить с митрополитом Антонием (Паканичем) о современном монашестве и путях его развития.

    Известно, что преподобный Антоний совсем удалился из обитаемых мест и 20 лет жил в уединении. Подвижник страдал от голода и жажды, от холода и зноя, от множества искушений в своем уединении. Но самое страшное искушение пустынника, по слову самого Антония, – в сердце: это тоска по миру и волнение помыслов.


    – Владыко, какое самое страшное искушение современного монаха, на Ваш взгляд?

    – С момента грехопадения прародителей, когда в мир вошли похоть плоти, похоть очес и гордость житейская, враг рода человеческого продолжает действовать при помощи именно этих рычагов. Если мы откроем святоотеческое наследие, то увидим, что методы духовной брани подвижников древности остаются актуальными и в наше время. Ведь главная задача дьявола – оторвать человека от Бога. Поэтому самое опасное искушение для каждого христианина во все времена остается неизменным – это потеря живой связи с Господом. Не случайно преподобный Паисий Святогорец говорит, что «монахи – это радисты Матери Церкви, и, следовательно, если они уходят далеко от мира, то и это делают из любви, ибо уходят от “радиопомех” мира, чтобы иметь лучшую связь и больше и лучше помогать миру».

    – Содержанием жизни монахов всегда считалась неустанная молитва, помышление о Боге, подвиг самоотречения и труд. Как изменились задачи и содержание монашеской жизни в сегодняшних реалиях?

    – Монашество – это ответ боголюбивой души на призыв Господа оставить все и следовать за Ним (Мф. 19:16–26). И как сказал замечательный персонаж Достоевского Алеша Карамазов, невозможно вместо «всего» отдать два рубля на пожертвование, а вместо «иди за Мной» ходить лишь к обедне один раз в неделю.

    Монашество по своему замыслу является подражанием образу жизни Господа нашего Иисуса Христа. Евангельский Христос открывается нам как идеал совершенного монаха: Он не женат, свободен от родственных привязанностей, не имеет крыши над головой, странствует, живет в добровольной нищете, постится, проводит ночи в молитве. Монашество – стремление в максимальной степени приблизиться к этому идеалу. А поскольку «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же» (Евр. 13:8), то и содержание монашеской жизни останется неизменным. Как учит святитель Игнатий (Брянчанинов), «монашеская жизнь есть не что иное, как жизнь по Евангельским заповедям, где бы она ни проводилась, – в многолюдстве или в глубочайшей пустыне».

    – По византийской традиции стать монахом мог любой человек, достигший десятилетнего возраста. Для состоявшего в браке на вступление в монашество требовалось согласие второго супруга. Какие условия вступления в монашество сегодня? Кто может стать монахом?

    – В древних монастырях к постригу готовились очень долго. Прежде чем поступить в монастырь, человек находился в статусе послушника и долго размышлял о своем выборе. И только если человек, проведя много лет в монастыре, понимал, что это его путь, его постригали. Таким образом, постриг был не началом его монашеского пути, а неким итогом долголетнего искуса.

    Каждый православный христианин, который почувствовал в себе призвание к монашеской жизни и не имеет в миру семейных обязательств, несомненно, может прийти в монастырь и попробовать свои силы в качестве трудника или послушника. Дальнейший путь укажет Господь.

    Монашество, в отличие от брака, является уделом избранных – избранных не в том смысле, что они лучше других, но в том, что они чувствуют призвание и вкус к одиночеству. Если у человека нет потребности в пребывании в одиночестве, если ему скучно наедине с собой и с Богом, если ему постоянно требуется что-то внешнее для заполнения, если он не любит молитву, не способен раствориться в молитвенной стихии, углубиться в нее, приблизиться через молитву к Богу, – в таком случае он не должен принимать монашество. «Если хочешь, чтобы вечное спасение было твоим главным делом, будь в этом мире как странник и пришелец», – пишет святитель Тихон Задонский.

    – При вступлении в монастырь человек получает новое имя. Почему?

    – Человек, принимая монашеский постриг, умирает для прежней, мирской жизни, и ему в связи с этим дается новое имя, потому что у христианина начинается новая жизнь в духовном смысле.

    – В средние века монастыри были важнейшими очагами культуры, прежде всего они являлись центрами письменности. В те далекие времена на фоне почти поголовной неграмотности монахи отличались образованностью и начитанностью. Объяснялось это тем, что по Уставу монах большую часть свободного времени должен был проводить за чтением религиозных книг. Поэтому и первые библиотеки появились именно при монастырях. Каково место монастырей в современном мире? В чем их ценность для современного общества?

    – Святитель Иоанн Златоуст говорил, что «монастыри – это тихая пристань; они подобны светочам, которые светят людям, приходящим издалека, привлекая всех к своей тишине». Кроме богослужения, жизнь в монастыре включает в себя также общественную, благотворительную, миссионерскую, катехизическую деятельность, реализацию православных информационно-просветительских проектов. В настоящее время почти каждый монастырь имеет церковно-приходскую школу, электронные ресурсы, возможно, типографию. Из истории мы знаем, что даже в смутные периоды, во время голода, эпидемий, бедствий монастыри оставались для многих страждущих спасительными островами спасения. Обители во все времена врачевали и души, и тела, были религиозной, просветительской, социальной и хозяйственной опорой нашего народа. В наше время монастыри остаются центрами духовного просвещения, светильниками православной веры и благочестия, тихой гаванью для многих душ, ищущих Христова утешения.

    – Что самое главное для современного монаха, исходя из Вашего многолетнего опыта?

    – Древние подвижники веры покидали мир не из страха не спастись, а из-за непривлекательности мира. Они шли в пустыни не как в темную и сырую могилу, а как в цветущую и радостную страну духа. Преподобный Диадох Фотикийский еще в V веке так сформулировал общее правило для ухода из мира: «Мы добровольно отказываемся от сладостей этой жизни только тогда, когда вкусим сладости Божией в целостном ощущении полноты». Поэтому самое главное для нас – стяжать и сохранить полноту благодати, в которой открывается человеку удивительный покой сердца и радость о Духе Святом.

    «Истинная жизнь – это Божия благодать. Земная жизнь с ее постоянной текучестью и временностью – это странный синтез жизни и смерти, это полужизнь, – пишет архимандрит Рафаил (Карелин). – Свет, который стяжал монах в своем сердце, преображает весь мир. Он вдыхает в него жизнь, можно даже сказать, что этот свет реанимирует умирающее человечество, он противостоит разрушительной, центробежной силе греха, и если бы не молитвенники за мир, если бы не носители духовного света, то, может быть, мир уже изжил бы себя».

    Победа над злом, которую человек одержит в своем собственном сердце, вносит колоссальный вклад в спасение всего мира. Отцы Церкви понимали, что обновление мира и счастье людей зависит не от внешних обстоятельств, а от внутреннего делания. Подлинное обновление жизни возможно только в духе. Монахи стремятся не улучшать мир, а преображать самих себя, чтобы мир преобразился изнутри. Как говорил преподобный Серафим Саровский: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся».

    Беседовала Наталья Горошкова.

    Источник: pravlife.org

    • 30 Янв 2017 14:22
    • от monves
  5. Возможно ли монаху быть ученым?

    Совместима ли научная работа и монашеское служение? Может ли монах заниматься еще чем-то, помимо молитв и физического труда? О ярких примерах «ученых монахов» Востока и Запада, а также о том, откуда берет начало русское «ученое монашество», рассказывает в своей статье иеромонах Константин (Симон), в прошлом – монах иезуитского ордена, впоследствии принявший Православие.

    Предисловие

    Прежде чем начать рассуждать на тему, совместимо ли монашество и научная работа, другими словами – «ученость», нужно определиться с терминами. Под «ученостью» мы подразумеваем занятия не только «духовными дисциплинами», так или иначе связанными с богословием – догматикой, экзегетикой, библеистикой, церковной историей и другими. Но также и занятиями в тех областях научного знания, которые никакого отношения к богословию не имеют – например, медициной, естествознанием, математикой и прочими.

    Говоря о «монашестве», мы скорее имеем в виду те формы монашества, сохранившиеся на христианском Востоке, например, в Русской Церкви, на Святой горе Афон; на Западе – в Бенедиктинском ордене или его ветвях: цистерианстве, у траппистов и камальдулов, которые соблюдают молитвенное правило и являются приверженцами строгой аскезы. Однако в данной статье мы не будем обращаться к католическим орденам иезуитов, варнавитов или театинцев, так как они в полной мере не являются монашескими общинами, хотя и занимаются научной деятельностью.

    Кратко, насколько это возможно, я постараюсь пояснить, почему идеальные формы монашества не совместимы с чистой научной деятельностью. Отдельные монашествующие рассматривают ее как искушение, источник гордыни, считая, что она оказывает разрушающее воздействие на монашеский образ жизни и монашеские идеалы и на главную цель – достижение союза с Богом.

    Безусловно, мы должны различать интеллектуальный труд в целях развития богословской науки и интеллектуализм как смысл жизни, как самоцель.

    И, конечно же, так как мы оперируем понятиями апофатического богословия, различие между приведенными видами «интеллектуализма» является размытым, однако мы постараемся избежать ошибки сверхобобщения.

    Не до ученых трудов

    Преподобный Антоний Великий, всемирно почитаемый основоположник монашества, был коптским крестьянином, который, вполне возможно, был неграмотным. Его тяга к монашеской жизни проистекала из его желания исполнить то, о чем он слышал в Евангельском чтении в храме: продай все, что имеешь и следуй за Христом. Антоний Великий, услышав эти слова, видит в них призыв и не размышляет долго, а исполняет их, покоряясь действию Святого Духа.

    Жития отцов-пустынников египетской Фиваиды заслуживают особого внимания, поскольку содержат в себе примеры полного отказа от всего мирского, от собственной воли, полного подчинения себя игумену, отказа в том числе и от интеллектуальной деятельности. Распоряжения духовного отца должны были исполняться без вопросов, а иногда и вопреки человеческой и интеллектуальной логике, как, например, в том случае, когда послушнику было сказано его духовником продолжать поливать кусок древесины, хотя было очевидно, что у него никогда не появятся корни. В этой истории показано первостепенно скорее послушание, нежели логика.

    Ежедневный круг богослужений также был ориентирован (и ориентирован до сих пор, если рассматривать его со всей строгостью) на то, чтобы день монаха был полностью заполнен и времени на интеллектуальный труд не оставалось.

    В первые века ежедневный монашеский круг молитвы, вероятно, состоял из почти непрерывного чтения Псалтири от начала до конца и бесконечного ее повторения. Даже сегодня великопостное богослужение, совершаемое в монастырях византийской традиции, включает в себя чтение более длинных Великопостных Часов, чем в обычные богослужения вне поста. Порой к великопостным Часам, которые содержат в себе чтение кафизм, также присоединяют Междучасие. Таким образом, у монахов остается еще меньше времени для интеллектуальной или какой бы то ни было деятельности, помимо Литургической молитвы.

    Конечно, византийская традиция также богата и богословскими трудами, но те монашествующие, которые занимались ими, были скорее исключением, чем правилом. Среди них можно выделить, например, святителя Василия Великого, который составил монашеский устав и определил развитие византийского монашества на века вперед. В конце концов святитель Василий стал епископом и был поглощен административными обязанностями в своей епархии.

    Показателен также пример жившего в XIX веке митрополита Макария (Булгакова), который не мог дождаться, когда отправится на покой и оставит дела епархиального управления, чтобы закончить свое многотомное исследование по истории Русской Церкви. Это тоже можно рассматривать как интеллектуальное, а не строго монашеское делание.

    В течение иконоборческого периода византийские монашеские круги поддерживали более консервативный курс развития Церкви и противостояли интеллектуальным придворным кругам, которые имели тенденцию распространять ересь иконоборчества.

    Для тех, кто противостоял этой ереси, иконоборчество было во многих отношениях эквивалентом чрезмерно интеллектуального подхода к богословию, и потому подозрительность по отношению к богословской науке выросла.

    Когда святой патриарх Фотий заслужил репутацию интеллектуала своего времени, он еще не был монахом.

    Святые Кирилл и Мефодий были тоже примечательными исключениями из этого правила. Но Кирилл (известный также как Константин Философ), принял монашеский постриг только к концу своей очень активной жизни, тогда как Мефодию пришлось против своей воли покинуть монастырь на горе Олимп в Византийской Вифинии, чтобы сопровождать своего брата в Великой Моравии.

    Анти-интеллектуальный элемент продолжает являть себя и в житиях русских монашествующих. Патерик Киево-Печерской лавры восхваляет монахов за их внимание к молитве, за трудолюбие, но подозрительно относится к тем, кто занимается наукой, философией и интеллектуальным трудом. Один из наиболее примечательных случаев, иллюстрирующих предвзятое отношение к интеллектуальному труду – рассказ об образованном монахе, гордившимся своими способностями к языкам, который стал посвящать большую часть времени преимущественно чтению Ветхого Завета. Эта крайность привела его к диавольским видениям и, в итоге, к некой форме бесовской одержимости. В Патерике также высмеивается западное монашество с его любовью к интеллектуальным занятиям. Там, например, мы можем найти историю о том, как диавол являлся монашествующим в облике ляха, то есть католика-поляка.

    Мы также должны вспомнить, что время величайшего расцвета монашества на Руси пришлось на Монголо-татарское иго, когда совсем не было времени заниматься интеллектуальной работой.

    Русские монахи более всего интересовались спасением своих душ в атмосфере полной изоляции от мира и в аскетических размышлениях. В то время как их римо-католические собратья на Западе были охвачены желанием миссионерского служения и обращения язычников.

    Тот факт, что язычники были обращены в веру Христову благодаря появлению русских храмов и монастырей в отделенных регионах, является, скорее, побочным результатом простого совместного проживания полу-христианизированных жителей деревень с монахами, нежели прямым итогом спланированной миссионерской деятельности монахов.

    Великий реформатор император Петр и его единомышленники были первыми, кто сформулировал идею ученого монашества как особой касты монахов, которые со временем могли бы принять стезю архиерейского служения.

    Возможно, эта тенденция появилась во время правления отца Петра I – государя Алексея Михайловича. На территории Западной Руси было достаточно много ученых монахов, например, Епифаний Славинецкий и Симеон Полоцкий. Епифаний Славинецкий любил использовать риторические приемы в своих проповедях и увлекался чтением латинских авторов. Большинство московских монахов, использовавших те же методы, что и Епифаний, были под подозрением, особенно после их работы в качестве справщиков книг во время реформы патриарха Никона.

    Жития отцов-пустынников египетской Фиваиды заслуживают особого внимания, поскольку содержат в себе примеры полного отказа от всего мирского, от собственной воли, полного подчинения себя игумену, отказа в том числе и от интеллектуальной деятельности. Распоряжения духовного отца должны были исполняться без вопросов, а иногда и вопреки человеческой и интеллектуальной логике, как, например, в том случае, когда послушнику было сказано его духовником продолжать поливать кусок древесины, хотя было очевидно, что у него никогда не появятся корни. В этой истории показано первостепенно скорее послушание, нежели логика.

    Ежедневный круг богослужений также был ориентирован (и ориентирован до сих пор, если рассматривать его со всей строгостью) на то, чтобы день монаха был полностью заполнен и времени на интеллектуальный труд не оставалось.

    В первые века ежедневный монашеский круг молитвы, вероятно, состоял из почти непрерывного чтения Псалтири от начала до конца и бесконечного ее повторения. Даже сегодня великопостное богослужение, совершаемое в монастырях византийской традиции, включает в себя чтение более длинных Великопостных Часов, чем в обычные богослужения вне поста. Порой к великопостным Часам, которые содержат в себе чтение кафизм, также присоединяют Междучасие. Таким образом, у монахов остается еще меньше времени для интеллектуальной или какой бы то ни было деятельности, помимо Литургической молитвы.

    Сам патриарх Никон, хотя и был родом с Севера Руси и в прошлом женатым священником, рассматривался своими оппонентами – старообрядцами – как монах, пошедший ложным путем именно из-за своей любви к интеллектуальным занятиям, которые и сделали его столпом гордыни. «Не тот, кто почитался за свою ученость, велик в очах Господа, но тот, кто живет доброй и святой жизнью», – гласит одно из высказываний протопопа Аввакума.

    Известно, что ученые монахи в начале XVIII в., при Петре и его преемниках, принимали участие в мирских делах. Их образ жизни способствовал недостаточно усердному исполнению ими монашеских обетов или даже препятствовал их выполнению.

    Ярким примером такого «типа» монахов стал архиепископ Феофан Прокопович, ближайший сподвижник императора Петра. Сам архиепископ Феофан признавался, что он возненавидел (по крайней мере – внешнюю) атрибутику монашества и даже Литургии. С другой стороны, он был одним из образованнейших людей своего времени, известный своими трактатами по астрономии, физике, политике и даже был автором нескольких пьес.

    Еще один пример, митрополит Платон Левшин, любимый епископ Екатерины Великой. Однажды она спросила его, почему он решил принять монашество. Его ответ прозвучал удивительно, особенно из уст русского монаха, потому что в качестве причины, приведшей его в монастырь, он назвал любовь к науке. Левшин интересен как один из удачных примеров ученого монаха, который смог сочетать монашеское призвание с любовью к науке.

    Примеры последующих веков подтвердили тот факт, что тяжело сочетать традиционное монашество с ученостью. Хотя были и некоторые примечательные исключения, и среди них уже упоминавшийся церковный историк митрополит Макарий (Булгаков), святой хирург архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), а также митрополит Евлогий (Георгиевский) – все они были монахами, епископами и одновременно – учеными.

    Мы уже видели, что Петр Великий был главным инициатором создания ученого монашества, которое позже получило широкое распространение в Русской Церкви.

    Император Петр, как и всегда, руководствовался западными моделями и своим отвращением к тому, что он считал примитивностью и бескультурьем в среде русских клириков. Потому нам сейчас необходимо бегло взглянуть на Запад – на то, как развивалось римо-католическое монашество.

    Запад: монашество и псевдо-монашество

    В житии святителя Августина, епископа Иппонского, мы читаем, что он основал религиозную – хоть и не монашескую – общину, для которой составил устав и сам жил по нему со своими последователями и был им примером в любви к учености. Конечно, то, что основал Августин, едва ли было религиозным орденом в западном смысле этого слова, скорее, группой священников или каноников, живших вместе со своим епископом и служивших в кафедральном соборе. Сам Августин, кто бы что ни думал о его богословии, уникален среди святых отцов своим интересом к философии, естествознанию и особенно к психологии человека.

    В этом же контексте мы должны обратить внимание на преподобного Мартина Турского и в особенности на преподобного Венедикта Нурсийского. Это они разработали монашеские уставы, на которых основываются все монашеские ордена Запада. Знаменитый принцип – «Orare est laborare» – «молитва есть работа» – для святого Венедикта, который в прошлом был юристом, не означало полное обесценивание интеллектуальной жизни, но трудолюбие и во всем полное послушание настоятелю монастыря. В итоге тяжелый физический труд можно было приравнять к работе переписчика или иллюстратора, однако и эта деятельность в полной мере не является интеллектуальным трудом. Основной деятельностью монастырей в течение Темных Веков на Западе было, скорее, накопление и ретрансляция ранее приобретенных знаний, нежели привнесение нового в богословскую или научную сокровищницу прошлого. Крупнейшие бенедиктинские обители Средневековья, такие как Клюни во Франции, стали образовательными центрами, хотя это и не было их главным назначением. Главным трудом оставалась Литургическая молитва: совершение дневного круга, состоящего из семи молитвенных Часов, которые в западных монастырях не соединяются в единое последование, но служатся каждый в отведенное для него особое время, а поскольку монахи в западных монастырях также обязательно должны присутствовать на всех богослужениях, это занимало весь их день.

    Здесь необходимо отметить два различия латинского Запада от византийского Востока. На Западе образование стало исключительной прерогативой клириков и особенно монашествующих клириков, что не исключало анти-интеллектуальных предубеждений и у латинян. Например, последователи различных ветвей Бенедиктинского ордена (клервосцы, цистерцианцы или трапписты) сознательно выбрали анти-интеллектуальный стиль монашества, которому сопутствовали скудно украшенные церкви и прочие их особенности. Для них устава было характерно сочетание тяжелого физического труда и аскезы. Большую часть времени они проводили в молчании, мало читали, но вместе с тем достигли серьезных успехов в сельском хозяйстве, технике и производстве вина, пива и сыров. С другой стороны, клерикализация образования привела к тому, что западные университеты, основанные Церковью, возглавлялись монахами и преподаватели были из монашествующих. Преподаватели богословия из числа мирян были и остаются редки на Западе вплоть до сегодняшнего дня. На Востоке, в России, Греции и на Балканах преподаватели богословия были чаще из мирян. Вспоминается русская девушка, которая обратилась в католицизм на Западе и хотела изучать богословие в Бельгии перед II-й Мировой войной. Это ее решение вызвало шок среди ее клерикальных преподавателей.

    Другое различие, которое необходимо отметить – это типы и наименования «религиозных орденов» на Западе. Только те, которые происходят из бенедиктинской традиции вместе с картезианцами, а также, возможно, босоногими кармелитами, могут по праву называться монашествующими орденами.

    Доминиканцы и францисканцы являются нищенствующими немонашескими братствами, поскольку они не являются частью братии конкретного монастыря и постоянно занимаются проповедью в миру и в мире.

    Иезуиты и другие поздние ордена также не являются монашескими, не смотря на то, что считают себя таковыми. Игнатий Лойола, их основатель, радикально сократил монашеский круг молитвы до минимума. Это означает, что иезуиты не обязаны регулярно совершать братское правило и даже вместе совершать Литургию. Это позволило иезуитам всецело посвятить себя апостольскому служению в мире. Тем не менее, у них есть некоторые элементы монашеской жизни, например, обеты нестяжательства, целомудрия и послушания. Было бы не лишним добавить, что изначально орден иезуитов создан был не для того, чтобы создавать и возглавлять колледжи и университеты, чем они и прославились впоследствии. Первоначальной целью их создания была проповедь на улицах среди простого народа против ереси протестантизма.

    Монахи-униаты Базилианского ордена, который был реформирован иезуитами в конце XIX века, тоже являются монахами скорее по имени.

    Несправедливо было бы умолчать о том факте, что Римо-католический Запад и,mendel в частности, Орден иезуитов преуспели в воспитании огромного числа священников, которые также достигли выдающихся успехов в науке, напрямую не связанной с богословием. Одним из величайших является чех Грегор Мендель, член августинского ордена, основатель науки генетики.

    Трагедия Менделя заключалась в том, что он был возведен на должность настоятеля своей общины, а административные обязанности не позволили ему продолжить научные занятия.

    Парадоксальным образом эти примеры западного псевдо-монашества отчасти стали примерами, которыми был очарован Петр Великий и на основе которых он создал программу для российского ученого монашества. Это происходило в те времена, как Феофан Прокопович, Стефан Яворский и другие приближенные Петра обучались в иезуитских школах, а Киевская Духовная Академии в каком-то смысле была создана по иезуитским лекалам.

    Значительно позже, в советское время, русские иерархи также были заинтересованы опытом «ученого монашества» на Западе и желали инкорпорировать некоторые элементы того образа, который должен представлять из себя русский ученый монах. Не будем забывать, что православные наблюдатели восторгались тем, что было на самом деле одной из форм облегченного на западе монашества.
    Следует также отметить в сослагательном наклонении, что Петр Великий мог бы в качестве образца ученого монашества взять пример хорошо упорядоченных бенедиктинских монастырей, нежели учащихся иезуитских колледжей.

    Мой собственный опыт преподавания в Папском Восточном институте в Риме на протяжении 30 лет среди иезуитов является неоднозначным. Хотя я и восхищаюсь ученостью, которую встречал среди своих коллег, я также видел там – и в Германии, и в Италии – нехватку преданности Церкви и молитве. Некоторые едва могли совершать Мессу, а молились еще меньше. Поддавались искушению преувеличивать интеллектуальные занятия, что и приводило многих к чувству гордыни, самоуверенному высокомерию, властной самости и нетерпимости к мнению других.

    Может быть, автор Киевского Патерика был прав – по крайней мере, в некотором смысле.

    Тем не менее, мы считаем важным заявить, что сочетание «монашества» и «учености» в строгом смысле этого слова – это трудно, но возможно.

    Источник: vpmon.ru

    • 10 Янв 2017 16:24
    • от monves
  6. Православное монашество и вызовы современного мира

    В наше время на Святой Горе совершилось чудо возрождения монашества, и это произошло не благодаря человеческим усилиям, а исключительно Божиим действием и по Божественному Промыслу. Монашество возродилось, несмотря на сложные условия современности, и встало на путь, издревле указанный святыми отцами, – путь священного безмолвия. Российскому монашеству тоже знакомы такие периоды расцвета и возрождения.

    Бог сподобил нас лично знать преподобных отцов: старцев Паисия Святогорца, Порфирия Кавсокаливита, Ефрема Катунакского, Харалампия Дионисиатского, Иосифа Ватопедского, Эмилиана Симонопетрского и многих других.

    Все эти современные святые свидетельствуют о том, что жив Господь и что с нами Бог даже в наше трудное время. Подвижники, имена которых мы только что назвали, ничем не отличаются от преподобных отцов древности: ни подвигами, ни дарованиями, ни духовной мудростью. И было бы большой ошибкой с нашей стороны считать, как считают многие, что нам в удел достался худший век, что Бог удалился от нас, что всё написанное святыми отцами сказано для другой эпохи и других людей.
    Угрозы современности

    При этом, однако, нужно честно признаться, что возрождение монашества, наблюдавшееся в последние годы, сегодня во всех православных странах пошло на спад.

    В монастыри уже не приходит столько послушников, как прежде; у многих вновь приходящих молодых людей нестабильная психика, так что им сложно предать себя в совершенное послушание, с полным доверием.

    Привычка к комфортной жизни и искаженное понимание свободы, привитое современным воспитанием, формирует людей расслабленных, вялых, в то время как прежде люди с детства были привычны к тяжелому физическому труду и воспитывались в духе безусловного послушания старшим. Для них не представляло сложности пойти по монашескому пути, тогда как сейчас жизнь в монастыре – это нечто совершенно противоположное тому, к чему с малых лет привыкают в миру молодые люди.

    В современном неблагополучном, развращенном обществе дети растут по большей части в неполных семьях, и все происходящие от этого проблемы они несут с собой, приходя в монастырь. Многим из них трудно принять окончательное решение: оставаться им в монастыре или уйти в мир. Они приходят и снова уходят, точно так же они не могут решиться и на жизнь в браке. Некоторые живут в страхе и заражают других паническими настроениями, ожидая «конца времен», вместо того чтобы с радостью чаять торжества Христова пришествия. Иные заявляют, что при современной цивилизации монашеству пришел конец, духоносных старцев больше нет и тому подобное.

    Люди отвергают подвижнический дух, которому учит нас Евангелие, и предпочитают мрачные, унылые разговоры о конце света.

    Вечные опасности

    Даже если мы согласимся, что условия современной жизни стали труднее и удаляют человека от Бога, нам все равно следует помнить, что мир во все времена пребывал под властью сатаны, хотя эта власть могла приобретать различные формы. Мир всегда был врагом и Бога, и рабов Божиих, а монашество всегда бросало вызов как миру, так и всем его ценностям.

    Монаха, решившегося отречься от всего, чтобы взять свой крест и последовать Христу, можно назвать радикальным революционером. Да, монах – это самый непокорный бунтарь против духа века сего. Это апостол и глашатай грядущего Царства Божия. Слыша в себе призыв Божий, монах всеми силами устремляется к Богу, больше его ничто не интересует, и эта пламенная решимость заставляет его бежать от мира и всего, что в мире. И чем больше он удаляется от мира, тем глубже и яснее ему открывается, что он – един со всей Церковью, «един со всеми, соединен со всеми святыми». Так учил нас старец Эмилиан. Монах становится способным объять всю вселенную, он постигает глубину падения человека и всего творения, и в то же время видит, к какой высоте и величию призван человек – через его обо́жение спасается падший мир.

    Уходя из мира, монах при этом удивительным образом становится апостолом для мира. Старец Эмилиан говорил нам, что у монаха должно быть апостольское сознание, то есть понимание того, что он посланник Божий, орудие Божией воли. Поэтому в жизни монаха нет никаких личных целей, он готов шествовать по тому пути, который указывает ему Божественный Промысл. Все свои личные планы он уничтожил и ежедневно отдает себя на смерть, устремляясь тем самым в вечность, предвкушая жизнь будущего века. Это умерщвление своего «я» выражается в подвижнических трудах. Своими трудами и подвигами монах пытается преодолеть время, победить законы тления, чтобы вечность вошла в его существо.

    Итак, значение монашества для Церкви велико. Монашество – это пророческое знамение того, что совершится в последние времена. Но это знамение не гибели, а торжества, победы Христа над смертью.

    Чувство странничества, пребывания вне этого мира должно быть у каждого монаха. Старец Эмилиан говорил: «Мы, монахи, чужды этому миру. Когда все наши действия подчинены воле Божией, тогда в нас начинает действовать Бог и все наши дела обретают божественную глубину, высоту, жизненную силу и свободу» – вся наша жизнь тогда являет Бога.

    Святитель Василий Великий побуждал монахов в Каппадокии: «Вам предстоит жизнь, в которой у вас не будет ни городов, ни домов, ни имущества. Не будьте ни к чему привязаны, отрешитесь от всякого мирского попечения».

    Как прежде, так и ныне монастырь – это святое место, куда, как в Божий храм, не должно входить ничто нечистое, ничто мирское. Монастырь – это место откровения, место, где нам является Бог. «В монастыре мы обретаем опыт подлинного, непосредственного и та́инственного общения с Богом, такого общения, которое делает нас причастными Богу. Богообщение, принятие Бога – вот что такое монастырь».
    Именно поэтому старец Эмилиан не мог представить себе, чтобы у монаха была какая-то иная цель в жизни: «Человек становится монахом для того, чтобы войти в дом Божий и вступить в непосредственное общение с Богом». Старец также говорил: «Быть монахом – значит быть изгнанником, пленником, отделиться от всех и, следовательно, жить один на один с Богом». В идеале такая решительность должна быть у монахов и в наше время, причем не только в пустыне, но и в общежительном монастыре. Всякий монастырь должен создать условия для того, чтобы у монахов был этот опыт богообщения, предстояния пред грядущим Богом, и не только на службе в храме, но и при любых занятиях.

    Прежде всего сами монашествующие должны ясно осознавать свою миссию в Церкви, для того чтобы иметь правильное отношение к вызовам современности, которые, как мы сказали, вовсе не новы сами по себе, но лишь принимают иные формы в сравнении с прошлыми. И главной задачей для любого человека остается одно: выйти из трагического одиночества своего «я» и стать причастником подлинной жизни, войти в общение с вечностью.

    Надо признать, что в последние пятьдесят лет общество развивается столь стремительно, что у людей, желающих жить по Богу, возникают неожиданные трудности, из которых наиболее существенными являются, по нашему мнению, глобализация и обмирщение.

    Мне хотелось бы, однако, предостеречь всех от той тенденции, к которой склонны некоторые христиане, то есть предостеречь от стремления видеть угрозу для своей веры то в одном, то в другом и постоянно разоблачать тайные сообщества. При этом себя такие люди считают ни в чем неповинными жертвами. Старец Эмилиан говорил нам, что такой психологический настрой – не редкость, и подчеркивал, что мы должны всегда возлагать вину за случающееся с нами лишь на самих себя. Ни наш брат, ни общество, ни даже сам диавол не виноваты в том, что с нами происходит, ведь мы всегда сами, своими помыслами и поступками широко открываем двери, чтобы вошло искушение. Противление злу начинается с работы над самим собой, именно поэтому проповедь Спасителя началась с призыва: «Покайтесь!» И если мы сами изменим образ мыслей и отношение ко злу, тогда и мир вокруг нас изменится. Таков православный подход, издавна он был принят в монашестве и не должен подвергаться пересмотру.

    Конечно, вызовы современности существуют, но гораздо страшнее, когда мы сами, добровольно принимаем дух мира сего. Все мы, монашествующие, должны строго спросить себя, не открываем ли мы сами, без всякого принуждения со стороны, дверь для мира с его человеческой логикой, столь неуместной в наших небесных обителях.

    Обмирщение

    Вначале рассмотрим, что собственно означает слово обмирщение, или секуляризация, которое сегодня многими употребляется к месту и не к месту. Как считает знаменитый историк философии Роберт Тейлор, секуляризация состоит не столько в атеизме, который является скорее ее следствием, разновидностью, сколько в отрицании сверхъестественного, то есть всего, что связано с Богом, изгнании всего этого из жизни человека, для того чтобы дать место прагматическому, эгоистичному взгляду на мир.

    Мы смотрим на все с земной точки зрения, якобы практичной и разумной, и за все в своей жизни отвечаем сами, Бог для нас – где-то далеко на небе.

    По мнению старца Эмилиана, этот земной образ мыслей для монаха – величайшая прелесть. Как он говорил, «для человека нет большего несчастья и более трагического самоубийства», чем мыслить таким образом.

    Секуляризация стала центральной философской и научной идеей уже в эпоху Просвещения, и позднее, в XIX веке, этой идеологией руководствовались уже целые государства. Жертвами этой идеологии пали миллионы людей. И ныне обмирщение неотделимо от жизни человека. Современный человек теоретически может считать себя таким же верующим, каким было предыдущее поколение, но на деле он показывает полное безразличие к вере. Высшей нравственной ценностью для него оказывается удовлетворение личных пожеланий, то, что святыми отцами называется «самолюбием», любовью к себе.

    Обмирщение прочно вошло во все области общественной жизни под видом некоего практического материализма, а за последние десятилетия и в личную жизнь людей, под видом якобы свободы совести. Все это ведет к «свободолюбивому анархизму», который царит в государствах всего мира, независимо от их политического устройства.
    Дух мира сего пытается проникнуть и в Церковь, и в ее монастыри незаметно, не вступая в резкое противоречие с догматами и духовными принципами. Именно поэтому ситуация гораздо сложнее, чем при открытых гонениях атеистов. Общаясь с миром как будто по необходимости, ради практических нужд, монастыри постепенно проникаются мирским духом; стремление к модернизации неприметно изменяет атмосферу монастыря и образ жизни монахов. Этот процесс ускоряется из-за глобализации средств сообщения и усиления информационного потока. В результате мы видим клириков и монахов, которые вынуждены в силу своих пастырских или миссионерских задач следовать ритму жизни мирских людей, из-за чего они постепенно, сами того не понимая, изменяют своему призванию. Потому и мирские люди, которые ищут в монастырях душевного мира и безмолвия, уже не находят их там. Посещая монастыри, они не слышат того гласа, исходящего из пустыни, который возвестил бы им спасительную весть о грядущем Царстве.

    Последствия обмирщения в жизни монастырей

    Если монастыри начинают руководствоваться земной логикой ради большего успеха во внешней деятельности, то они всё больше и больше погружаются в проблемы этого мира, сначала в духовно-нравственные, а затем, естественно, и в общественно-политические. Нам может казаться, что таким образом мы помогаем верующим, которые приходят в монастыри и с удовольствием слушают советы монахов. Мы не понимаем, что так мы не даем миру того, чего он в действительности ждет от нас. Если верующие приобретут привычку приходить в монастыри ради того, чтобы разрешить свои затруднения, то будут ли они потом искать там восхождения в иной мир, в Царство Небесное? Но и монахи подвергаются той же опасности: если они считают, что приносят «пользу обществу», в мирском смысле этого слова, то вероятней всего они перестанут быть странниками, принадлежащими иному миру. Общение с миром неизбежно влечет за собой шум, потерю беспопечительности и производит смятение в душе монаха.

    И на эту тему высказывался старец Эмилиан: «Многословие, шум, разговоры, – пусть это будут даже беседы о самых важных жизненных вопросах, а тем более о повседневных, – все это лишает нас подлинно монашеской жизни и сбивает с духовного пути».

    Противостояние соблазнам современного мира

    Сегодня главным вызовом для монастырей становится не столько внешняя угроза со стороны врагов веры – хотя и они не прекращают своей деятельности, – сколько угроза внутренняя. Это наша собственная склонность усваивать мирскую логику, мирской образ жизни. Мир влечет наш ум дóлу и не позволяет ему подняться горé. Свою любовь к миру мы обычно прикрываем красивыми оправданиями, но на самом деле нам следовало бы иметь смирение и признать свою вину в том, что мы уклонились с правильного пути. Если мы осознáем свою ответственность перед Церковью, перед святыми отцами, которые начертали нам единственно правильный путь, то мы сможем противостоять угрозам современного мира, используя для этого духовные и богоугодные средства.

    В первую очередь, нужно понимать, что те условия, в которых мы живем сегодня, ничем не хуже тех условий, в которых жили монахи прежних времен. Нет в них и ничего нового и небывалого. Мир всё тот же, в нем царит всё та же логика смерти и тления. Точно так же и Христос во веки остается Тем же Спасителем человечества, а Его учение непреложно во все времена. И монашество остается самим собой, его цель и эсхатологическое предназначение неизменны.

    Монахи – это пророки, которые во все времена возвещают миру волю Божию, уготовляют пришествие Христово. Монахи само́й своей жизнью проповедают, что слово Божие можно воплотить и исполнить сегодня. И на нас лежит ответственность не только за исполнение своих монашеских обетов и обязанностей, но и за то, чтобы быть людьми, чуждыми мирскому духу.

    Отношение к современным техническим средствам

    Возможно, вы мне скажете, что все это хорошо в теории, но монастыри испытывают практические нужды: нет уже тех знатных ктиторов, которые приносили в монастыри богатые дары, нет многочисленных работников, а монастырские здания при этом нуждаются в ремонте и так далее. Конечно, было бы неблагоразумно призывать к тому, чтобы все монахи жили в крайней аскезе, отказавшись от любых технологий и вернувшись в эпоху Средневековья. Хотя и сейчас есть некоторые монашеские общины на Святой Горе и в других местах, которые живут весьма аскетично, очень умеренно пользуясь современными техническими средствами. Но при том, что такой образ жизни поистине прекрасен, он подходит далеко не всем, и не должен быть возводим в абсолют.

    Нам нужно помнить, конечно, и то, что монашество никогда не было противником технического прогресса и даже играло значительную роль в развитии цивилизации. Святой Афанасий Афонский соорудил механическую тестомесилку, которую приводили в движение волы, и, по словам его жития, это было «прекраснейшее изобретение». Использование тестомесилки позволило монахам неопустительно посещать богослужения. Святитель Василий Великий говорил, что ремесла «сами по себе необходимы для жизни и доставляют большую пользу». Однако ими следует заниматься с рассуждением и, как он говорит, только с целью удовлетворения насущных потребностей.

    Потребности человека меняются в зависимости от места и времени его жизни, поэтому их нельзя определить раз и навсегда, как определяются догматы. Тем не менее, и на потребности нужно смотреть с духовной, а не только утилитарной, практической точки зрения. Иными словами, каким образом и насколько в монастыре будут использоваться современные технологии, должен определять игумен, духовный отец братства.

    Нужно также стремиться к сохранению мира и тишины внутри обители. К сожалению, технические средства почти всегда приносят с собой суету и задают быстрый темп работы, что влияет на монастырскую жизнь. Если эта суета носит временный характер, ради выполнения необходимой работы, то она допустима, но суета не должна становиться обычным явлением.

    Кроме того, технические средства требуют ухода и ремонта. Поэтому велика опасность того, что монастыри не смогут вырваться из порочного круга ложных потребностей, и монахи в итоге станут рабами машин, подобно подавляющему большинству людей в миру. Здесь уместно следующее сравнение. Святые отцы определили критерий воздержания в пище: есть столько, сколько необходимо для поддержания жизни. Так, на мой взгляд, мы должны поступать и в отношении средств технического прогресса: использовать их экономно, только ради существенной необходимости, не доходить до пресыщения, то есть до желания все время иметь самое лучшее, самое современное оборудование, и не гнаться за требованиями времени.

    Хранение монашеского духа при исполнении послушаний

    Современные технологические средства не только нарушают тишину и безмолвие монастыря, но и приводят к уклонениям от устава. Монахи, когда у них появляется свободное время, тратят его не на молитву, а на то, чтобы побольше поработать, добиться лучших результатов в своем деле. Они изобретают все новые и новые занятия, для которых в свою очередь требуются современные технические средства. Но что пользы во всем этом? Всё это всего лишь суета, «житейские попечения».
    Конечно, труд занимает очень важное место в жизни монаха, но он не важнее таких монашеских принципов, как отречение от мира и безмолвие. Было бы хорошо, если и в современных монастырях труд оставался бы лишь поделием, второстепенным делом. Таково было отношение к послушаниям в православных монастырях, и старец Эмилиан желал, чтобы это соблюдали и мы. В уставе женского монастыря Ормилия он писал: «Трудиться нужно умеренно, занимаясь такими работами, которые, по возможности, не создают шума, не способствуют развлечению и не нарушают единства сестринства. При этом работать до́лжно ответственно, с усердием делая то, что в твоих силах. Необходимо соразмерять труд с физическими и душевными силами насельниц, учитывать их духовные нужды и способности».

    Сегодня, когда почти все работы механизированы, благочинные и старшие по послушаниям должны внимательно следить за тем, чтобы из-за индивидуализации труда не разбивалось единство жизни братий. Важно, чтобы во время монастырских трудов сохранялась внутренняя собранность и чувство общего предстояния пред Господом, благодаря чему монахи и на послушаниях остаются такими же беспопечительными, спокойными и радостными пред Богом, какими бывают в храме.
    Сохранение на послушаниях истинно монашеского духа зависит не только от старших братьев, но и от всех насельников. Иногда бывает, что сами братья настолько привязываются к своему послушанию, что уже не мыслят себя без этого дела. Они даже не позволяют никому постороннему вмешиваться в их работу. Истинный монах, напротив, должен исполнять послушание без пристрастия, хотя и по совести. И потому на Святой Горе есть мудрая традиция, которая, правда, не всегда соблюдается в полной мере. По этой традиции ежегодно каждого монаха, если возможно, назначают на новое послушание, для того чтобы он мог избежать пристрастия к своему делу.

    Современные средства информации

    Еще более опасно для монастырей получение многообразной информации. Старец Эмилиан говорил, что в современном мире страшнейшим врагом духовной жизни является развлечение внимания. Виной же тому бывают тысячи впечатлений, образов и представлений, окружающих современного человека со всех сторон, а также многообразная информация, настолько обильная, что в ней уже невозможно выделить существенное и отсеять лишнее. Погруженный в эту бездну человек, как пишет старец Эмилиан, «теряет покой, самоконтроль, возможность взглянуть на себя трезвым взглядом. Он весь растворяется во внешнем мире и становится чуждым самому себе. Мир с его технологическим прогрессом доходит до настоящего язычества».

    Хочу еще раз повторить: монах не принадлежит этому миру, а значит, ему не нужны мирские известия, а тем более общественно-политические новости, с которыми может знакомиться лишь игумен. И если посетитель спрашивает монаха о мирских новостях, то нет более прекрасного зрелища, чем увидеть, что монах отвечает: «Я не знаю». Такое блаженное неведение и безучастие к происходящему в миру помогает монаху нерассеянно молиться и предстоять пред Богом. В том и состоит главный подвиг монаха, чтобы освободить свое сердце от любых помыслов, очистить от всего лишнего. Ведь если его сердце будет свободно, то оно станет драгоценным чистым сосудом, способным принять в себя росу Божественной благодати.

    Как же сможет монах предстоять пред Богом в молитве, как он сможет отгонять всякий посторонний помысел, если в уме у него будут мириады впечатлений от увиденного и услышанного? Скорее всего, спустя некоторое время монах разочаруется в молитве и будет утверждать, что сегодня уже невозможно молиться чисто. А ведь на самом деле он сам виноват в том, что обуревается помыслами при молитве.

    Итак, наш ответ на все вызовы современного мира должен быть однозначным: мы должны пользоваться этим миром, как не пользующиеся (1 Кор. 7:31), по словам святого апостола Павла; то есть мы не должны иметь пристрастия к делам мира сего. Пусть нашим оружием в борьбе против соблазнов мира будет воздержание и духовное трезвение, эти традиционные монашеские подвиги. И хотя сегодня они принимают новые формы, но имеют ту же цель: сохранить духовное благородство человека, явить его царственное призвание.

    Православный туризм или благочестивое паломничество?

    Еще один путь, которым мир вторгается сегодня в жизнь монастырей, – это массовый приток паломников, которые во многом влияют на жизнь монахов. Конечно, добродетель гостеприимства всегда была присуща православному монашеству. Во все времена монахи с радостью и готовностью принимали в своих монастырях мирян, исполняя, таким образом, заповедь о любви к ближнему. При этом, однако, они старались не изменять основным принципам монашества, не забывать, что они отреклись от мира. Обычно посетителей принимали в особо отведенном для этого месте, разрешали им посещать монастырские богослужения, а в некоторых случаях и трапезу. Монастыри могли помогать нищим паломникам, подавая им милостыню. Кроме того, само пребывание в обители и беседы с назначенными для этого братьями приносили посетителям духовную пользу. Как правило, этим и ограничивалось служение монастыря миру.

    В наше время ситуация изменилась. Конечно, утешительно видеть множество людей из самых разных слоев общества, которые регулярно посещают монастыри. Многие миряне признаются в том, что их жизнь радикальным образом меняется от общения с монахами. Конечно, они делятся своим опытом с друзьями и родственниками и приводят их с собой в монастырь. Из-за этого сегодня приток паломников является самой большой проблемой для монастырей Святой Горы. И это действительно проблема, потому что в нашем случае речь идет не просто о православном туризме, свойственном для других мест, например для Метеор, куда посетители приезжают просто посмотреть достопримечательности и больше ни в чем не нуждаются. Это тоже довольно обременительно для монастырей, и наше братство, например, вынуждено было уехать из монастыря в Метеорах именно из-за наплыва туристов. Однако туризм все же не является такой трудноразрешимой проблемой как прием паломников. Паломники Святой Горы требуют гораздо большего внимания. Это, как правило, благочестивые люди, ищущие в монастырях духовной пищи и пастырского окормления (исповеди, приобщения к молитвенной и богослужебной жизни). И мало-помалу гостеприимство начинает пониматься в искаженном смысле, теряются правильные ориентиры в отношениях с паломниками. В наше время возникает опасность того, что монастыри могут превратиться в обычные приходы, а священноиноки начнут просто исполнять обязанности приходских священников. Вполне понятно желание верующего человека встретить какого-нибудь старца, который давал бы ему духовные советы, но монашествующие все же не должны заменять собой приходского священника. Здесь кроется серьезная опасность, потому что монахи, видя положительные результаты своего общения с мирянами, легко могут попасть в ловушку и посчитать, что их миссия состоит исключительно в заботе о спасении мирян. В таком случае их удаление из мира потеряет смысл и уже ничто не будет препятствовать им возвратиться обратно, чтобы приносить миру, по их мнению, еще больше «пользы».

    Я считаю, что монастыри не могут и не должны посвящать все свои силы только лишь пастырской деятельности. Их главная миссия состоит в другом: возвещать о Царствии Божием, пребывая в подвигах и безмолвии. Одно с другим чрезвычайно трудно совместить, и исключения здесь очень редки.

    Будем помнить, что тесное общение с мирянами причиняет вред монаху, отрекшемуся от мира. Такое общение всегда запрещалось насельникам монастырей, и только немногие получали благословение принимать паломников и, в случае нужды, беседовать с ними. Согласно монашеским правилам, монах может пойти в архондарик, то есть место приема гостей и посетителей, только в том случае, если его посылает туда игумен. И пусть он знает, что после общения с миром он не сможет вернуться в свою келью в прежнем состоянии чистоты и непорочности.

    Для монаха архондарик – это мир, и потому он должен осознавать, что если он идет туда, то он все равно что выходит в мир со всеми его соблазнами. Монах не должен желать общения с мирянами, он может соглашаться на это лишь за послушание, по необходимости, а не из желания удовлетворить свое стремление узнать последние новости или выступить в роли духовного наставника.

    «… Общение с миром возможно и в мыслях, и в сердце, и по телефону, и через переписку – однако все это чуждо истинному монаху», – говорил нам старец Эмилиан.
    Лучшее приношение монахов людям, – это отречение от мира, выражающееся в молчаливой молитве и сердечном устремлении к Богу. Мы должны понять, что миряне стремятся увидеть в монастыре не таких монахов, которые бы всё знали, следили за последними событиями и были готовы предложить решения различных политических и социальных проблем. Если они увидят таких монахов, то, в конце концов, разочаруются, потому что они приходят в монастырь ради того, чтобы отрешиться от повседневности и соприкоснуться с вечностью, а находят там ту же прозаическую действительность, что и в миру.

    Прежде всего – сокровенная духовная жизнь

    То, насколько сможет монастырь противостоять соблазнам современного мира, в конечном счете зависит от каждого монаха, который должен всегда помнить о цели своего призвания, о знаменитом напоминании прп. Арсения: «Для чего ты вышел из мира?»

    Подлинным деланием монаха при любых обстоятельствах, какое бы послушание он ни исполнял, является молитва и сердечное устремление ко Христу. Сокровенная внутренняя жизнь и безмолвие – это не привилегия отдельных преуспевших монахов, но наше общее дело, высшая цель, вне зависимости от тех трудностей, с которыми мы можем сталкиваться в своем устремлении к этому призванию.

    И древние святые отцы, и более близкие к нам по времени старцы оставили нам именно такое предание. И этого ожидают от нас верующие люди, которые возлагают свою надежду на молитву монахов, а не на их слова.

    В тишине ночи монах, молясь в своей келье, противостоит прилогам диавола, обретает самого себя, осознает свое высокое предназначение и совершает истинное свое служение, созидающее Церковь.

    Если у монаха не остается достаточно времени для таинственной встречи со Христом, то он быстро теряет первую ревность. И тогда монашеское делание превращается для него в формальную обязанность, а сердце его становится холодным и равнодушным ко всему духовному. В результате монах начинает искать предлоги для того, чтобы не исполнять свое правило, стремится к комфорту, спокойной жизни и, в конечном счете, поддается тому духу обмирщения, который мы описали. И напротив, если он будет постоянно помнить, что пришел в монастырь, чтобы опытно пережить смерть и воскресение Христа, тогда будет неповторим каждый день его жизни, каждый день будет новым откровением великого таинства монашества. Когда наступит час молитвенного правила, монах устремится в свою келью; и он будет предстоять перед Богом ночью, чтобы просветиться живительным светом, который днем будет виден во всех его делах. Невозможно монаху сохранить вдохновение, приведшее его к отречению от мира и следованию за Христом, если ночью он не насыщается келейной молитвой. Именно здесь он будет черпать божественную благодать, которая сохранит его от обмирщения, обращения к миру и земного мудрования, ведущего к душевной смерти. Тогда вместе со своими братьями он будет трудиться, чтобы сделать монастырь местом подлинно евангельского жительства, и уже не будет бояться нападений князя мира сего, но радостно воспоет:

    Господь сил с нами, заступник наш Бог Иаковль (Пс. 45:8).

    Источник: monasterium.ru

    • 30 Дек 2016 18:16
    • от monves
  7. Аскеза: упражнения в приближении к Богу

    Между тем слово «аскеза» происходит от древнегреческого слова ἡ ἄσκησις (askēsis), что значит «упражнение», «практика». Оно в свою очередь происходит от древнегреческого глагола ἀσκέω (askeo), что значит «обрабатывать», «упражнять», «тренировать». И исходя из этой этимологии, аскеза – это упражнения в приближении к Богу.

    Когда оппоненты монашества говорят, что аскеза – это умерщвление человека, то с точки зрения христианской аскетики они правы в своих суждениях с точностью до наоборот. Это действительно борьба и умерщвление, но человека ветхого, исполненного и испорченного страстями и грехами. Как говорил отец Александр Мень, «аскеза – это борьба с хаосом мыслей, чувств и желаний». В христианской антропологии считается, что человек состоит из тела, души и духа. Первые два начала – это «плоть», тот ветхий человек, которому на смену должен прийти человек новый, живущий по Евангелию. При этом в Православии считается, что в наибольшей степени евангельским нормам и требованиям соответствует монашество с его аскетическим жизнью и бытом. Монахи тем и отличаются от мирян, что, давая обеты нестяжания, целомудрия и послушания, они полностью подчиняют свою жизнь служению Богу. Без аскезы же, то есть без строжайших систематических и регулярных усилий, которые призваны подчинить телесные и душевные человеческие движения духу, такое служение невозможно. Недаром в Древнем Патерике на вопрос «кто такой монах», дается и такое определение: монах – это тот, кто во всем себе делает принуждение.

    Конечно, аскетические упражнения необходимы любому христианину, как монахам, так и мирянам. И пост, и борьба со страстями, и даже разумный жизненный режим – все это виды аскезы. Правда, как говорят Отцы Церкви, в аскезе нужно избегать всякой чрезмерности, особенно на начальных этапах. Излишняя ревность неподготовленных людей в аскетических упражнениях может привести к серьезным нарушениям в жизни тела и души, а затем и духа.

    Кроме того, нужно понимать, что аскеза, понятая как самоценность, может послужить поводом к гордости и самопревозношению. Главным критерием действенности аскетических упражнений служит отношение подвижника к людям. Если в подвизающемся человеке не становится больше любви к окружающим и сознания собственного несовершенства, то все аскетические «подвиги» напрасны и даже опасны.

    Юрий Пущаев

    Источник: foma.ru

    • 08 Дек 2016 12:39
    • от monves
  8. Значение игумена в духовном становлении новонач...

    Доклад епископа Лидского и Сморгонского Порфирия, председателя Синодального отдела по делам монастырей и монашеству Белорусского экзархата на международной научной конференции «Русь – Святая гора Афон: тысяча лет духовного и культурного единства» в рамках юбилейных торжеств, приуроченных к празднованию 1000-летия присутствия русских монахов на Святой горе Афон (Москва, 21–24 сентября 2016 года).

    Ваши Высокопреосвященства, Преосвященства, досточтимые отцы игумены, матушки игумении, братия и сестры!

    В своем докладе я попытаюсь рассмотреть, какова роль игумена в процессе духовного становления новоначальной братии.

    Под словом новоначальный в монашеской среде подразумевается человек, который только вступает на путь монашеской жизни и, в связи с этим, нуждается в особой заботе и попечении. Чадо, аще приступаешь работати Господеви, уготови душу твою во искушение (Сир. 2:1–2) – предупреждает премудрый Сирах, и эти же слова звучат при совершении монашеского пострига.

    Преподобный авва Исаия Отшельник составил «Правила и советы новоначальным инокам». Среди творений преподобного Ефрема Сирина находим «Советы новоначальному монаху о духовной жизни». «Правила наружного поведения для новоначальных» написал святитель Игнатий Брянчанинов, и другие святые отцы с чуткой заботой о новоначальных преподают им слово назидания.

    Церковь как любящая мать имела всегда особое попечение о новоначальной монашеской братии. Через святых своих она обращается к ним со словом назидания, утешения и поддержки. Для святоотеческих текстов, которые адресованы новоначальным, прежде всего характерны любовь, благорасположение, чуткая забота, желание преподать азы монашеской жизни, детально прописать все возможные опасности, которые могут встретиться на пути. Эти наставления чем-то напоминают план сражения, сражения длиною в жизнь, где детально расписаны планы наступательных и оборонительных действий: условия продвижения вперед, овладения важными рубежами, отражения наступления противника, удержания оборонительных позиций. В таком же духе относительно новоначальной монашеской братии необходимо действовать и игумену.

    Становление – это приобретение новых признаков, возникновение чего-то качественно нового в процессе движения вперед. Процесс нередко болезненный и сложный. После того как человек принял решение вступить на монашеский путь и начал встраиваться со всем своим багажом из прожитой жизни в жизнь монастыря, кем бы он ни был до монастыря, он начинает понимать, что все его предыдущие взгляды и представления рушатся. Всё, что было «до», осталось в прошлом, здесь и сейчас должна начаться новая жизнь. В чем нуждается душа на первых порах, которая из любви к Богу, желая духовного совершенства, оставляет всё и идет за Христом путем монашеской жизни? Разумеется, при условии, что душа эта открыта для принятия духовной помощи, имеет деятельное желание идти путем послушания. Нуждается она в том же, в чем нуждается молодое деревце: в хорошем садовнике, который будет прививать, подвязывать, поливать, удобрять, направляя энергию роста в нужную сторону. Личность игумена в этом процессе – ключевое звено. Человек, который приходит в монастырь, оставляет отца и мать и в лице игумена больше ищет мать, чем отца. От личности игумена в обители зависит абсолютно всё – начиная с духовного расцвета обители и заканчивая тем, насколько аккуратны братия в своей бытовой жизни. Но до этого игумен должен сам пройти необходимые ступени, пожить в послушании, направив все свои силы для получения практического опыта. «Что художник, который живописует на стенах воду и не может тою водою утолить своей жажды... то же и слово, неоправданное деятельностью»[1], – говорит преподобный Исаак Сирин.

    Игумен – тот человек, на которого Церковь возлагает ответственность ввести новоначального в таинство монашеской жизни, способствовать его духовному развитию, бережно укреплять хорошее и искоренять худое, усердно поддерживать, заботливо воспитывать, всячески оберегать и вдохновлять. Как сказал в одном из своих выступлений владыка Афанасий Лимасольский: «Известно, что игумен и братство взаимодействуют по принципу сообщающихся сосудов. Если игумен радостен, улыбается, спокоен и в хорошем настроении, то его состояние передается и всей братии, все пребывают в радости и хорошем расположении духа. И наоборот, если игумен ходит нахмуренный, расстроенный, если он раздражен или разочарован, тогда и всё братство словно погружается во тьму этих отрицательных переживаний»[2]. Здесь нужно сделать оговорку, что речь идет о таком положении вещей в монастыре, когда игумен совмещает в себе и духовную, и административную власть.

    Игуменство – это отцовство, сложнейший процесс, когда в муках рождения пасомый освобождается от пут греха, восстанавливая в себе образ Божий, который ему дан. Окрыленный первой ревностью и благодатью, новоначальный входит в новую для него монашескую жизнь, и в этот момент он и его духовный руководитель вступают в единоборство с невидимой силой, которая всеми способами будет стремиться к тому, чтобы низринуть душу пасомого со спасительного пути. «Вступил я в монастырь, – пишет святитель Игнатий Брянчанинов, – как кидается изумленный, закрыв глаза и отложив размышление, в огонь или пучину – как кидается воин, увлекаемый сердцем, в сечу кровавую, на явную смерть»[3]. Тяжелые брани и искушения сопутствуют монаху всю жизнь, но особенно опасны они в период духовного становления, так как многие брани на первых порах очень живо находят в душе новоначального сочувствие и отклик. Новоначальным свойственен максимализм, который может приводить их к крайностям в духовной жизни. Многие трудности монашеской жизни без должной духовной поддержки и руководства на этом этапе могут стать для человека непреодолимыми препятствиями к продолжению монашеского жития. Для того, чтобы новоначальный без больших внутренних потрясений встроился в жизнь монастыря, игумену прежде всего необходимо: посредством слова и своего примера преподавать новоначальному правильные понятия о монашеской жизни, следить за точным соблюдением монастырского устава, способствовать тому, чтобы новоначальный как можно чаще приступал к таинству исповеди, открывал чистосердечно все свои брани и искушения.

    Хотелось бы остановить внимание на примерах из жизни Церкви, чтобы наглядно посмотреть, как отражалось на внутренней жизни новоначального подвижника как присутствие, так и отсутствие, в период его духовного становления, опытного духовного наставника в лице игумена или духовника. Проанализировав в этом контексте эпизоды из жизни некоторых святых, нетрудно заметить, что в их духовных поисках, сердечных расположениях, мыслях, борениях новоначального периода, в той или иной степени, каждый из нас, вставший некогда на путь монашеской жизни, не может не увидеть себя.

    Преподобный авва Дорофей с самого поступления в монастырь имел своим духовным руководителем святого Иоанна Пророка, принимал от него наставления как из уст Божиих и «считал себя счастливым»[4], потому что так сложились обстоятельства его жизни в монастыре.

    После первой беседы со старцем Леонидом Оптинским Дмитрий Александрович Брянчанинов, будущий святитель Игнатий, говорит: «Сердце вырвал у меня отец Леонид; теперь решено: прошусь в отставку от службы и последую старцу, ему предамся всею душою и буду искать единственно спасения души в уединении»[5]. Несмотря на то, что спустя некоторое время, в силу разных причин, та горячность, с которой юный подвижник предался в руководство старца Льва, стала остывать, он всегда с благодарностью и уважением вспоминал о духовном наставнике своего новоначалия. Из новоначального периода будущего святителя Игнатия есть еще один показательный случай. Будучи еще юношей, стремящимся к монашеской жизни, Дмитрий Брянчанинов желал чаще приступать к Святому Причащению и сказал на исповеди священнику, что он борим множеством греховных помыслов. Духовник, поняв исповедь по-своему, заподозрил воспитанника в преступных политических замыслах и счел себя обязанным довести об этом до сведения начальника училища. Тот, призвав Брянчанинова, подверг его строгому допросу: в чем именно заключались его замыслы, которые он сам признал преступными или греховными. Немалого труда стоило объяснить различие между преступными замыслами и греховными помыслами, и тень подозрения была наброшена на юношу-подвижника. За ним стали следить. Неудачный выбор духовника имел крайне неблагоприятные последствия: юноша заболел, по словам отца Михаила Чихачева, и никогда уже после этого не оправлялся[6].

    Живой, общительный и подвижный, Александр Михайлович Гренков, будущий Оптинский старец Амвросий, несколько лет пребывал в тяжелой борьбе с собой относительно того, какой путь жизни избрать. Ему посоветовали съездить в Оптину Пустынь на два дня, познакомиться с обителью. Впоследствии старец Амвросий вспоминал о своих первых впечатлениях, полученных в Оптиной в свой новоначальный период: «Пришел к старцу Льву. Вижу, сидит он на кровати, сам тучный, и все шутит и смеется с окружающим его народом. Мне это на первый раз не понравилось»[7]. Спустя некоторое время Александр принимает окончательное решение остаться в Оптиной Пустыни навсегда. В его житии говорится о том, что в период своего новоначалия, находясь в скиту на поварском послушании, он имел возможность очень часто посещать старца о. Макария, к которому привязался всей своей любящей душой. Всегда, даже и в последние годы своей жизни, он с особенной любовью вспоминал об этих посещениях, считая это великою милостью Божией к себе. При этих посещениях Александр имел возможность говорить старцу о своем душевном устроении и получать от него мудрые советы, как поступать в тех или иных искушениях и затруднительных обстоятельствах[8].

    Очень мучительным и тернистым был путь старца Паисия Святогорца в период его новоначалия. Движимый любовью к Богу и к отшельнической жизни, в юном возрасте он приходит на Святую Гору Афон. Полагая, что так называмые «зилоты» получили свое название от их горячей ревности в служении Богу («ζήλος» в переводе с греческого – ревность), он какое-то время живет у них. Дальнейшее место его пребывания – одна из келий скита святой Анны, где юный подвижник был удовлетворен укладом аскетической жизни. Однако, по его словам, он чувствовал нужду в большей духовной помощи и руководстве, геронда же этой келии, отец Хризостом, был весьма неразговорчив. Арсений (так звали старца Паисия до принятия монашества), боримый помыслами, уезжает домой, снисходя к просьбе отца, который в письме рассказывает о трудностях жизни семьи. Спустя какое-то время он снова возвращается на Афон и оказывается в Кавсокаливии, где из-за идиоритмического сурового образа жизни приходит в полное изнеможение, душевное и телесное. Оставив это место совершенно обессиленным, он встречает по дороге одного епископа, который посоветовал ему идти в Эсфигмен, считавшийся общежительным монастырем. На пути в Эсфигмен Арсению встречается поврежденный монах, который настаивает на том, чтобы он поселился в их скиту. Четыре месяца проводит Арсений с людьми, весьма далекими от подлинной монашеской жизни, которые на все его попытки покинуть это место отвечают угрозами, говоря, что они знают всех на Святой Горе, и если он их оставит, то его нигде больше не примут. С большими трудностями, добравшись до монастыря Эсфигмен, будущий старец Паисий на этом этапе своей жизни обрел желаемый монастырь и духовное руководство в лице игумена отца Калинника[9].

    Спустя много лет, рассказывая о своей новоначальной жизни на Святой Горе, старец скажет: «Когда я решил стать монахом, ни от кого не обрел помощи. Две тысячи монахов жили тогда на Святой Горе, но в чьих руках я оказался! Я был измучен во всех отношениях»[10].

    Еще в одном письме, написанном им к новоначальным монахам, он поясняет, что подтолкнуло его им написать: «То, что я имею боль и интерес относительно новоначальных монахов, это правда, потому что я был очень измучен, когда был новоначальным, прежде чем обрел то, что искал. Естественно, никто не виноват в том, что я так страдал, кроме моих грехов. Второй причиной было то, что я был деревенский и непонятливый, и вверял себя всякому, кого встречал. <…> Я молюсь с болью за новоначальных, чтобы они сразу обрели необходимые условия и в соответствии со своим призванием преуспевали»[11].

    Подводя итог моему небольшому слову, хотелось бы отметить, что, как мы видим из предания Церкви, да и каждый из своего опыта монашеской жизни, духовное становление новоночального брата весь затрудительно, если в этом процессе живо и деятельно не участвует игумен монастыря. Даже очень способные к монашеской жизни и внутреннему деланию испытывают большие затруднения в своей духовной жизни без духовной поддержки и помощи игумена. Нам всем очень важно всегда помнить свой период новоначалия и связанные с этим тяжелые борения для того, чтобы быть особенно внимательными к новоначальной братии, быть терпимыми к их немощам, болеть за них душой и стремиться помочь.

    В заключение хотелось бы сказать еще несколько слов с позиции Председателя Синодального отдела по монастырям и монашеству Белорусского Экзархата. На данный момент мы посетили практически все монастыри Белорусской Православной Церкви с целью ознакомления с жизнью наших обителей. И должен отметить, что очень отрадно видеть, как игумены с глубоким осознанием того, какое важное значение имеет их слово, их жизнь для духовного преуспеяния всего братства, ревностно и самоотверженно занимаются с братией, проводят беседы, часто исповедуют, изо дня в день живут с ними одной жизнью, общими проблемами и радостями.

    В одном из своих писем отец Иоанн (Крестьянкин) писал: «Нынешние чада Церкви совершенно особые, порождение всеобщей апостасии, они приходят к духовной жизни, отягченные многими годами греховной жизни, извращенными понятиями о добре и зле. А усвоенная ими правда земная восстает на оживающее в душе понятие о Правде Небесной»[12]. С этим не поспоришь. Однако, одно из чудес, которое Господь являет в нашей Церкви, это то, что, несмотря ни на что, сегодня обретаются души, которые приходят в обители с одной и только одной целью – посвятить свою жизнь Богу. И находятся люди, которые в меру своих сил и возможностей, пусть с большими сложностями, стремятся к тому, чтобы показать приходящим красоту монашеской жизни и приобщить их к этой жизни. На этой оптимистичной ноте хотелось бы закончить свой доклад и пожелать всем игуменам открытой и искренне стремящейся к духовному совершенству новоначальной братии, а новоначальной братии – опытных и любящих игуменов.

    [1] Исаак Сирин, преп. Слова подвижнические, М., 1998. С. 14.

    [2] Афанасий Лимассольский, митр. Роль игумена в созидании атмосферы единения и любви в братстве. // Сайт Синодального отдела по монастырям и монашеству [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://monasterium.r...bvi-v-bratstve- / Дата доступа: 15.09.2016.

    [3] Полное собрание творений святителя Игнатия Брянчанинова, М., 2001. Т. 1. С. 522.

    [4] Душеполезные поучения. Преподобный авва Дорофей, М., 2005. С. 18.

    [5] Полное жизнеописание святителя Игнатия Кавказского, М., 2002. С. 44.

    [6] Там же. С. 33.

    [7] Житие преподобного Амвросия старца Оптинского, Свято-Введенская Оптина Пустынь, 2001. С. 38.

    [8] Там же. С. 51.

    [9] Ο Άγιος Παϊσιος ο αγιορείτης, Ιερόν Ησυχαστηριον «Ευαγγελιστης Ιωαννης ο Θεολόγος» Βασιλικά Θεσσαλονίκης, 2015. С. 90.

    [10] Там же. С. 108.

    [11] Там же. С. 109.

    [12] Письма архимандрита Иоанна (Крестьянкина). // Сайт ПРАВОСЛАВИЕ.RU [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.pravoslav...ma1/pisma01.htm / Дата доступа: 15.09.2016

    Источник: monasterium.ru

    • 23 Сен 2016 15:19
    • от monves
  9. Игумен Петр (Еремеев): узнав о назначении в мон...

    Можно ли удивить человека, прожившего жизнь внутри Церкви, рассказом о служении? Оказалось, еще как. Чтобы убедиться в этом, всего-то и надо было договориться об интервью с наместником Высоко-Петровского монастыря в Москве, настоятелем трех храмов, председателем патриаршей комиссии по вопросам образования монашествующих и ректором Российского Православного университета игуменом Петром (Еремеевым). Так состоялся простой разговор об обычной, нормальной, но — монашеской жизни. О выборе и служении.

    - Отец Петр, начну наш разговор с того, в чем разбираюсь. На некоторые факультеты ВГИКа не принимают сразу после школы: молодому человеку не хватает жизненного опыта, чтобы видеть настоящее и делать выводы. Вы же приняли решение стать монахом очень рано.

    - Я поступал в семинарию в 1991-ом году, и этому предшествовало всего лишь 7-8 месяцев жизни, связанной с храмом, поскольку я родом из семьи, которую тогда нельзя было назвать религиозной. Впервые я пришел в храм в декабре и сразу попал к хорошему священнику. Он был старше средних лет, протоиерей, настоятель храма в моем родном городе Армавире. Увидев случайно оказавшегося в храме и озирающегося юношу, отец Петр спросил: "Что ты здесь делаешь, хлопец?" Я ответил, что зашел в храм, поскольку мне это всегда было интересно. Но раньше я не решался войти, хотя и был крещеным. И, наконец, сделал первый шаг.

    - Это правда? Вы действительно не решались зайти в храм?

    - Действительно. И не потому, что меня что-то пугало или отталкивало. Сам по себе интерес был не той силы, чтобы оторвать у бурной молодости лишние полчаса. На момент прихода в этот храм и знакомства с отцом Петром мне исполнилось 17 лет. Правда, посещая в детстве Санкт-Петербург (тогда еще Ленинград), я оказался на территории Александро-Невской Лавры, где заглянул в Троицкий собор. Краешком глаза заглянул, меня больше интересовал ансамбль монастыря. А потом случайно у одной из церквей увидел митрополита Алексия, будущего Патриарха. Так что тогда в Армавире состоялась первая настоящая встреча с храмом. Слава Богу, здесь меня встретил добрый и яркий человек живой веры, общение с которым зародило во мне интерес к продолжению знакомства. Мы пообщались совершенно коротко, и на прощанье я сказал: "Я, может, еще приду". А потом пришел еще раз. И еще.

    Так как меня крестили в полугодовалом возрасте, то имени, которым меня нарекли при крещении, никто не помнил, а по паспорту мое имя — Руслан. И, когда я в очередной раз пришел к отцу Петру, чтобы пообщаться с ним и с его замечательной семьей, он, как человек достаточно прямой и простой в постановке вопроса, сказал: "Ходишь ты, ходишь, а чего просто ходить? Хоть бы на исповедь пришел, причастился, как делают все православные. Ты же православный?" Я говорю: "Ну да" — "Только имя надо тебе подобрать христианское" — "Что вы имеете в виду? Я же крещеный" — "В русской традиции необходимо носить имя, которое имеется в Святцах, чтобы знать своего небесного покровителя. Святого, жившего прежде тебя". Мы стали искать на 2 декабря имя святого. Выбрали Даниил. Имя, как вскоре выяснилось, и рядом не стоит с этой датой…

    - Искали на 2 декабря, а нашли Даниила?

    - Неизвестным образом мы выбрали имя преподобного Даниила Московского, память которого празднуется в сентябре и в марте. К декабрю он имеет разве то отношение, что был сыном святого Александра Невского, память которого приходится на 6 декабря.

    - Хитроумная связь.

    - Вот так. Не знаю, как смотрели. Так что, придя впервые на исповедь и причащение и потом, поступив в семинарию и обучаясь в ней, я был Даниилом.

    Я начинаю рассказ издалека, потому что образ священника, запечатлевшийся первым при знакомстве с отцом Петром и, наверное, ставший самым ярким, ассоциировался у меня с монашеством. Хотя отец Петр был женатым протоиреем, у него были прелестные дочки, очень добродушная общительная матушка, и в его семье существовали прекрасные семейные традиции, он постоянно говорил о монашестве.

    Шутил, бывало: "Матушка, а может нам монашество принять?" – а я принимал его слова за чистую монету. Самые яркие его рассказы были о преподобном Кукше Одесском. Да и сам образ жизни отца Петра больше был похож на жизнь монаха в миру (ведь существует такая практика, когда монашествующие священники служат на приходах). Оценивая потом свою первую мысль о монашестве, возникшую в семинарии, я находил ее основание в неподдельном интересе к иноческому пути, полученному от отца Петра.

    Но первое время вопрос не стоял ни о монашестве, ни о семинарии. Разговор возник ближе к апрелю. Однажды отец Петр сказал мне: "Ты так про все спрашиваешь подробно, что я уже и не знаю, что тебе говорить. Поступай-ка в семинарию, в Ставрополе открылась. И там тебе все расскажут. А захочешь – священником станешь". С его подачи я впоследствии принял решение поступать в семинарию. Как я понимаю сегодня, оно воспринималось тогда родными и близкими блажью молодого человека. Но все лучше многого другого: на рубеже 90-х многие мои товарищи по двору, по школе выбирали занятия более радикальные. А тут, понимаешь, Церковь. И я стал готовиться к поступлению в семинарию.

    - А до встречи с отцом Петром вы кем думали быть?

    - Меня всегда интересовала история. Было желание поступить на исторический факультет в Краснодарский университет. Так что, когда отец Петр предложил мне подумать о семинарии, я ведь буквально рассмеялся ему в лицо: "Я – попом? Да как вы это себе представляете? Это просто немыслимо". Мои слова ни капли его не обидели, он сказал с улыбкой: "Иди, подумай. Вдруг захочешь". А спустя несколько недель после этого разговора, я вдруг проснулся утром с мыслью: "Буду поступать в семинарию".

    Оценивая сегодня эти до сих пор яркие воспоминания, я понимаю (и тогда понимал), что ощутил то чувство, то мощное движение, которое называют призванием. Все остальное было уже выбором, в том числе и выбор монашества. Выбор как следствие опыта, выбор направления деятельности. Но в то утро я будто стал свидетелем от меня не зависящего явления в евангельском смысле. По слову Христа: "Не вы Меня избрали, а Я вас избрал".

    Поэтому первый год в семинарии (думаю, меня поймут семинаристы, поступающие не из церковной среды) у меня не проходило ощущение жизни в раю.

    - Скажите, что вы не шутите. Это правда?!

    - Никаких дурных впечатлений, помыслов, все принимаешь за чистую монету. Ты легко терпишь любые невзгоды, любые неурядицы.

    Во-первых, несмотря на большой конкурс и определенные трудности, ты поступил. В 1991-ом году препятствий к поступлению в семинарию почти уже не чинили, тем не менее, мне не хотели давать медицинскую справку. Врачи посылали меня из кабинета в кабинет со словами: "Ну что вы, молодой человек. Какая семинария? Вы ненормальный!? Мы вас в психиатрию положим". Но я упорно ходил за ними, не понимая, о чем речь… Чем мне угрожали, я понял позже, когда один из профессоров Духовной академии рассказывал нам о том, как его, ехавшего поступать в семинарию, снимали с поезда. С поступавшими в духовные школы в советские годы случались порой страшные вещи: угрожали увольнением с работы родителей, преследовали родственников. В суровые хрущевские гонения обещали последнего попа показать по телевидению. К началу 90-х небольшое эхо той борьбы с религией осталось, и врачи (они все были в возрасте) боялись дать справку. Я ходил по кругу. Дошел, видимо, до главного врача, который махнул рукой, и мне дали справку для поступления в учебное заведение.

    А во-вторых, поступив в семинарию, я из абсолютно светской среды попал в христианскую общину. Представьте, 91-ый год…

    - Слишком хорошо представляю.

    - Тогда наблюдался всплеск интереса к Церкви, всплеск живого религиозного чувства. Тем не менее, мы, семинаристы, какое-то время еще жили среди людей с предвзятым отношением к нашему выбору. Почти каждый крутил у виска, говоря: "Парень, ты рехнулся". А тут ты живешь в семинарии, где у всех такой же образ жизни и образ мыслей, как у тебя. Видишь верующих преподавателей. Тогда меня поразило, что немалое число преподавателей были выпускниками светских учебных заведений. То есть я попал в очень здоровую, интересную церковную среду. Неудивительно, что первый год обучения был годом эйфории, годом ощущения, что ты попал в древнюю Церковь, о которой читал, поступая в семинарию, готовясь к экзаменам. Выходить с территории семинарии не хотелось вообще, разве что раз в месяц зубную пасту купить с мылом. Учился я первые три года в немногочисленной Ставропольской семинарии. Нас было 30 человек на курсе, а старшие курсы еще менее укомплектованы. То есть нас было во всей семинарии человек 80. Небольшой двор, кафедральный собор, семинария, книжка, люди, богослужения – все, что составляло тогда мой образ жизни. И это мне нравилось. Я вспоминаю то время, как очень живое, насыщенное настоящими духовными впечатлениями.

    И тут событие: постригают студентов старших курсов. На память пришли рассказы протоиерея Петра о монахах, которых он застал в 50-60-е годы. Да еще внезапно преподаватель по истории Церкви дал мне задание написать курсовое сочинение по монашеству. Все это вместе, плюс ощущение приближающего выпуска из семинарии (было начало третьего курса) дало вполне понятный эффект — я впервые задумался, что дальше. Надо решать: жениться, монашество принимать или в академию поступать. Потому что священный сан предполагает выбор образа жизни. Поводом для размышлений стал и постриг старшекурсников-студентов. Вопреки досужим разговорам, что монашество принимают люди отчаявшиеся, потерявшие смысл жизни, хочу сказать, что те, кто в семинарии стоял у истоков самых непредсказуемых, добрых решительных поступков и любых затей – почти все приняли монашеский постриг.

    Сегодня одни из них архиереи, другие служат монахами на приходах и в монастырях на Кавказе и в других местах. Эти яркие люди с живыми характерами, всецело открытые выбору священнического пути, вызывали во мне интерес: "Так можно?" Можно быть живым человеком, можно не закрывать себя для широкого пастырского служения, для миссии и стать монахом? Монашество это необязательно затвор? Оказалось, что кроме кельи и молитвы, это еще и церковное служение. И оно равным образом доступно и женатому, и монашествующему священнику.

    Я посоветовался о возникшем желании пострижения в монашество с архимандритом Евгением (сейчас он ректор Московской духовной академии) и митрополитом Ставропольским и Бакинским Гедеоном, у которого я иподиаконствовал, — они принимали решение о постриге студентов. Может, в силу того, что я был "молод и зелен", владыка и отец ректор сказали: "Ну, брат, рано еще об этом говорить. Похвальное желание. Хорошо, что ты думаешь о будущем выборе. Но пока у тебя главное — учеба. Никогда не поздно принять монашеский постриг. Девушку упустить – опасно"…

    - Что правда.

    - Девушку хорошую, действительно, упустить семинаристу опасно. Если есть хорошая девушка — бойся потерять. А монашество можно принять и позже. Владыка еще сказал: "Ты, давай, заканчивай семинарию, потом мы тебя рекомендуем с другими студентами в Академию. Выбирай: Питер или Москва". Я хотел в Питер, да и мой отец Петр рекомендовал мне в Петербург поступать, у него были там друзья. Думал я, думал и сделал первый в своей жизни выбор, связанный не с призванием, а с осмысленным выбором. Действительно, надо закончить семинарию. Затем, даст Бог, поступить в Академию, а там уже можно принимать решение: женитьба или монашество.

    А к концу третьего курса Синод определил отцу Евгению быть в Москве, где ему поручили возглавить Учебный комитет. Тогда же ряд старшекурсников поступает в Московскую духовную академию. Наша семинария была объединена братским духом, мы все дружили, общались, знали родителей, родных и близких друг друга, ездили по всему региону в гости. И, конечно, знакомые из поступивших в академию подбивали меня перевестись в Московскую семинарию. Тем более казалось, что оттуда потом проще поступить в Академию – к тому времени здесь уже ввели вступительные экзамены. До того в Академию зачислялись на основании рекомендательного письма из региональной семинарии, а тут возник конкурс. Вот мне и говорили: "Данила, переводись в Московскую семинарию, присмотришься, подготовишься и поступишь сразу в Академию". Тогда я подошел к новому ректору, архиепископу Бакинскому Валентину. И он сказал: "Если ты твердо решил, мы напишем тебе рекомендацию. Переводись". И последний учебный год я заканчивал в Москве.

    В Лавре нам преподавали преимущественно старшее и среднее поколение монахов, священников. В Ставропольской семинарии монахов вообще не было, только ректор. Остальные — протоиереи или миряне. А тут половина педагогов — монахи. Они десятилетиями живут в монастыре, в академии. И смысл их жизненной стези – преподавательская практика, священническое служение и монашество, келья. Потому что келью как колыбель спасения для монаха никто не отменял.

    Большое впечатление на меня произвел учебный курс Алексея Ильича Осипова. Я слушал его в семинарии лишь семестр, но Алексей Ильич буквально шокировал меня постановкой вопросов о смысле жизни, о смысле священнического служения, что мне позволило в каком-то смысле "отшелушивать зерна от шелухи". Он говорил: "Братья, вы учитесь четвертый год в семинарии, вы уже многое знаете, но все, что вы изучали, не имеет никакого значения. 20 предметов на пятерки? Все лишнее, пока вы не поймете, что ничто не имеет ценности в этой жизни — ни ваши проповеди, ни ваше знание Нового и Ветхого Завета, ни даже мое основное богословие. Все эти знания – пустота, пока вы не осознаете: только ваше личное спасение, только ваша собственная духовная жизнь имеет значение в глазах Божьих. А, значит, и для вас она должна стать мерилом. Можно изучить весь курс семинарии и академии, быть отличником, но стать сыном погибели". Меня, провинциала во всех смыслах этого слова, его лекции отрезвляли. Ведь я себя мнил образованным и очень воцерковленным старшекурсником.

    - Похоже на дзен-буддизм…

    - Меня это заставило переоценить предшествующий студенческий путь, потому что я считал, что учусь, чтобы "выучиться". А тут тебе говорят, что учиться надо ради спасения собственной души. Алексей Ильич – богатый на образы педагог, тонкий и глубокий в подходах, он заставил меня многое переоценить, за что я ему очень благодарен. И диплом я получал с полной уверенностью, что мой жизненный выбор – монашество.

    Конечно, очень большое значение имело нахождение Московской семинарии в стенах древнего монастыря, где монашеские традиции возродились уже в конце 40-х: так мы могли видеть живую преемственность монашеской жизни. Все это в совокупности - прекрасные преподаватели, сама Лавра, Духовная академия и семинария, братские монастырские молебны, на которые мы бегали перед семинарским подъемом, - создавало правильную направленность духовной жизни. Все встало на свои места. Так что, поступив в Духовную академию, я понимал, что к третьему курсу буду подавать прошение на монашеский постриг. Тогда учеба в Академии длилась 4 года. На предпоследнем курсе Великим постом постриг, а летом, в кругу преподавателей и студентов, практика дьяконского служения. И по завершении обучения я планировал либо возвращение в Ставропольскую семинарию, либо дальнейшее обучение. Так и сложилось в итоге: после окончания Академии по приглашению моих академических друзей из Болгарии и благословению ректора я поехал на специализацию в докторантуру Софийского университета.

    - Я как раз хотела спросить. Конечно, решение принять монашество объяснимо горячностью, эмоциями, присущими молодому неофиту. Но в дальнейшем вы не пожалели об этом? Понятно, что каждый из нас в какую-то секунду жалел о выборе…

    - Вопрос очень важный, потому что двое моих товарищей по Академии, о ком я вспоминаю с добрым чувством и молюсь, кто оказал на меня влияние в выборе монашеского пути, в утверждении на этом поприще, — оставили монашество. А ведь их ревность и неподдельная искренность в монашеской жизни очень меня впечатляла. Такова жизнь.

    - Когда монах подвергается испытанию на предмет правильности выбора пути, однажды сделанного перед алтарем?

    - Об этом можно судить по исполнению трех монашеских обетов. Так об этом пишут опытные духовные авторы. В первую очередь появляется искушение нарушить обет целомудрия, в голове возникают мысли о возможности счастливой жизни с любимым человеком (семейный очаг, дети и внуки), и от этого появляются мысли — не ошибся ли ты? Нарушение обета нестяжания, второго их трех, когда люди оказываются перед неограниченными внешними факторами, материальными возможностями, тоже возможно. И послушание. К сожалению, сегодня это самое сложное испытание для монахов. Оно присутствует в большей степени, чем первое и второе. Там недооценили, не похвалили, тут награду не дали, не туда послали – все это является вызовом обету послушания. Давая его, ты все происходящее в жизни принимаешь с одним ответом: слава Богу за все. Бог милостив, я никогда не был всерьез искушаем ни первым, ни вторым, ни третьим.

    - Простите за вопрос, у вас не возникало таких ситуаций?

    - Может они и были, но проносились как волны надо мной. Так и святые отцы говорят: когда приходит помысел, если возможно, оставь его без внимания. Не рассуждай, не взвешивай, не дай ему возможности зацепить твой ум. Поэтому, слава Богу, мыслей, правильный ли я сделал выбор в жизни, пока не было. И я счастлив, что как черта характера остались у меня готовность к действию и легкость на подъем, которые я помню в себе с детства. Они мне во многом помогают. Потому что главный вред монаху наносит праздность. Наличие свободного времени — главная проблема для монастырей и для монашествующих. У монаха его быть не должно. Надо молиться и трудиться насколько позволяет возраст и здоровье.

    - Это в идеале.

    - Я сужу по тем, кого знаю. Для кого нет иллюзий и самообмана в вопросе смысла жизни. Монахи – это те, кто осознают: что бы ни происходило в этой жизни, даже самое прекрасное, самое полезное — все имеет один знаменатель. Он называется совершенно нейтральным словом "смерть". Смерть — знаменатель всего, что есть в твоей жизни. И в условиях этого, казалось бы, асоциального взгляда, есть у тебя дети, нет у тебя детей, состоялся ты в жизни как профессионал или не состоялся, сделал головокружительную карьеру или остался разнорабочим, не имеет решающего значения.

    Все происходящее в жизни не имеет никакой ценности само по себе, а только как условие и среда, в которых формируется вечная человеческая личность, которая не умирает в смерти, но переходит в состояние вечного бытия. И когда человек это понимает, тогда все крючки, которые его удерживали на устойчивых, но ложных временных земных ценностях, исчезают. Когда начинаешь по-настоящему, по-евангельски верить в Бога и Богу, ты понимаешь, что есть ты, как созидающаяся за годы земной жизни личность, и есть Бог, который тебя сотворил и который тебя ожидает в Небесном Отечестве. И что тебе надлежит жить там. И кем ты был по профессии, видел ли ты вулканы Камчатки, ничто не имеет значения для Вечности.

    - Но, по идее, этими же принципами должен жить и настоящий семейный христианин. Любой.

    - Да. Но я говорю о монашестве, имея в виду образ жизни. Это форма, в которую мы облекаем свою жизнь. Такой же удобной для спасения души формой в земной жизни является и семья. И Бог, как мы видим в Священном Писании, дает человеку возможность выбирать между одним и другим жизненным путем. Они являются равными друг другу. Потому что, вступая в брачный союз с другим человеком, рождая детей, человек сознательно идет на самоотречение, на жертвенность, без которой любовь и счастье в семье невозможны.

    Человек в браке сознательно подставляет свои бока обстоятельствам жизни, сложностям, болезням, которые переживаются всей единой семьей. Центрифуга под названием "семейная жизнь" отшелушивает постороннее. И в таком случае в завершении земного христианского брака мы наблюдаем удивительных стариков: когда люди, прожившие жизнь, воспитавшие детей, внуков и правнуков, становятся по образу мысли и даже по внешнему виду похожи на почитаемых нами стариц и старцев, которых мы видим в монастырях. Я порой не нахожу различий, когда вижу стариков в миру ближе к 80-90 годам. Я поражаюсь им не меньше, чем неотмирным старцам, жившим с юности на Афоне.

    Монашество как форма организации земной жизни – такой же путь совершенствования души, с теми же условиями самоограничения, самопожертвования, которые ты сознательно выбираешь, которые тебя воспитывают и возводят тебя от одной к другой ступенечке духовного опыта. И тут, и там есть взлеты. И там, и тут есть падения. И то, и другое учит преодолевать каждое следующее испытание с большим усердием и, наверное, с большей легкостью.

    - Практически продолжу вашу мысль. Известно такое выражение, как "монашеский подвиг", но выражения "семейный подвиг" нет.

    - Ну, почему? Есть тоже. Мы нередко можем слышать о семейном подвиге. Есть такое выражение.

    - Оно употребляется куда реже. Как человек, проживший жизнь в Церкви, я понимаю: быть монахом, что в миру, что в монастыре, то есть в общежитии, непросто. Не каждому такое под силу. С другой стороны, отрешение от общечеловеческих проблем иногда легче. В чем же заключается монашеский подвиг? Вы нашли ответ?

    - Пятеро моих будущих собратьев по монашеству и я, мы принимали постриг подобно постриженникам Троице-Сергиевой Лавры — у мощей преподобного Сергия. И мы не отделяем себя от лаврского монашеского братства, потому что, как и они, мы дали обеты Богу у раки этого великого праведника. Я и сейчас приезжаю в Лавру с одной только просьбой: как родного отца просить его о помощи на поприще монашеского служения и его ходатайства у Престола Вседержителя о прощении грехов и немощей.
    В Академии монахи живут почти в тех же условиях, что и лаврская братия. Это тоже келья и особый режим. Когда по окончании Академии меня направили в докторантуру богословского факультета Софийского государственного университета, я там тоже жил при семинарии. Это был новый, относительно, конечно, богослужебный опыт. В Болгарии принято византийское пение, но тексты молитв – церковно-славянские или болгарские. И эта новая богослужебная культура меня настолько воодушевила, настолько понравилась, что я, по возможности, каждый день ходил на богослужения. Утром и вечером.

    - Разве ежедневное хождение в храм не обязательно для студента-богослова?

    - Докторант — все же в большей степени свободный в выборе человек, чем семинарист. Надо лишь приходить в положенные часы на докторантские испытания, участвовать в научной работе. А проживание при семинарии — это пансион, который выделил Священный синод Болгарской Церкви, позволяющий жить в центре города и в шаговой доступности от богословского факультета.

    Я старался соблюдать устав семинарии: колокольный звон будил всех в шесть утра, трапеза здесь была согласно церковному уставу. С удовольствием выезжал служить в болгарские монастыри, что приводило к казусам, особенно в первый год, когда я еще не знал хорошо болгарский язык, поскольку в ряде монастырей и храмов служат по-болгарски, а не по-церковнославянски. Однажды оказался на Страстной Седмице в женском монастыре единственным священником, и мне пришлось совершать многочасовые богослужения по болгарскому служебнику. К тому моменту я уже несколько месяцев жил в стране, так что более-менее читал и понимал на болгарском, но этот экспресс-метод освоения языка был для меня настолько интересным, что я часто вспоминаю о нем.

    Я вернулся из Софии и был оставлен при Академии: нас с отцом Владимиром Шмалием Святейший Патриарх назначил проректорами. Его по научной работе, меня – по организационно-административной. Академия тогда находилась в стадии реорганизации образовательного процесса, и отец Владимир отвечал за создание научных направлений, оформление их в виде кафедр и тому подобное. Совершенно потрясающую живую волну энтузиазма в жизни корпорации внес тогда и новоназначенный Секретарь Ученого совета отец Павел Великанов. Мне же было поручено заняться системой делопроизводства, соответствующей требованиям высшей школы и курированием вопросов, связанных с выделением грантов и благотворительной помощи. В семинарии дали преподавать Историю Поместных Православных Церквей. Снова потекла монашеская жизнь в условиях родного монастыря.

    Первый опыт приходской жизни (по-настоящему приходской) и опыт личной ответственности за конкретный проект я получил в Хабаровске. В праздник Троицы 2005-го года владыка Евгений сообщил, что Патриарх Алексий направляет группу преподавателей из Московской и Санкт-Петербургской духовных академий в Хабаровск: принято решение об открытии на Дальнем Востоке Духовной семинарии. Владыка сам занимался формированием нашей группы, которая, к сожалению, значительно "ужалась": некоторые отказались поехать. В итоге мы выехали вшестером. Каждый год к нам добавлялись выпускники Петербургской и Московской академий, мы принимали и преподавателей из местных вузов.

    Это был замечательное время, благодаря которому я получил опыт и знания, пригодившиеся позднее в работе в светском учебном заведении – в Московском православном институте святого Иоанна Богослова. Потому что, кроме строительства комплекса семинарских зданий, куда архиепископ Хабаровский Марк поставил меня куратором от епархии, мы занимались и лицензированием образовательных программ, и формированием образовательного процесса с нуля. Пройдя за короткое время вместе со всем нашим коллективом лицензирование в части религиозного образовательного стандарта, а также государственных образовательных стандартов по теологии и, параллельно занимаясь организацией остальных сторон жизни семинарии, я понял принцип организации и работы вуза. До того самостоятельного опыта у меня не было.

    И, вы знаете, мне это пригодилось сразу после окончания командировки. Когда неожиданно для себя я получил решение учредителей Православного института св. Иоанна Богослова выбрать меня ректором. Первое, что я узнал по вступлении в должность: у вуза, который должен через месяц выпускать специалистов, закончилась лицензия. А последние несколько месяцев институт вообще не имел права вести образовательную деятельность. Соответственно, мы не могли никого выпустить. Тогда же на меня свалились проверки по факту обращений в Трудовую инспекцию и прокуратуру о задержках по заработной плате и следом судебные претензии от коммунальщиков.

    - То есть вы согласились стать ректором, не зная о предстоящих трудностях?

    - У меня не было такой возможности. О своем новом послушании я узнал, когда вопрос уже был решен. Но из Хабаровска я вернулся на подъеме: это были пять лет позитива, поэтому никакие проблемы не пугали.

    И все же какие-то вещи пришлось делать впервые. Например, в срочном порядке проходить процедуру лицензирования всех направлений подготовки, вначале уровня бакалавриата, а затем и магистратуры. С нуля разработать всю документацию для лицензирования и программ бакалавриата по целому перечню: религиоведение, история, филология, психология, экономика, юриспруденция. Параллельно требовалось ускорить процесс получения лицензии на образовательную деятельность по специалитету, провести госэкзамены и выпустить ребят, завершивших обучение. Опыт служения в Хабаровске пригодился и в части приходской работы. Владыка Марк доверил мне настоятельство в историческом Христорождественском соборе Хабаровска, что было совсем в новинку. Зато было легче, когда меня назначали настоятелем в Покровское-Стрешнево. Храм до моего назначения был приписным, то есть не имел юридического лица, у него не было постоянного клира, приход нужно было по сути создавать.

    - Как же монах жил на приходе? Насколько это правильно?

    - Приехав в Москву, я на два года поселился в комнате отдыха при ректорском кабинете — больше негде было. Оттуда ездил на богослужения на приход. Спустя два года Священный Синод определил меня наместником в Высоко-Петровский монастырь с оставлением прежних послушаний ректора Института св. Иоанна Богослова и воссоздаваемого Российского православного университета. Тут уже все встало на свои места.

    - Вас, наконец, настигла карьера?

    - Нет. К этой новости я не был готов. Меня поразило внезапное изменение оси координат жизни. Ведь постриг я принимал не в монастыре, а в Духовной Академии. Я не боялся монастырей, не выбирал Академию вопреки Лавре. Я Лавру очень люблю. И сегодня она для меня иллюстрация настоящей монашеской жизни. Я выбирал Академию потому, что мне тогда была близка идея научной работы и преподавательской деятельности. А тут – в монастырь. Неожиданно совершенно.

    - Что такое монастырь у Красной площади?

    - Для меня не имело значения Петровка это, Покровка или Васюки. И я знал Петровский монастырь. Помнил его еще с 90-х - студентом, курьером возил документы из Духовной Академии в Отдел религиозного образования. А прекрасный Петровский собор — один из моих любимейших московских храмов.

    Впечатлило и потрясло совсем другое. Знаете, что я почувствовал, узнав новость? У меня было такое состояние, будто спустя много лет плавания по бескрайним морям, я внезапно увидел землю. Земля, понимаете? Та самая земля, на которой ты должен жить и умереть.

    Но до конца я осознал, что монастырь – то, чего действительно не хватало, только оказавшись здесь.

    - Вы хотите сказать, что в центре современной Москвы живет и процветает настоящий монастырь со своим монастырским укладом?

    - Я могу о себе честно сказать, что ощущаю себя членом этой монастырской семьи, а стены нашего уютного монастыря считаю духовной оградой моей жизни, в которой я хочу достигнуть спасения. Что еще имеет значение для самоидентификации монастыря, для братии, кроме ощущения духовного единства членов этого братства? Архитектура, святыни – прилагательные к нему.

    Конечно, Петровский монастырь — то место, где я никогда не ожидал оказаться. Если бы я выбирал лет 15 назад монашество вне Духовной академии, точно не пошел бы в городской монастырь. Может потому, что я — перфекционист, я хочу всегда все максимально хорошо сделать, довести до конца. Может, это был бы лаврский скит или монастырь вдали от городского шума и суеты. И тут внезапно будто сам Господь вразумляет тебя, посрамляет самомнение: "А потрудись–ка ты здесь". И верю Богу, и знаю, что это мне — во благо.

    Так что я братьям по приезде в обитель сказал: "Давайте настраиваться на долгие совместные труды, даст Бог здоровья и сил. Мы здесь собрались, чтобы спасаться, а это самое главное. Мы должны стремиться к этой главной цели, объединяясь в Боге едином". Прошло три года, как мы с братией вместе. Порой я забываю, что нахожусь в центре Москвы, настолько здесь тихо, спокойно и уединенно. Только на пути в университет или в другое какое место ощущаешь ритм и атмосферу большого города.
    Слава Богу, все так происходит в жизни, что есть возможности и силы потрудиться на разных поприщах и быть полезным людям.

    Мария Свешникова.

    Источник: vesti.ru

    • 30 Май 2016 19:01
    • от monves
  10. Монастырь — от каждого по совести, каждому по н...

    Выступление игумении Филареты (Калачевой), настоятельницы Успенского Пюхтицкого ставропигиального женского монастыря в Эстонии на XXIV Международных Рождественских образовательных чтениях; направление «Древние монашеские традиции в условиях современности», круглый стол «Общежительный монастырь: как обеспечить необходимые потребности братии» (Новоспасский ставропигиальный мужской монастырь, 27 января 2016 года).

    Был поставлен вопрос: как обеспечить материальные потребности братства и не поступиться святоотеческими традициями монашеского общежития?

    Надо признать, что монастыри в наше время давно уже зависимы от мирской инфраструктуры: электричество, газ, отопление, одежда, лечение и лекарства, строительные и ремонтные инструменты и материалы, специалисты по этим работам — по поводу всего этого и многого другого приходится взаимодействовать с миром. Да и «желающие жития постнического» приходят из него же с полным комплектом стереотипов мирского мышления, с которым, как выясняется порой лишь со временем, они не спешат расставаться.

    Как удовлетворить в монастыре насущные потребности и не поступиться при этом святоотеческими традициями? Где граница между терпимым компромиссом и погибельным приспособленчеством? Какие из сложившихся и прижившихся отклонений от древних уставов и канонических правил необходимо искоренять решительно и безоглядно, а какие стоит потерпеть, проявляя благоразумную гибкость, не ставя никаких сроков? Возможно ли, в принципе, ответить на эти вопросы, и возможно ли в каждом конкретном случае?

    Если исходить из мудрого афоризма прп. Амвросия Оптинского: «Где просто, там Ангелов со сто, а где мудрено — там ни одного», ответ ясен: можно и нужно.

    Чем призван в жизни руководствоваться православный христианин, а наипаче монашествующий? — Заповедями Божиими, через Евангелие нам данными, в апостольских посланиях и святоотеческих поучениях раскрытыми и истолкованными, оплотом канонов и уставов.

    Чем призваны, в частности, монашествующие руководствоваться — как своего рода неоспоримым правилом? — Принесенными Богу обетами, основанными на евангельских заповедях:

    — отречения от мира и сущих в мире с обязательством, «Богу содействующу», пребыть в обители (где постригается или где «от святаго послушания повелено будет») и в постничестве;

    — девства, целомудрия и благоговения;

    — послушания настоятелю и братии;

    — нестяжания (с оговоркой, что приобретать и хранить можно что-либо для общего пользования и только за послушание);

    — принятия от настоятеля иноческих общежительных уставов и святоотеческих правил, «любовью лобызая» их;

    — терпения «Царствия ради Небесного» всякой «тесноты и скорби иноческого жития».

    И обеты эти носят не временный характер, а исполняются «даже до смерти».

    Вспомним с благоговением страшные слова постригавших нас — о ножницах, которые мы брали с Евангелия и подавали им: «Се от руки Христовы приемлеши их: виждь, Кому обещаваешися, и к Кому приступлеши, и кого отрицаешися» (понятно, что отрицаемся мира и своего собственного Я).

    Монах, по определению, — это человек, удалившийся от дел мира сего не столько в пространственном отношении, поселившись за монастырской оградой, сколько в духовном, руководствуясь словами Апостола: «для меня мир распят, и я для мира» (Гал. 6:14). Прп. Авва Дорофей комментирует эти слова так: «Когда человек отрекается от мира и делается иноком, оставляет родителей, имения, приобретения, торговлю, даяние (другим) и притом (от них); тогда распинается ему мир, ибо он отверг его. <...> Как же человек распинается миру? Когда, освободившись от внешних вещей, он подвизается и против самоуслаждений, или против самого вожделения вещей и против своих пожеланий, и умертвит свои страсти: тогда и сам он распинается миру, и сподобляется сказать с Апостолом: мне мир распяся, и аз миру».

    Свт. Иоанн Златоуст уточняет: «сказав: “и я для мира”, указывая этим на двойное умерщвление, и как бы так говоря: “и это для меня мертво, и я, с другой стороны, мертв для этого; это не может овладеть мною или пленить меня, потому что раз и навсегда умерло для меня; и я не могу быть одержимым желанием его, так как и я мертв для этого“. Нет ничего блаженнее подобного умерщвления, так как оно служит основанием блаженной жизни».

    Исполнение монашеских обетов направлено не на лишение земных, преходящих благ, а на сосредоточенное, целеустремленное приобретение благ небесных, вечных. Ведь совоскресению Христу предшествует сораспятие и спогребение Ему. Но как распять для себя мир, если, как уже было сказано выше, приходится постоянно вступать с ним в общение для поддержания монастырской жизни? И можно ли без этого распять себя для мира?

    «Все возможно верующему» (Мк. 9: 23). Мы не можем и не должны крушить все, что, на первый взгляд, противоречит церковным правилам, давая волю ревности не по разуму. Безусловно, следует делать всё возможное, чтобы приводить монастырскую жизнь в соответствие с требованиями канонов и древних монастырских уставов. Монастырь — это своего рода «государство в государстве», и суверенитет его должен быть максимальным, но к необходимости доброжелательного и конструктивного взаимодействия с мирскими организациями и чиновниками надо относиться трезво, сводя это к минимуму, но без натуги. Распинать мир для себя надо в первую очередь внутренне, отказываясь от мирских условий жизни и его моделей поведения, и, по возможности, отгораживаясь от него служебными средствами, каковыми являются особый монастырский уклад жизни, ограда, иноческие обеты. Однако надо постараться, распиная мир для себя, не уязвить никого в нем. Тем более что, ревнуя о соответствии древней монашеской традиции по форме, рискуем оказаться «оцеживающими комара, а верблюда поглощающими» (Мф. 23:24) фарисеями, перепутавшими по значимости средства и цель, ибо традиционный монастырский уклад — это средство обеспечения условий для упражнения в добродетели, плод которой — цель, а высшая добродетель — это любовь, которая побуждает нас к милосердию и состраданию, кротости и миротворчеству.

    Безусловно, иногда необходимо идти на жесткие меры, чтобы пресечь безобразие или предотвратить его, но пусть это остается исключительной мерой, не становясь нормой. Поэтому любые постановления, касающиеся внешних преобразований монастырской жизни должны носить рекомендательный характер, считаясь с конкретными условиями каждой обители.

    Мы не можем командно-административным методом изменить то, что формировалось не только в течение прошлого века, но можем сосредоточиться на том, чтобы монашеские обеты не читались как заклинания или театральный диалог, а приносились с полной ответственностью и глубоким пониманием их смысла, со страхом Божиим, а затем строго соблюдались в тех конкретных условиях, в которых приходится выживать (именно так) каждой обители на свой лад, руководствуясь советом прп. Иоанна Лествичника: «Место или обитель, в которую ты поступил, да будет тебе гробом прежде гроба: никто не исходит из гроба прежде общего воскресения, а если некоторые и вышли, то знай, что они умерли». Распинать для себя мир, пробираясь ежедневно сквозь толпы паломников, а то и не паломников, но обычных экскурсантов, тяжелее, чем в удаленной обители. Очень это трудно — исполнять послушания, связанные с делами за пределами монастыря, особенно, если приходится, что называется, разговаривать на языке собеседника. Но Господь видит наши немощи и восполняет их Своей благодатью, если мы стараемся со смирением нести крест исполнения обетов послушания и пребывания в своей обители.

    Однако проблема распятия мира для себя не решается созданием внешних условий. Если человек, приходя в монастырь, недостаточно честен внутренне и пытается, подобно Анании и Сапфире, удержать нечто, но необязательно из материального имущества, а из своих мирских пристрастий, из привычного образа жизни, от которого он внешне отказался, но внутренне остается прежним, то никакой пользы ему не принесут ни ограда, ни богослужения, ни опытные наставники.

    И это касается не только монашествующих, но и послушников, и даже паломников, потому что проживание в обители обязывает следовать ее укладу всех, вне зависимости от принесения или непринесения обетов. Ведь послушники, тем более, рясофорные — по сути те же монахи. Как они смогут подготовиться к постригу, как определят, призваны ли они к монашеству (да и братия или сестры монастыря как определят — монашеского ли они устроения), если им не дать возможность несколько лет пожить полноценной монашеской жизнью?

    Приходя в монастырь, человек погружается в новую жизнь и посвящает себя Господу. При чем тут наличие или отсутствие стен, если, например, монах претендует на ежегодный, да еще и оплачиваемый отпуск?.. А как же обет пребывания «в монастыре сем… даже до последняго… издыхания»? Временно покидать пределы обители допустимо с благословения настоятеля, либо по монастырским делам, либо по личной необходимости, например, для лечения или паломничества. Посещение родителей, родственников — вовсе не повод отлучаться из обители. Вспомним, что об этом пишет создатель «Лествицы»: «Мы удаляемся от близких наших, или от мест, не по ненависти к ним (да не будет сего), но избегая вреда, который можем от них получить. <...> Да будет отцом твоим тот, кто может и хочет потрудиться с тобою для свержения бремени твоих грехов; а матерью — умиление, которое может омыть тебя от скверны; братом — сотрудник и соревнитель в стремлении к горнему; сожительницу неразлучную стяжи память смерти; любезными чадами твоими да будут сердечные воздыхания; рабом да будет тебе тело твое, а друзей приобретай в небесных силах, которые во время исхода души могут быть полезными для тебя, если будут твоими друзьями. Сей есть род (т. е. сродство) ищущих Господа (Пс. 23:5)».

    Конечно, тут необходимо проявить твердость, но твердость гибкую, подходя индивидуально и осторожно к каждой конкретной ситуации, действуя во благо и обители в целом, и душ соблазняющихся, в надежде постепенно любовью вразумить их и отвести от края пропасти.

    То же самое касается и поползновений регламентировать трудовые будни. Если бы подвижники 90-х, поднимавшие из руин храмы и монастыри, оглядывались на достижения борьбы прогрессивного человечества за права трудящихся, святыни наши по сей день представляли бы такое же удручающее зрелище, если не худшее, как и при советской власти, когда на стенах разваливающихся храмов красовались таблички: «Памятник архитектуры XVIII в. Охраняется государством».

    Разумеется, надо считаться с потребностями и возможностями организма, стараясь ему не навредить; безусловно, следует заботиться о профилактике и лечении, о восстановлении сил, но не надо бездумно прилагать мирские шаблоны к монашеской жизни. Даже с терминологией следует быть аккуратнее, потому что вместе с чуждым словом в церковную среду проникает и понятие в целом, со всеми межпонятийными связями, и само именуемое им явление.

    Взять хотя бы безобидное и, казалось бы, всем понятное словосочетание «выходной день». В монастыре это словосочетание, неизбежно порождающее подсознательное противостояние «работодатель — трудящийся», «эксплуататор — эксплуатируемый», не должно даже мыслиться, не то чтобы произноситься. День отдыха — звучит еще более-менее нейтрально. «Выходной» сразу вносит с собой целый комплекс нормативных представлений, сформированных в секулярном обществе. А потому, легкомысленно пропуская мимо ушей эту генетически чуждую монашеской жизни терминологию, нечего удивляться появлению в монастыре соответствующих ей настроений и нестроений.

    «Выходные дни» — на производстве: там, где работают, и у тех, кто работает. У тех же, кто служит, а монашество — это жертвенное служение, — выходных и отпусков в обычном смысле слова, как чего-то «законного», а потому неприкосновенного, быть не может. Время отдыха может и должно быть, но оно предполагает готовность, при необходимости, по долгу вернуться к своим обязанностям и трудиться, не считаясь ни с какими нагрузками и условиями. Пример такой самоотверженной монашеской жизни мы видели у старших монахинь: схииг. Варвары (Трофимовой), м. Фотины (Вишняевой), м. Любови (Залевской), м. Ионы (Сапёлкиной), м. Евфросинии (Чекмарёвой), м. Макарии (Калантаевой), м. Авраамии (Ивановой), м. Паисии (Николайчевой) и многих других.

    Мы не видели на их примере и никогда не слышали от них о какой-либо искусственной регламентации труда, отдыха и досуга в обители. Это все должно определяться спецификой каждого монастыря, его уставом и совестью его насельников, возглавляемых настоятелем. Что является злоупотреблением со стороны последнего, а что — насущной необходимостью, требующей жертвенной самоотдачи, должны решать те, кому это подобает в соответствии с церковными правилами и уставом конкретного монастыря.

    Мирские модели производственных отношений проникают в монастырь не столько благодаря тому, что они привычны, а потому удобны, сколько из-за «нераспятости для мира» самих насельников. Если монах последовательно распинает себя для мира, то мир для него будет распят не только по форме (пребывание в монастыре, воздержание, постриг, подчинение уставу и пр.), но и по сути (искреннее и последовательное исполнение обетов). А вот распятие мира для себя еще не гарантирует распятие себя для мира, потому что отрицание мира может быть самым жестким и категоричным, постничество самым суровым, нестяжание самоотверженным, послушание безупречным, но в сердце будет взращиваться гордыня, процветать тщеславие, преобладать немилосердие. Причем обеты монашеские при таком «одностороннем распятии» не могут полноценно исполняться, потому что отречения от мира нет, когда сердце объято «демонской твердыней», пребывание в пространстве монастыря недорого стоит, если постничество лишь телесное, ибо какой пост без смирения в основе? Девство, целомудрие и благоговение? Отнюдь… Воздержание с презрением к немощным — обесценивает девство, разрушает целомудрие (суть которого здравое видение мира и ценностей в нем), а благоговению просто не дает места. И о каком нестяжательстве можно говорить, когда гордец как идолопоклонник, преданный страсти лихоимства, суть которой в непомерных требованиях в отношении себя, и какая разница, из чего состоят эти сокровища. Ну, а послушание без искреннего покаяния это всего лишь повиновение, каким бы образцовым оно ни было. А если это так, то невозможно удовлетворить материальные нужды насельников и при этом не поступиться святоотеческими традициями.

    Дай Бог нам заботиться о внутренности наших сосудов, тогда и внешняя сторона, Богу содействующу, будет приведена в порядок.

    Источник: monasterium.ru

    • 01 Фев 2016 12:12
    • от monves
  11. Опыт монашеского делания в современном мире

    Доклад игумении Афанасии (Силкиной), настоятельницы женского монастыря Рождества Богородицы (Ростов Великий) на научно-практической конференции «Монастыри и монашество», проведенной в рамках регионального этапа XXIV Международных Рождественских образовательных чтений (Спасо-Яковлевский мужской монастырь, 23 ноября 2015 года).

    «Все усердно оставившие житейское, без
    сомнения, сделали это или ради будущего Царствия, или
    по множеству грехов своих, или из любви к Богу. Если
    же они не имели ни одного из сих намерений, то
    удаление их из мира было безрассудное…»
    . Преподобный Иоанн Лествичник

    «Все еже в мире, – говорит св. евангелист Иоанн Богослов, – похоть плотская, похоть очес, и гордость житейская» (1 Ин. 2:16). В противовес этой тройственной похоти мира христианство предлагает три добродетели, которые и составляют сущность и основание монашества. Похоти плоти противоположно девство или целомудрие, к одержанию победы над похотью очес ведет нестяжательность, а послушание сокрушает гордость.

    Рассмотрение монашеских обетов приводит к убеждению, что монашество есть жизнь, более приспособленная к достижению нравственного совершенства, чем жизнь в мире, – путь в Царствие Небесное кратчайший, но более трудный. Многие соглашаются с этим, но делают упрек монашеству в том, зачем оно проповедует бегство из мира. Не значит ли это, говорят они, выражать презрение к миру, отрицать существование в нем добродетельных людей; не способствует ли это превозношению монахов своей жизнью?

    Все подобные вопросы потеряют свое значение, если мы вспомним, что должно разуметь под миром, отречение от которого составляет необходимое условие монашеской жизни.

    Под миром нельзя здесь понимать все человечество, ибо было бы странно видеть монахов, бегущих от того, что «возлюби Бог, яко и Сына Своего Единородного дал есть… да спасется Им мир» (Ин. 3:16–17). Под миром, в данном случае, нужно разуметь людей, проводящих греховную жизнь, и все страсти и пороки, господствующие среди общества таких людей.

    Такое понятие о мире надо помнить и всем православным христианам, ибо ко всем последователям Христа относятся слова апостола Павла: «Я вам сказываю, братие: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающии; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся, ибо проходит образ мира сего»( 1 Кор. 7:29–31). Этими словами св. апостол предостерегает христиан от излишнего увлечения миром, ибо плоть, похотствуя на дух, удаляет человека от Бога. «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей… И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает во век» (1 Ин. 2:15–17). И двухтысячелетняя история Церкви Христовой, сохранившая нам сведения об уклонении христиан от истинной жизни, свидетельствует о том, что всегда были светлые личности, которые стремились идти тесным путем крестоношения. И делали они это единственно из любви к Богу. Следствием такого отношения их к миру было то, что, живя на земле, они душою пребывали как бы на небе: земных благ они были чужды, а душевного спокойствия у них никто не мог отнять. Нося рай в своей душе, они не были самолюбцами, с презрением смотревшими на окружающий их мир – злобный и мятущийся, и в то же время несчастный и изнемогающий. Они с радостью спешили на помощь всем нуждающимся. Монашество имеет целый лик духоносных подвижников, которые не только оказывали благотворное влияние на нравственность современников своим примером и наставлениями, но нередко спасали от неминуемой гибели целые государства, как это было, например, у нас на Руси во время монгольского ига и самозванщины.

    Одно из самых тяжелых обвинений современному монашеству выставляют в том, что нынешние монахи не приносят пользы обществу, заботясь только о своем духовном развитии. Говорят: «служить Богу надо через ближних; служа обществу, мы служим Богу». С этим нельзя не согласиться, но уместно спросить: всякая ли служба ближним есть служение Богу? Вращаясь в мирском обществе и сравнивая себя с окружающими людьми, даже благочестивый христианин может загордиться, возомнить себя праведником и, таким образом, уничтожить в себе самые задатки добра. Вступив в монастырь, как в высшее духовное заведение христианской нравственности, и познакомившись с правилами святых отцов и учителей Церкви, христианин ясно начинает сознавать, какая бездна лежит между его нравственным состоянием и нравственным совершенством, какого достигали святые подвижники. Здесь он узнает, что то добро, которым он обладал, живя в мире, часто вытекало из нечистых побуждений: получения знаков отличий, мзды, материального обеспечения, признания, тщеславия и т. д.

    Монашество же целью жизни своей поставляет служение Богу. Это дает повод противникам монашества укорять монахов в праздности, считая молитву и частое пребывание в храме ненужным времяпрепровождением. Если смотреть на жизнь, как на время приготовления к вечной жизни, то ни в каком случае нельзя назвать праздным того человека, который постоянно заботится об исполнении в возможной полноте воли Божией. А в молитве и почерпают монахи силы к борьбе с извращенной грехом волей. «Непрестанно молитеся», – сказал апостол. Если же кто, отговариваясь разными общественными и семейными обязанностями, не может исполнить этого святого завета, то зачем же, спрашивается, обвинять тех, которые, оставив эти обязанности, посвятили все время молитве, богомыслию и чтению божественных писаний?

    Другие оппоненты, соглашаясь, что монашеское житие направлено к достижению христианского совершенства, упрекают монахов в себялюбии, то есть, что они заботятся только о своем личном спасении. Этого упрека нельзя было бы сделать им, говорят они, если бы монастыри обратились в школы, приюты или какие-нибудь благотворительные учреждения.

    «Монах есть всегдашнее понуждение естества и неослабное хранение чувств. Монах есть тот, кто всегда памятует и размышляет о смерти», – говорит преподобный Иоанн Лествичник. Монастыри – это школы духовной подвижнической жизни, тихие пристани среди бурного житейского моря для тех, которые хотят найти уединение, простор, свободу духа. Будут ли отвечать такому идеалу монастыри, если их превратить просто в благотворительные учреждения?

    Помимо того, что при многих монастырях существуют странноприимницы и школы, цель существования православных монастырей более широкая. Монастыри представляют собой огласительные училища благочестия не сотен, а десятков тысяч людей. Много мрачных сторон представляет жизнь современного общества: немало найдется наших современников со скукой и пустотой в душе; о духовном они поначалу и не задумывались, но и на подобных людей находят минуты просветления. Бывают в жизни человека такие моменты, когда он нигде не находит себе покоя: уединение ему страшно, и общества он не может выносить; всякое неосторожно сказанное слово пронзает его сердце и даже сочувствие друзей не в состоянии утишить мятущуюся душу. Где найдет успокоение утомленный жизненной борьбой человек, как не в монастыре? Все здесь производит на него какое-то умиротворяющее впечатление: в самую душу проникают умилительные напевы, чем-то неземным веет от лиц скорбящих и обремененных, принесших сюда к престолу Господню свои скорби и несчастья. Невольно проникается человек общим настроением, ангел мира сходит в его сердце, и хочется верить, что горячая молитва, выходящая из недавно, быть может, роптавших на Бога уст, так же восходит к Богу и святым Его, как дым кадильный.

    Были и есть при монастырях больницы. Но это все же не общее правило, а скорее дело нужды: в большом монастыре, естественно, и больные есть постоянно, и странники, и трудники. Главное, существенное делание инока тут не ставится на второй план: служение болящим – одно из текущих дел. Единым на потребу остается молитва. Если святые отцы не нашли полезным поставить в число обетов иноческих обязательное служение болящим, то они, без сомнения, имели на то причины. Если бы они находили такое послушание полезным, то во времена полного расцвета монашества при всех монастырях были бы больницы как непременное условие монашеского делания. Но этого-то мы и не видим. Святые отцы, первоначальники монашеского жития, боялись нарушить тишину иноческого обиталища как уголка пустыни внесением в него мирской суеты, хотя бы в виде доброго делания. Доброделанием удобнее спасаться живущим в миру, инокам же более надлежит заботиться об очищении сердца и ума от страстей.

    Что такое монастырь по учению святых отцов? Святой Иоанн Лествичник называет его духовною врачебницею: человек, поступивший в обитель, ищет себе исцеления от страстей, полного обновления духа благодатию Божией и духовного воскресения. Вся цель его жизни и подвига – очистить свое сердце от страстей, соделать его обителью непрестанной Иисусовой молитвы. Отсечение своей воли и разума, постоянное внимание к тому, что творится в его сердце, и – как непременное условие для этого – удаление от мира, вот чего жаждет душа истинного монаха. «Се удалихся бегая и водворихся в пустыне, чаях Бога, спасающего мя от малодушия и от бури» (Пс. 54:7–8).

    Молитва в монастыре обязательно сопрягается с трудами – несением «послушаний». Их цель – не только помогать человеку развивать, возделывать и сохранять свежесть духовных сил, но и приобщаться и укореняться в любви и делиться ею с ближними. Значение любви в том, чтобы радеть и подвизаться для духовного преуспеяния всей братии. К послушанию нельзя относиться, как к работе на предприятии. Монастырь не офис, значимость каждого не измеряется производительностью труда, и общая отдача не зависит напрямую от роста продаж. К послушанию нужно относиться, как к молитве, оно должно, насколько возможно, исполняться с молитвой, в духе служения и братолюбия. Но и чрезмерное увлечение послушанием не должно нанести ущерба молитве – предупреждает старец Георгий (Капсанис), настоятель афонского монастыря Григориат: «Нельзя позволять послушаниям поглотить нас. Они тоже должны быть, но в глубине должно быть желание, и чаяние, и надежда вскоре оказаться в своей келье для сердечной молитвы. И вот там мы войдем в свое сердце, встретим Христа, будем говорить с Ним и соединимся с Ним».

    Отдельно стоит остановиться на гостеприимстве, с которым связан целый ряд монастырских послушаний. Под ним мы подразумеваем, прежде всего, страннолюбие, заповеданное святыми отцами. Эта добродетель напрямую затрагивает дело спасения души, поскольку помогает учиться исполнять заповедь любви. Душа каждого монаха, независимо от рода его послушания, должна быть открыта гостеприимству, как если бы желала принять самого Христа. Сам Спаситель сравнил Себя с «одним из малых сих» и обещал Царствие Небесное тому, кто «поднесет чашу воды студеной» (Мф.10:42). Осознание этого должно проникать собою общение с паломниками. Это не означает, что монах должен увлекаться внешними вещами или заниматься человекоугодием (равнодушие и многопопечительность здесь равно неполезны). В одной из проповедей Святейший Патриарх Кирилл напоминает: «очень важно, чтобы … монашествующие, на плечи которых возложена великая и трудная миссия восстановления святынь, ясно понимали главное предназначение своей жизни – совершать духовный подвиг, приближать себя к Богу, очищать свою душу от скверны, дабы затем разделять с теми, кто будет приходить к ним, тот опыт, который Господь дает каждому, кто, вступив на путь духовного делания, взявшись за этот плуг, не оборачивается вспять».

    Преподобный Паисий Святогорец говорил: «Мы должны заключить свое сердце в пустыню, отдаленную от страстей и греха». Это и есть настоящая пустыня. Есть люди, которые живут в миру, а сердце их в пустыне. Есть люди, которые живут в пустыне, а сердце их в миру. Поэтому нужно быть внимательными и понимать, что образ мыслей и способ жизни спасает человека, а не географическое место.

    Ни гостиница, ни лавка не освобождают монаха или послушника от святой обязанности неопустительно посещать храм Божий. Послушания эти носят временный характер. Другое дело школа или больница. Не всякий способен быть учителем или ходить за больным. Тут нужна наука, уменье, опытность. Тут человек должен отдать себя на всю жизнь. В этом некоторые находят повод для укора, напоминая инокам о любви к ближнему как фундаменте христианского учения. Ужели иноки забыли об этой заповеди? Нет, не забыли. Но их правило: «всех люби и всех бегай». Суть его в том, что для чистой любви надобно и сердце очистить от всего страстного, надо смиряться, познавать себя и свои немощи. В этом состоит существенная задача монашества.

    «В течение всей нашей жизни, где бы мы ни были, что бы мы ни делали, где бы ни служили, главное – жить молитвой…» Да будет наш ум в Боге, да имеем мы Христа в нашем сердце. Все это остается, и именно это мы возьмем с собой, и именно это будет утешать нас в конце нашей жизни. Хороши и остальные вещи, угодные Богу, но только так они имеют смысл. Мы живем в монастыре и делаем всё остальное, чтобы взрастить себя духовно, войти в святилище нашего сердца и там встретить Христа.
    Когда в сердце монаха произойдет эта встреча с Христом, вот это и будет настоящим служением ближнему. Тогда монах служит Таинству спасения и действительно живет для своих братьев. Тогда не будет и опасности уклонения в проявления «служения», чуждые трезвенному монашескому устроению. Если мы потеряем нашу внутреннюю жизнь, молитву, трезвение, контроль над нашими страстями, – мы потеряем всё.

    Старец Георгий (Капсанис) объясняет: «Стяжание дара непрестанной умно-сердечной молитвы является для нас, православных, делом не метода и техники, но, в первую очередь, сокрушенного сердца, то есть такого сердца, которое раскаивается, болеет за свои грехи и смиряется. Без такого сердца ни один метод и техника молитвы, как, например, отработка вдоха и выдоха, не может привести к настоящей молитве».

    Из-за остроты разнообразных современных проблем, связанных с близостью к городам, с большим наплывом туристов и паломников, во многих монастырях затруднено возрастание трезвенного и безмолвного устроения. Монашествующим приходиться бороться с духом обмирщения, притупления внутренней безмолвной жизни, непонимания благотворительного служения и связанных с ним нужд. В связи с этим вспоминаются слова игумении Февронии, настоятельницы монастыря Успения Богородицы в Панораме (Греция). Приснопамятная старица советовала быть осмотрительными и говорила: «Меня интересует внутренняя жизнь, молитва и безмолвие, и чтобы жизнь была угодной Богу. Сестры, на которых возложено соответствующее послушание, пусть служат людям, а другие пусть молятся в своих кельях, пусть возжигают фимиам, берут книги и занимаются. Так эти келейные труды, молитва и безмолвие становятся продолжением богослужебной жизни, продолжением Божественной Евхаристии. Не будем же в общении с мирскими людьми усваивать их нравы, не будем фамильярничать с миром. Своим нравом и благочестием, скромностью, безмолвием и стремлением поскорее вернуться в свою келью напоминайте им, что вы идете в обиталище дев, в то место, где невесты Христовы пришли почитать Господа, и что Он Единственный наполняет их душу. Ведь мы не можем жить без безмолвия и молитвы. Это и есть наша работа. Будьте внимательны. Станем же как Серафимы и Херувимы: на нас лежит ответственность и обязательство сохранить традицию, вверенную нам нашей Церковью через святых отцов…».

    Итак, монашеская жизнь совершается по иным, небесным законам преодоления внешних и внутренних соблазнов. Первой совершенной Монахиней, Девой, является Пречистая Богоматерь, явившая Собою неповторимый пример всецелого посвящения Богу – и сердцем, и мыслью, и волей, и всеми телесными силами. «Смотри же теперь всякий тщательно: сообразно ли со званием, к коему призван, ходит он, и точно ли ни о чем другом не заботится, как только о том, чтобы угождать Богу», – говорит преподобный Феодор Студит.

    По словам Святейшего Патриарха Кирилла, «за стенами монастыря – мир со множеством соблазнов. И уже тот факт, что кто-то приходит в эти обители, кто-то пересекает черту, отделяющую монастырь от мира, свидетельствует о том, что это – особый духовный опыт, чудо Божие, которое привело его в обитель».

    Воздадим славу Господу и Пречистой Его Матери за великий дар – монашеское житие, за то, что несмотря на множество искушений и соблазнов, в обители продолжают притекать души, возлюбившие Христа.

    Источник: monasterium.ru

    • 16 Дек 2015 16:35
    • от monves
  12. Монашество — звание пожизненное: «Грядущего ко...

    Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Кирилл благословил на вступление в монастырскую братию еще 15 трудников обители.

    В 1991 году Спасо-Преображенскому Валаамскому монастырю был присвоен статус ставропигиального, и в соответствии с этим он находится в прямом подчинении Святейшему Патриарху. В Русской Православной Церкви таких монастырей сегодня 32 — 15 мужских и 17 женских. Всего насельников и насельниц в ставропигиальных монастырях 1828 человек.

    15 братьев, желающих вступить на иноческий путь — серьезная цифра для любого монастыря. Но это, конечно, не означает, что все эти 15 будущих послушников через несколько лет сподобятся принятия монашеского облика, будут достойны принесения монашеских клятв перед престолом Божиим. Впереди — годы и годы послушания, множество искусов и искушений, а основой иночества являются смирение и молитва. В этот раз средний возраст получивших благословление Святейшего Патриарха на получение звания послушника — 25-30 лет. Звание послушника — уже начало иноческого пути. Правильно подвизаясь, можно достичь духовных высот, даже не принимая пострига. Вспоминается повествование из Киево-Печерского патерика о том, как тело погребенного простого послушника было чудесным образом облечено в схимнические одежды соответственно его духовному состоянию.

    По предсказанию старцев, в последние времена будут жить "в монастырях как в миру, а в миру — как в аду". И уже две тысячи лет каждое поколение христиан считает, что последние времена настали. «Ты спрашиваешь, как дела в Церкви? Отвечаю: как с моим телом — всё болит, и никакой надежды на исцеление», — писал в IV веке святитель Василий Великий. Вспомним, как сокрушался о монашестве XIX века святитель Игнатий Брянчанинов (+1867 год): «О монашестве я писал Вам, что оно доживает в России, да и повсюду, данный ему срок. Отживает оно век свой вместе с христианством». Хотя в то время и в Оптиной, и на Валааме, и в других монастырях процветало старчество. Что же сказал бы святитель о нашем времени?

    «1989 год — начало возрождения монашеской жизни на Валааме, — рассказывает игумен монастыря Преосвященнейший Панкратий, епископ Троицкий. — Мы были одни из первых, которые начали возрождаться, потом монастыри стали сотнями образовывать на нашей земле, в них не могло быть того преемства традиции, которое было характерно для дореволюционного русского монашества. В большинстве обителей жизнь начиналась с нуля. Это сейчас Русская Православная Церковь насчитывает более 850 монастырей, но мы помним, что 25 лет назад у нас были только четыре мужских монастыря на весь Советский Союз. Можно на пальцах одной руки перечислить: Троице-Сергиевая Лавра, Псково-Печерский монастырь — это на территории России, и на территории Украины — Почаевская Лавра и Одесский монастырь, — это собственно, все. Четыре монастыря на многомиллионное государство. Но и тогда отсутствие духовного опыта у иноков и инокинь восполнялось пламенной верой и надеждой на Божественную благодать, «всегда немощная врачующую и оскудевающая восполняющую».

    Возрождение русского монашества — дело не законов и мер, а лиц, живущих высоким идеалом иночества. Быть монахом по призванию, стать иным по жизни, а не только по званию, — долгий путь преображения души. «Надо сначала себя очистить, а затем других очищать, — учит святитель Григорий Богослов, — надо сначала себя преобразить премудростью, а затем других учить мудрости; надо сначала самому стать светом, а затем других просвещать; надо сначала себя приблизить к Богу, а затем других приближать; подобает, прежде всего, себя соделать святым, а затем других учить святости…».

    «Главное предназначение Валаама от Бога — быть местом уединенной иноческой молитвы, местом подвигов, и, конечно, нужно всегда об этом помнить, — продолжает епископ Панкратий. — Есть некий Валаам Духовный, Небесный, и мы можем в нем находиться. Нам нужно не расслабляться, терпеть все те временные неустройства и искушения, все те скорби, которые неизбежны на иноческом пути, ради обетования.

    Но сама жизнь в общежительном монастыре — в идеале — подразумевает единство с братьями, что жили до нас и что придут после. Да сегодня насельников в нашем Валаамском монастыре более 200, но, это, конечно, несопоставимо с тысячей монахов дореволюционного Валаама.

    Меня часто спрашивают журналисты об институте старчества в наших монастырях, не понимая, того, само монашество — великая Божия тайна. И монастырь не семинарии, за пять лет никто не берется подготовить монаха. И старцем нельзя назначить, старца нельзя выбрать. Это тот человек, который невидимым, неявным образом собирает вокруг себя тысячи и тысячи людей. Это нелегкое послушание Господь дает избранным — тому, к кому благоволит Его сердце. Таким был игумен Дамаскин, настоятель Валаамского монастыря, управлявший нашей обителью в течение 42 лет. Господь привел отца Дамаскина на Валаам в 24 года, а спустя двадцать лет, уже после сугубого подвига отшельничества, его назначили игуменом монастыря. Появлялся подвижник, к нему пришли ученики, монастырь расширялся. Появился огонек, и на этот внутренний свет собрались люди. Так было и так будет всегда. И сколько ни пиши правил и законов, если не будет святых, пускай даже "несвятых святых" — ничего не сделаешь». Игумен Дамаскин был простым крестьянином из Тверской губернии. Традиционно валаамское старчество, стремясь к духовно-нравственному просвещению народа, само укреплялось за счет народного благочестия.

    Преподобный Кассиан Римлянин рассказывает о старце, который многие годы провел в пустыне, был почитаем, имел неоспоримый авторитет. Но совершенно неожиданно он оставляет пустыньку и переходит на жительство в монастырь. Монахи в недоумении: что случилось со старцем? А подвижник объясняет: «я оставил низшую ступень и взошел на высшую, потому что общежитие в монастыре — более совершенный способ жительства, чем отшельничество». Старцы испытывали, пробовали разные меры подвига, но лучшим признавали именно общежительное монашество как соответствующее духу самого Евангелия.

    Первоначальный этап монашеской жизни не случайно назван послушничеством: каждый монах, в каком бы сане он ни находился, является послушником. И подрясник, который выдается всем послушникам — одинаковый у всех: у Патриархов и митрополитов, игуменов, семинаристов, у новоначальных послушников. Это начало монашества, миновать которого нельзя. Послушание и кротость объединяет всех нас по духу, а не только по форме монашеской одежды, монашество заключается не в цвете подрясника.

    Вступающий в Валаамское братство должен осознавать важность шага, которым он выражает желание быть послушным до смерти. Понимать, что обручается с братством, которое избрал, встает на путь внутреннего делания, послушания игумену, подчинения братии и принятия воли Божией в каждом конкретном обстоятельстве.

    В любом монастыре, даже в самом лучшем, есть недостатки. Но, как писал святитель Игнатий Брянчанинов, если ты этими недостатками не ввергаешься в смертные грехи, то потерпи великодушно, останься в том месте, куда тебя призвал Господь. Терпение — это главная добродетель монаха. Как дерево не принесет плода или засохнет, если его каждый год пересаживать, так и монахи, которые кочуют из монастыря в монастырь, не смогут продвинуться в духовной жизни.

    Валаамский монах вне зависимости от времени, в котором он живет, остается валаамским монахом, и надо стараться соответствовать этому Божиему призванию. Как впоследствии писал наш иеросхимонах Алексий Валаамский: «опыт доказывает, что все, понесшие тяготу послушания в смирении сердца, с совершенным повиновением старцу… бывают последователями древних подвижников благочестия, принося плоды духовного любомудрия».

    Основателем общежительного монашества считается преподобный Пахомий Великий. Господь открывал ему судьбу монашества последних времен. Святой знал, что последние монахи не будут иметь такой ревности к подвигам, как первые, будут ходить как во тьме. Простершись на земле, преподобный Пахомий горько плакал, взывая ко Господу и прося милости к ним. В ответ он услышал Голос: "Пахомий, помни о милосердии Божием. О последних монахах знай, что и они получат награду, ибо им придется страдать от тяжкой для инока жизни".

    Источник: valaam.ru

    • 28 Окт 2015 18:43
    • от monves
  13. Посвятить себя Богу из всецелой благодарности Ему

    Архимандрит Мелхиседек (Артюхин) о выборе монашеского пути и мифах, связанных с ним.

    Даже среди христиан нет одинакового отношения к монашеству. Перед монашеским образом жизни преклоняются и не могут понять его, одни считают его верхом христианской жизни, другие — ненужной крайностью.

    В беседе с настоятелем московского подворья Оптиной Пустыни архимандритом Мелхиседеком (Артюхиным) мы касаемся лишь вершины этого айсберга: говорим о вызывающем наибольшее непонимание, но самом главном, монашеском обете — послушания. Также говорим о том, можно ли ошибиться, уйдя из мира, об «эгоизме» монахов и родительском благословении на иноческий путь. И, конечно, о том, как и почему люди избирают узкий путь монашества.


    В монахи — из благодарности Богу

    — Отец Мелхиседек, одно из самых распространенных предубеждений о монашестве: в монастырь уходят те, кому не удалось реализовать себя в обычной жизни. Сколько в этом правды?


    — Когда меня спрашивают люди светские, особенно молодежь: «Как Вы пришли к монашеству?», и я им рассказываю следующую шутку: «У меня была несчастная любовь, я шел по улице, на меня свалился кирпич, а в больницу приехали монахи из Троице-Сергиевой Лавры, тайным образом меня вывезли и в бессознательном состоянии постригли в монахи. Когда я очнулся, то понял, что это вроде бы неплохо».

    Я отшучиваюсь, потому что все-таки для светского сознания это невместимо. Отсюда, из этой невместимости, и возникают мифы о несчастной жизни, о том, что люди не нашли себе применения.

    Знаете, есть очень мудрое выражение: слабый ищет виноватых, сильный ищет Бога. Монахами становятся по любви к Богу или из-за того, что человек ищет особого образа покаянной жизни. И понять монашескую жизнь может только тот, кто ее вкусил и кто ее ведет. Как понять, что такое море, когда ты ни разу его не видел? Или как объяснить австралийскому аборигену, каково на вкус мороженое, если он его не ел никогда? Поэтому Писание говорит: «Вкусите и видите, яко благ Господь». Чтобы увидеть, понять — надо вкусить.

    — По каким причинам Вы ушли в монастырь?

    — Я принял монашеский постриг в 24 года, движимый следующей мыслью: посвятить себя Богу от всецелой благодарности Ему.

    Будучи воспитан в неверующей семье, я впервые столкнулся с Евангелием в 17 лет. И оно перевернуло мою жизнь. Тогда я про себя подумал: «Я ведь шел абсолютно не в том направлении — не к Богу. Если бы не произошло встречи с человеком, который дал мне Евангелие, то моя жизнь текла бы в обыкновенной мирской логике: учеба, потом работа, семья (а с моим-то характером неизвестно, что бы осталось от нее). Я бы не узнал самого главного!..». Вот тогда впервые и возникла мысль о посвящении себя Богу: если Он меня реально спас от большой беды, то моя жизнь не может теперь течь обычным чередом, как у всех людей. Она каким-то образом должна быть посвящена Ему, чтобы отблагодарить за спасение.

    — Вам не казалось, что Богу может посвятить себя и мирской человек?

    — Я искал абсолютной посвященности жизни Богу. Верующему человеку вполне можно было бы «найти себе применение» в миру, женившись и пойдя священническим путем, например. Большинство людей выбирает средний путь — путь хорошей христианской жизни, что совсем не плохо. А у меня был максималистский подход: мне хотелось не распыляться, а целиком посвятить себя Ему. А где всецелая отдача себя Богу, когда сама твоя жизнь посвящена Творцу? В монашестве.

    — Зачастую решение принимается импульсивно, особенно в молодом возрасте. Молодости свойственен максимализм. Не может тут вкрасться ошибка?

    — Мысль хорошая. Но я и сейчас, в 51 год, о своем юношеском решении не пожалел. Потому что в моем случае это был осознанный, глубоко продуманный шаг. Мое желание монашеской жизни осуществилось спустя семь лет: в 17, уже через несколько месяцев после того, как пришел к вере, я принял такое решение. И постепенно начал этот путь осуществлять, в течение этих лет много раз проверяя себя. Учился, работал, затем служил в армии и уже там готовился к монашеской жизни. Затем поступил в семинарию, где передо мной был пример отцов Троице-Сергиевой Лавры и моих сверстников, которые писали прошение и принимали постриг. Я мог это примерять на себя.

    А когда люди мне вдруг говорят: «Я пойду в монастырь и стану монахом!», я отвечаю: «No!». К тому, что человек любит, он готовится заранее. Тот, кто хочет быть профессиональным военным, в солдатики начинает играть еще в детстве. Если его намерение серьезно, то он еще школьником будет ходить в добровольное спортивно-армейское отделение — были раньше такие военизированные кружки по подготовке юношества, где прыгали с парашютами, гоняли на мотоциклах.

    — Какой была Ваша подготовка к монашеству?

    — У меня монастырь начался на кухне. Я спрашивал: «А какой у монахов образ жизни? Что такое монашеское правило?» Образ жизни — один, совершенно конкретный: это жизнь максимально по Евангелию, которое для монашествующего — абсолютный ориентир. Святитель Игнатий (Брянчанинов) писал: «Монашество есть не что иное, как обязательство с точностью исполнять Евангельские заповеди». Монах Евангелие хочет исполнить жизнью своей. И монахом он обязан быть не только в храме, но и везде, в любой обстановке — «в многолюдстве или в глубочайшей пустыне», как говорил тот же святитель Игнатий.

    Бог хочет, чтоб его дети не только между собой разговаривали, но разговаривали и с Ним. А наилучшая возможность общения с Богом — в монастыре, где нет всецелого, многотрудного попечения о жизни.

    — Разве попечение Вас не коснулось?

    — Оно меня потом накрыло: через два года после принятия монашества. В 1987 году я принял постриг, 29 ноября, а через год, в 1988 году (как раз когда я закончил семинарию) патриарх Пимен решил направить в Оптину пустынь «диверсионную группу»: в нее вошел наместник Оптиной, архимандрит Евлогий, два иеромонаха (один из них — я), два дьякона и четыре семинариста. Спустя три месяца я был назначен экономом Оптиной пустыни. И все. Моя уединенная жизнь кончилась, я стал «прорабом и строителем» на всю жизнь. Страшно не любя это...

    О послушании

    — Вы, будучи монахом, не могли этому воспротивиться?


    — Дело в том, что это была жизненная необходимость. Хоть мне и не нравилось это дело, но я рассуждал так: а кто иначе будет этим заниматься? Из нас четверых кто-то должен! Есть чувство хотения и есть чувство долга, и не всегда они совпадают. Поэтому послушание — оно может делаться по любви к делу, а может делаться по чувству долга.

    — Послушание — значит ли беспрекословное и бездумное исполнение?

    — Я категорически против этого: я собратьям всегда говорю, что мы дело должны делать по любви, и сам стараюсь так поступать.

    — Что значит в этом случае «по любви»?

    — Это значит из любви к своей семье, к своей братии, а не к этому делу. Не как рабы и не как наемники. Монастырь — большая семья. Ты можешь любить или не любить свое дело, но пойми, что оно необходимо для семьи, а значит его надо исполнить наилучшим образом. Употребив для этого свою волю и свои мозги.

    Например, у нас летом около храма сажали туи. Вот задание тебе: посади тую. Посадил. А ты колышек к ней прибил и обвязал ее, чтоб ее ветром не наклонило? Ты ее от солнца накрыл в тридцатиградусную жару? Да, никто тебе подробных инструкций не дал, но надо было самому подумать и сделать так, как для себя. Как апостол Павел говорит: «Все, что делаете, делайте от души, как для Бога».

    Монах — эгоист?

    — Многим монашествующие представляются мрачными людьми, строгими, неприветливыми. Ясно, что это стереотип и упрощение, но оно имеет свои корни?

    — Самые жизнерадостные, самые смешные люди — это монахи.

    Люди этого не видят, потому что они монахов наблюдают только при исполнении служебных обязанностей. Большей частью нам видна «парадная» монастырская жизнь. На параде же как? Все, как оловянные солдатики, серьезные, маршируют в ногу. Но в жизни-то они могут быть совершенно другими. Так и здесь. Мы не видим более тесного человеческого общения.

    — Зачастую монахов обвиняют в эгоизме: у мирян есть обязанности по отношению к семье, к государству, они участвуют в общественной жизни, что-то созидают. А монастырь, говоря упрощенно — закрытая система, где каждый занят только собой...

    — Надо понимать, что представление о монастыре как сборище лентяев, которые отдыхают под видом духовной жизни и ни о ком не заботятся — это иллюзия. Люди в мирской жизни столько не трудятся, сколько трудятся эти монахи! Скажем, Ватопед — монастырь на Афоне, откуда в Россию был принесен Пояс Пресвятой Богородицы — ежедневно принимает 500 паломников. Для них надо закупить продукты, привезти, приготовить, накормить всех и после этого помыть посуду, а еще перестирать постельное белье — в основном, паломники на одну ночь остаются. И еще успевать бывать на всех богослужениях. Даже скиты без гостей не бывают.

    Нет такого монаха, который в монастыре ничего не делает ни для братства, ни для паломников.

    Спрашивается: эгоизм тут или не эгоизм?

    — Святитель Григорий Богослов говорит, что монах — это тот, кто живет для Бога, и притом для Него одного. Не получается ли тут противоречия?


    — Я когда-то задал похожий вопрос отцу Иоанну (Крестьянкину): как совместить многообразные послушания, повседневные заботы и молитву? Он на это сказал: «Наша жизнь должна быть похожа на торт «Наполеон»: тесто, крем, тесто, крем, а сверху пудра. Если будет одно тесто, то есть одни дела, попечения — невкусный торт получится. Если будет один крем (одна молитва) — слишком приторный. Крем и тесто должны перемежаться, тогда будет хорошо». Я спросил, что такое пудра. Отец Иоанн говорит: «А пудра — это смирение». Без него ничего на пользу не пойдет.

    Редкое призвание?

    — Можно сказать, что монашество — редкое призвание, и самому искать его не нужно?

    — И желание монашества, и исполнение этого желания — оно от Бога. Сама мысль об этом — от Бога. Спрашивается, что же от человека? Согласие. Волевое желание это свое хотение исполнить.

    Например, ты захотела мороженого, у тебя есть деньги, и ты знаешь, где его купить. А идет Великий пост... Есть желание, есть возможность, но ты этого не делаешь — не даешь своего согласия.

    Чувство любви к монашеству вкладывает Бог. А до воплощения не всякий доходит.

    Поэтому я уверен, что не мы выбираем этот путь. По крайней мере, по себе я могу так судить. Когда я согласился с мыслью о монашестве, с желанием стать монахом, у меня словно «зеленый свет» включился во всем. И я в этом вижу призыв Божий.

    — Это призыв можно спутать с чем-то? С собственными мечтами, с эмоциями, с неофитским восторгом?

    — Нет. Когда человек сомневается, значит, он не так сильно любит Бога, чтобы посвятить себя Ему. И монашеская жизнь для него будет, как мы ее называем, «на полусогнутых».

    А когда желание монашества непреодолимо, ты будешь к нему стремиться, несмотря на то, что все обстоятельства будут против.

    Почему говорится в Евангелии: «Враги человеку домашние его» (см. Мф. 10:34-38)? Это говорится в том числе о желающих монашеской жизни. Ни одна мать, ни один отец с легкостью не благословляют своих детей на этот путь. Зачем далеко ходить? Родители преподобного Сергия Радонежского сказали ему: «Сначала доходи нас и только потом делайся монахом». И он этот долг сыновний исполнил. Даже они не согласились при жизни расстаться со своим сыном.

    Мало того, будущего преподобного Феодосия Киево-Печерского мать избивала и насильно возвращала из монастыря. Вот он свою мать не послушался и посвятил жизнь Богу.

    — Как все по-разному. Значит, дело не в отречении от родителей, как представляется, и, тем более, не в нелюбви к ним...

    — Дело не в этом. Дело в приоритетах. Когда человек решился посвятить свою жизнь Богу, то Бог стал на первом месте. Это не значит, что родители — на последнем. Они стали на втором, а второе — это тоже очень большое место!

    — Нужно ли человеку благословение родителей, чтобы идти в монастырь?

    — Желательно. Но не обязательно.

    У оптинских старцев, к примеру, такое наставление есть: на женитьбу, замужество и монашество ты должен получить благословение родителей. Кроме того, как говорили святые отцы, «сеющий с благословением, с благословением и пожнет».

    Я семь лет к монашеству шел. И последним препятствием на моем пути было отсутствие благословения моей неверующей мамы на поступление в монастырь. Духовник сказал: без этого нельзя. Я говорю: «Но мама ведь не верующая. Она же в принципе не может дать такого благословения!». И она действительно мне говорила: «Все, что угодно, только не это! Можешь поступать в семинарию, но только не делайся монахом».

    Но однажды она приезжает в Лавру, где я учился уже в семинарии, какая-то грустная, и разговор у нас не клеится. Я спрашиваю:

    — Что случилось?

    — Ничего.

    — Ты какая-то не такая.

    На что она мне говорит:

    — Ты, наверное, монахом будешь.

    — Мам, с чего ты это взяла? Посмотри, какие регентши ходят!.. А еще учиться три года. Выбрось это из головы — еще столько времени должно пройти.

    — Нет, ты будешь монахом.

    — Почему ты так решила?

    — Мне сон приснился. Меня такая грусть взяла вечером, и я с этой грустью уснула...

    А дело в том, что она осталась одна. Отец оставил нас, когда я в первом классе учился. Старший брат женился, ушел из семьи, а я служил в армии, и мама меня не видела. Вернулся из армии и успел дома пожить пару месяцев: в июле демобилизовался, а в августе уже в семинарию поступил и уехал в Лавру. И опять два года она меня толком не видела...

    Мама и рассказывает:

    — Я с этими грустными мыслями засыпаю. А во сне слышу властный, сильный голос: «Галина! Ничего не бойся. Твой сын будет монахом». Я просыпаюсь в слезах, и мысль одна: «Я не хочу этого, мне этого не надо!» Разум одно говорит, а чувства — другое. Но этот голос, который не могу забыть, поселил такое успокоение в душе. Словно некий внутренний стержень появился...

    Я все это передал духовнику. Он ответил: «Это голос Божий. Это твое. Через месяц приедешь в монастырь».

    И все. Последнее препятствие исчезло...

    А можно без монашества?

    — Как Вы считаете, почему, несмотря на все негативные стереотипы и мифы, монашество остается притягательным и вызывает уважение?


    — Еще Ф.М. Достоевский писал, что человеку, который живет в неправоте, несправедливости, важно знать, что живет где-то правда. Пусть мы неправедные, пусть мы не святые, но такие люди где-то есть!

    И сегодня людям хочется прикоснуться к идеалу благочестивой жизни. Святитель Иоанн Златоуст писал, что монастыри подобны светочам, которые издалека светят людям, привлекая всех к своей тишине. Саму монашескую жизнь, жизнь в посвященности Богу, человеку верующему важно иметь перед собой как образец!

    Мне известны случаи, когда люди во власти, люди с положением, состоятельные, добравшиеся до вершин успеха, по-настоящему полюбили Афон. Говорили: «Я даже себе не представлял, что такое бывает. Я просто потрясен». Человек окунулся в другую жизнь, мир, когда все завязано на Боге. У нас же, наоборот, вся жизнь завязана на чем угодно, только не на Боге.

    А вообще монашеская жизнь — это тайна за семью печатями. Ее не объяснишь. И преподобный Иоанн Лествичник говорит: если бы люди знали, какая радость монашеской жизни, весь мир бы ушел в монастырь. Если бы знали, какие сложности бывают в монашеской жизни, никто бы вообще в монастырь не пошел. Это тайна за семью печатями, особая жизнь. Можно чуть-чуть теоретически об этом говорить, а чтобы понять всю полноту, радость жизни с Богом, надо самому ее вкусить. Поэтому и останется монашество и притягательным, и недосказанным, мирским сознанием не понятым. От этого никуда не денешься.

    С архимандритом Мелхиседеком (Артюхиным) беседовала Валерия Михайлова.

    Источник: pravoslavie.ru

    • 10 Ноя 2015 21:25
    • от monves
  14. Монашество: антивластное служение миру

    Доклад на Международной научной конференции: «Церковь: Закон и Благодать по Апостолу Павлу». 26-27 июня 2010 года. Верия. Греция.

    Возлюбленные во Христе отцы и братия!

    Всеблагой Владыка и Спаситель Господь наш Иисус Христос в Своем Святом Евангелии вместе с учением, и со Своей всесвятой жизнью показывает нам Свой путь и Свое мышление, которое есть иное мышление и логика по сравнению с логикой мира сего, она есть одновременно ниспровержение и расчленение мирской логики. Поэтому Свою спасительную проповедь Господь и начал, исправляя нас, с покаяния, потому что поворот (обращение) и изменение сознания (ума), изменение мировоззрения и мышления есть вещь необходимая для тех, которые хотят (стремятся) стать Его последователями и Его учениками.

    Потрясающее событие умовения ног учеников от Своего Господа перед Тайной Вечерей, когда «Восстал от Вечери и положил ризы Свои и взяв лентион препоясался; затем влил воду в умывальницу, и начал умывать ноги учеников и отирать лентием, которым был препоясан» (Ин.13, 4-5), проясняет совершенно противоположно «логичность» Евангелия и описывает нам с каждой его парадигмой (примером) дорогу, по которой должны следовать и мы, если хотим стать подобными Ему.

    «Когда же умыл ноги их и одел одежды Свои возлег снова и говорит им: «Знаете что сотворил вам? Вы зовете Меня Учителем и Господом и хорошо делаете, это Я есть. Если же Я умыл ноги ваши, Господь и Учитель, и вы должны друг другу умывать ноги. Пример же дал вам, чтобы как Я сотворил вам и вы творите» (Ин. 13, 12-15).

    После этого не существует для истинных учеников Господа другого пути жизни, кроме служения братьям своим в «новом» духе и с вольным уничижением исполненными света и радости вечной.

    Господь в Евангелии от Марка говорит нам категорически: «Видите, что кажущиеся владеющими народами господствуют ими и великие властвуют ими; не так же будет в вас, но если кто хочет стать великим в вас, пусть будет вам служитель, и если кто хочет в вас быть первым, пусть будет всем раб; и Сын же Человеческий не пришел, чтобы Ему послужили, но чтобы послужить и отдать душу Свою искупление за многих» (Мк. 10, 42-45).

    Этими словами Господь опрокидывает и ниспровергает, согласно учению св. старца Софрония из Эссекса, пирамиду мирской власти и разрушает целиком и полностью строение её с быстрой переменчивостью мышления и поставляет на вершину Своей пирамиды не их «властвование над народами» или их (мирские) «кажущееся владеть» ими (Мк.10, 42), но их добровольное уничижение, их познание себя последними, их добровольное порабощение и их непринужденное служение прочим.

    Церковь, которая всегда следует верному и неподдельному Евангельскому слову, идет по подражанию Господу Своему путем служения миру и людям, как высшему деланию подражания Учителю Своему в исполнении любви к образу Божьему в человеке, и не колеблется снизойти охотно «даже до глубин ада» как Совершенная Жертва и истощание, если должно, послужить спасению каждого брата и чада своего, каждого человека, «за него же Христос умре» (Рим. 14,15).

    Из всех величайших добродетелей, добродетелью и даром является любовь, когда она не может быть выражена и не может быть осуществлена никак иначе, как только жертвой для брата нашего. «Должны мы за братьев наших души наши положить» (1 Ин. 3,16) – согласно Божественному Апостолу и Евангелисту Иоанну Богослову. Не может быть понято Евангелие, а также не может оно действовать в жизни без любви и любовь – без жертвы за весь мир, как Господь нам предал на самом Своем примере действенно.

    Монашество есть вместилище и путь Церкви, где благороднейшее человеческое бытие (существование), где желают и стремятся к истинному евангельскому совершенству, обретают возможность жительствовать совершенно во Христе житием не отвлекаемым ни от материальных вещей, ни суетой и шумом, ни заботами этого суетного мира. Евангельское жительство, однако, как и совершенство во Христе, не только для монашества, но и для всех живущих в мире. «Един Господь, едино Крещение, едина вера» (Еф. 4, 5). Искомое и совершенный путь жизни – Христос и единство с Ним.

    Однако перед нами есть вопрошание (вопрос), какое служение миру от монашества и как, однако, это может быть изложено в теме, которая была мне дана, — антивластное служение.

    Характер и путь монашеского жительства нас убеждает, что монашество есть добровольно противовластное, потому что вся структура и философия его базируется не на понятии «властвовать», но на подчинении, не на образе «быть обслуживаемым», но на образе «служить другим», не на понятии «корыстно жить», но на пути послушания до смерти и на бескорыстном служении братьям своим. Не может быть осуществлено монашество там, где существует мирская мощь, которая, основывается на земной и человеческой власти, поскольку монах от начала должен стать и есть «мертвец для мира» «со всеми страстями и желаниями» (Гал. 5, 24).

    Монах есть почитатель совершенной во Христе жизни, когда человек, совершает «сохранение себя как образ неповрежденный», происходит из «по подобию» (Иак. 3, 9), через подражание Христу, которое значит «следовать по Его стопам» (1 Петр. 2, 21).

    Евангелие нас ведет к тому чтобы мы стали подражателями Христу в совершенной любви к Нему. Сам кто любит Христа неизбежно будет пить «Чашу» Христову и будет креститься «Крещением» Его, но и услышит и в течении этого от Него также «любиши ли и почитаеши ли Мя?» и «любиши ли Мя» паси овцы Моя и соблюдай агнцы Моя. (Ин. 21, 15-18). Сам Господь наш, образец нашей жизни и подлинное наше бытие, стал добрым пастырем Своих овец и идет всегда «впереди их» и «зовет их по имени» (Ин. 10, 3) и вводит их в пастбища спасительные и полагает (приносит в жертву) Свою жизнь за овец. Также и каждый истинный монах и подражатель Господа не может жить автономно и независимо но только в полноте любви соединенный с братьями своими, и как Господь жертвенно служа им, потому что только так обретет полноту жизни во Христе, которая есть и желание его и необходимость его бытия.

    Святой Евангелист Иоанн Богослов нам открывает, что «Бог есть любовь» (1 Ин., 8). Познав Кто есть Бог, наш Образец и Архетип, мы познаем более и более и кто есть мы «по благодати» в нашей природе. «Бог есть любовь», и поэтому и мы удобно можем сказать, что и человек поскольку был создан «по образу и подобию» Божиим «по благодати» есть любовь.

    И поэтому вся борьба человека зачастую труднопреобразовательная и продолжительная снова и снова против страстей и греха заключается в том, чтобы обрел обедневший человек «по образу и подобию» Божию себя первозданного и это может случиться только тогда, когда он будет служить, возделывать и иметь любовь. Любовь нескончаемую, любовь, которая не «завидует», не «осуждает», не «хвастает», не «бесчинствует», не «ищет своя си» (1 Кор. 13,4-6). Любовь, которая обращена сначала к Творцу и Создателю и затем в продолжении к творению и созданиям Его Создателя Бога.

    Любовь доводится до конца и завершается, как Сам Господь нас практически научил, когда мы сами приносимся в жертву для братьев наших «Нет более той любви, да кто душу свою положит за други своя» (Ин. 15, 13). Господь наш «возлюбил Своих, до конца возлюбил их» (Ин. 13, 1) и насколько можем, если постараемся, то поймем, настолько и мы достигнем, что значит, что бесконечный и необъятный Бог возлюбил «до конца», — это значит совершенно и Богоподобно и безгранично возлюбил человека.

    Истинный монах, следовательно, подражатель и последователь Бога и готовый подвижник по тому же пути, по которому ведут окровавленный ноги Господа нашего, и не может следовать по другому пути, чтобы уподобиться Ему и не возможно прикоснуться даже к краю совершенства во Христе, но (возможно) только «в подражании Ему».

    Невозможно иметь ни христианское ни евангельское совершенство вне этого пути Господнего, пути крайнего смирения и истощания даже до Креста и смерти за весь человеческий род, не исключая ни одного человека, пути из призвания этой любви Господа нашего.

    Монах с первого мгновения своего отречения от мира входит практически в дух крайнего смирения Христова, сначала через отложение ветхого человека со всеми страстями и грехами своими, но еще и со всеми другими желаниями, которые может счесть за «законные» грехи, и которые не могут сосуществовать внутри сердца его, которое призывается изгнать изнутри все другие «привязанности» и «любви» даже и к своей собственной жизни и наполняться только любовью к жениху Христу.

    И хотя изначально движение отречения и удаления от мира, освобождение от всех и вся, состоит в ожидании, когда придет жених Христос и состоится брак невесты души со своим Женихом, но тогда, когда это происходит, тотчас обретается душа в любви своей к Жениху, ко всему миру, к миру, не как к отверженному элементу, который вырывает и отвлекает от любви и соединения с Ним, но напротив Жених Христос делает «в Себе» источник пламенной любви ко всему миру, и более к братьям своим как к самому себе, и тогда монах обрадованный и ликующий находится в состоянии, когда действительно самовластно и истинно свободной личностью «во умовении ног братьев своих» (Ин. 13, 5) и в «умирании» за всех с готовностью ежедневно и ежечасно. Но увы, если совершенство монашества опуститься до нарцистического самолюбования или самозабвенной нирваны, тогда здесь не будет обретаться ни малейшего следа евангельского характера, ни малейшего следа присутствия Христова.

    Монах, когда приобретет Господа и Бога своего, единственного жителя своего сердца, тотчас очищает свою душу от тумана и тьмы греха с точным хранением святых заповедей Христовых, через покаяние и тогда осуществляется в нем обетование Господне «Я и Отец к нему приидем и обитель у него сотворим» (Ин. 14, 23), тогда он не только не колеблется, не устает и не ропщет по каждому поводу и способу служения своему брату, но радуется радостью великой и не описанной потому что «обрел источник жизни» в этом точно даже до смерти движению и служению своему и обрел драгоценный жемчуг труда и жертвы, который есть желанный Господь и возлюбленный его души.

    Позвольте мне сделать здесь остановку в моем скудном слове и я, исполненный умиления, обращаю мысленные очи моей души к великому воинству равноангельных монахов, которых я знал лично, убеленных сединами в многолетней аскезе и служении, но и в ином новом бытии, где с великой радостью «яко львы огнедышащие» проследовали с желанием и радованием путь служения своим братьям и послушания, наслаждаясь таинственной радостью и упоением присутствия Сладчайшего и Всежеланного Господа своего внутри себя, потому что обрели Его в таинстве служения и самопожертвования за братьев своих и в этом обрели сокровище и благодать Царствия Божия, которые они несли миру.

    «Брат наш – есть жизнь наша» — согласно блаженному старцу Софронию и в лице его единственного человека мы видим и соединяемся со всем Адамом, со всем человеческим родом, но и также с Богом и Спасителем нашим. «Блажен воистину монах всех людей как Бога после Бога почитающий» и блажен и трижды блажен монах тот, который жил и живет согласно опыту святоотеческому: «Видевший брата своего – видел Господа Бога Своего».

    Итак, монашество есть противовластное (антивластное) от природы своей, потому что оно есть евангельское и Христоцентричное. Оно есть противовластное по мирскому пониманию, но не есть противовластное как придерживаются современные обмирщенные, антивластные и анархические теории. Противовластные есть по-сути своей монахи, но не с насилием в значении насилия мирской власти, но с насилием в проивоборстве греху и страстям, с борьбой не против братьев, но против эгоизма и самолюбия живущего в нас, с разрушением не связей и ценностей жизни нашей, но с сокрушением идолов мирского порядка внутри нас.

    Во Христе делание (борьба) монаха, как и каждого христианина, не начинается с того чтобы сокрушить других, но с того чтобы сокрушить греховное «я» самого себя и чтобы воссоздать из-под греховного тлена самого себя.

    И здесь есть непостижимость и удивительность евангельского сокровища. В то мгновение, когда ты теряешься, тогда ты находишь истинного самого себя, по слову «потерявший душу свою обретет её» (Мф. 10, 39) и в момент, когда ты становишься рабом брата своего по любви Христовой тогда действительно становишься первым и начальствующим, и в момент, когда ты нисходишь, тогда действительно и действенно восходишь, потому что «А «восшел» что означает, как не то, что Он и нисходил прежде в преисподние места земли? Сей Снисшедший Он же есть и Восшедший превыше всех небес, чтобы наполнить все» (Еф. 4, 9 — 10), согласно таинству Господа нашего Иисуса Христа.

    Это чудо Божественной логики и Божественной силы пребывает прежде всего в монашестве. Монах противовластно служит и приносится в жертву за весь мир и чем больше он делается противовластным, тем более он вдыхает воздух действительной свободы и жизнеутверждающей радости владения жизнью, как и Господь, когда Он был распят и умер, тогда Воскрес и тогда сказал, что «предана мне всякая власть на небе и на земле» не для того чтобы «начальствовать» над миром и получать служение от него, но для того чтобы спасти мир и чтобы послужить миру научая его и крестя его «во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф. 28, 19) и наставить его на путь Царства Божиего и Жизни вечной.

    Чем более монах смиряется и умервщляется, тем более возвышается и оживляется и чем более удаляется избегая мира и заключается (вживается) в пустынные места, тем наиболее приближается к любви Христовой, соединяется с всечеловеческой болью и страданием и всечеловеческой борьбой и стремлением и переносит, выдерживает, молясь и сам тяжести и трудности своих братьев.

    Возлюбленные!

    Сущность монашества составляет святая святых нашей Церкви, где Господь открывает Себя верным Своим детям, которые подвизаются в подражании Ему и прославляется Всесвятой Бог в чадах своих и показывается Всеистиннейшее Слово Его и осуществляются истиннейшие Его обетования.

    Монах воистину исполненный любви открыл и познал, что таинство жизни находится в пути Христовом, который есть служение братиям своим по подражанию своему Господу.

    Спасибо!

    Перевел: священник Владимир Гончаренко.

    Источник: spbda.ru; фото: afonit.info.

    • 21 Окт 2015 13:46
    • от monves
  15. Исполнение обета отречения от мира в условиях в...

    Ваше Высокопреосвященство архиепископ Феогност! Ваши Высокопреосвященства! Досточтимые настоятели и настоятельницы! Честные отцы и сестры! Возлюбленные во Христе братья!
    Благословите!

    Благодарю вас за благословение и за честь снова находиться с вами на этом монашеском съезде. Я считаю — и думаю, что все с этим согласятся — что самым главным является здесь общение во Христе и духовное знакомство.

    С самого начала своего существования монашество отказалось сопутствовать современному ему веку, являя собой свидетельство того, что помимо текущего и преходящего существует непреходящее и вечное, связанное с глубочайшими потребностями и чаяниями человеческого существования.

    Наставник пустыни Антоний Великий, обличавший тщету мирского духа, учит нас, что страдания нынешнего времени суть несущественные и второстепенные по сравнению со «славой, которая должна открыться нам в будущем»[1]. Жажда жительства небесного и избавление от прилепления к суетному и мирскому и от похотений пристрастных являются главными предпосылками для того, чтобы монах достойно шел по пути своего призвания, как он был призван, вступая в ангельское жительство: «Шествуй достойно призвания, избавься от пристрастия к суетному, возненавидь влекущее тебя книзу похотение, все свое вожделение направь на небесныя»[2].

    Призвание и цель монастырской жизни есть свидетельствование о будущем Царствии. Мы, монахи, призваны жить монашеской жизнью, каждодневно имея перед собой эсхатологическую перспективу: переживая мистическое откровение Преображения, предвкушение жизни вечной. И это происходит с непрерывным духовным деланием, в сокровенном сердце человеческом (ср. 1 Пет. 3:4), которое совершается нешумно и смиренно. Монах есть такой человек, который избрал жительство во внутреннем уединении (по словам Симеона Благоговейного, «в монастыре он словно есть, и будто бы нет его и он не виден»[3]), добровольно и свободно отсекая какую бы то ни было собственную волю.

    Преподобный Исаак Сирин просит: «Господи, сподобь меня жить в истине мертвым по встрече этого века и возненавидеть жизнь мою ради жизни той, что находится при Тебе»[4].

    Необходимой предпосылкой для общения в божественной благодати с Богом Живым является умерщвление страстей и избавление от всякого мирского развлечения ума и страстных пороков, а также от похотений и произволений. Этот внутреннее отвержение себя есть постоянная брань с целью сораспятия и сочетания со Христом. Преподобный Максим Исповедник отмечает, что тот, кто отошел от мира и оставил все мирское, соделал монахом только внешнего человека; напротив же, внутреннего человека соделал монахом только тот, кто отказался от пристрастных помышлений о вещественном. Преподобный добавляет, что при желании нетрудно сделать внешнего человека монахом, но требуется большая борьба для того, чтобы внутренний человек стал монахом[5].

    Показателен также пример из жизни преподобного Нила Калабрийского. Желая как-то раз испытать братьев, поселившихся рядом с ним, преподобный попросил их выкорчевать саженцы, которые они с большим трудом посадили за несколько дней до этого. Они без колебаний приняли предложенное им и стали ревностно выкорчевывать насаждения, что потребовало от них тяжелого труда с утра до полудня. Они не преминули разрушить то, что с таким трудом создали собственными руками, отрешившись от самих себя и отринув всякую логику, исходящую из мира сего. И они сделали это совершенно сознательно и свободно[6].

    Добровольное подчинение воле Божией есть единственная истинная свобода и в нем состоит чуждая всякой власти позиция монашества.

    Сегодня, когда правящие миром силы теряют свое достоинство как никогда ранее, призыв направить «все свое вожделение на небесныя» приобретает особый смысл для каждого человека с метафизическими устремлениями, и тем более для нас, монахов. Мы призваны ежедневно проживать свидетельство будущего Царствия, превосходя тлен и скорбь последних времен. Единственный способ осуществить это — евангельская заповедь любви, которая предвечно призывает нас возлюбить Бога «от всего сердца и от всей души, всем помышлением твоим и со всею силою», а также «ближнего как самого себя».

    Преподобный Порфирий Кавсокаливит говорил, что любовь, богопочитание, жажда любви, сочетание со Христом и Церковью есть Рай на земле. Он учил — а главным образом проживал это — что мы сможем полюбить Бога посредством любви к брату. Потому что любовь ко Христу, как говорил святой, есть любовь к ближнему, ко всем и даже к врагам. «Христианин болеет за всех, хочет, чтобы все спаслись и все вкусили Царствия Божия. Вот это и есть христианство внутри Церкви, когда мы становимся одним целым с несчастным, страждущим и грешным»[7].

    Последними словами Старца перед его преподобнической кончиной были: «Да будут все едино»[8] из первосвященнической молитвы Господа, слова которой он так любил и всю жизнь часто повторял, подтверждая тем самым, насколько глубоко он переживал единство Церкви.

    В том же духе и старец Софроний Эссекский говорил, что мы «ведем брань за свое собственное воскресение и за воскресение всякого другого человека». Это означает, что мы призваны в любую минуту понять слабость и падение брата, не только того, кого видим в числе монастырской братии, но и вообще всякого человека на земле. Как часто слабость ближнего не становится для нас причиной скорби и заботы! А ведь в этих случаях следует увеличить свою духовную выдержку и молитву и подойти со всем этим к брату с глубоким пониманием и любовью, испрашивая милости Божией. Таков монашеский способ исцеления душ в наших монастырских общинах и путь к истинному проживанию нашего монашеского призвания.

    Мы, монахи, призваны стать своими для младенцев и немощных мира, тех, кого Господь избрал, чтобы посрамить богатых и сильных[9]. Нельзя и помыслить, чтобы мы не участвовали в нуждах и переживаниях людей, тем более самых слабых. И в окружающей атмосфере международных конфликтов, духовной и экономической нестабильности во всем мире, мы должны противостоять нивелированию ценностей, утере ценности человеческой личности и прислушиваться к голосу переживающего человека, у которого нет ничего — зачастую даже родины.

    В писаниях святых Отцов мы читаем, что «монах есть тот, кто, удалившись от всех, со всеми соединен»[10]. То есть тот же самый человек, который ведет брань за хранение ума, за внутреннее очищение и за удаление от мирской суеты, при этом призван переживать всю горечь мира, осознавая всечеловеческий грех и молясь за всех. Это видимое противоречие выражает и преподобный Исаак Сирин, говоря, что монах должен быть другом всякому человеку и уединенным в своих мыслях; сострадать беде каждого, а телесно быть удаленным от всех[11].

    В том же слове, которое преподобный обращает преимущественно к монахам, он особенно подчеркивает добродетели братолюбия и милосердия, обращаясь со следующими словами: «Тот, кто захочет выслушать брата скорбящего и разделит его скорбь или состраждет ему, и возгорится сердце его с ним, тот воистину милосерден»[12]. Подобным образом и преподобный Нил ублажает монаха, который «думает о преуспеянии и спасении всех, как о собственном спасении"[13]. Но и в «Отечнике» аввы Иосифа подчеркивается, что невозможно быть монахом не будучи «весь как пламя горящее», не имея сердце «пламенеющим за все творение», как говорит преподобный Исаак Сирин[14].

    Когда Бог живет в душе, она, потрясенная Его любовью, начинает скорбеть о грехах всего человечества, желая всем спастись. На этом отрезке духовного пути человек приобретает осознание величины его собственной ответственности за то, что он не достиг святости, усугубляя страсти, которыми мучается человечество.

    Святые никогда не остаются безучастными к человеческой боли, чем бы она ни была вызвана. Старец Софроний (Сахаров), обращаясь к людским страданиям в годы Второй мировой войны, говорил: «Я рыдал о людях, не ведающих Христа, и проливал горькие слезы за весь мир».

    Характерный случай был и с преподобным Порфирием, когда в Румынии, в городе Тимишоара происходили трагические события. Нам рассказал об этом профессор кардиологии Георгий Папазахос, который был личным врачом старца Порфирия. Тогда, в 1989 году, ему сообщили, что Старец очень серьезно болен и просил срочно к нему приехать. Тот поздно вечером наспех закрыл свою клинику и среди ночи поспешил в монастырь, где была келья Старца. Он обнаружил Старца в сильном возбуждении и рыдающим и сразу диагностировал у него сильный приступ ишемической болезни. Он попросил Старца лечь и успокоиться, а тот, тронутый этим, сказал: «Что ты, что ты, как я могу успокоиться, когда вижу, как убивают детей и вся площадь залита кровью!» Еще не вышли сводки новостей и никто ничего не знал, но преподобный старец, по данной ему Богом благодати, увидел восставшую против авторитарного режима молодежь и переживал за то, что их калечат силовики.

    А многие ли из нас с напряжением и болью молились в последнее время, когда миллионы людей в Сирии, Египте, Ливии и в других странах оказались на улице, нищие и беззащитные, став жертвами чрезвычайных обстоятельств? Вы все видели, как беженцы тонут в Средиземном море, прижимая к груди маленьких детей.

    В каждую эпоху Бог посылает святых своих, чтобы призвать человека и все творение ко спасению. Мы имеем бесчисленные примеры людей, которые отвергли мудрость этого мира, очистились от страстей трезвенной жизнью и умной молитвой облагодетельствовали мир, разделяя его боль за прегрешения всего человечества. Этим путем они достигли настоящей жизни и пережили явление нетварного Света. Эти святые подвижники чудесным образом прошли благодатным путем жизни в священнобезмолвии, чтобы стяжать таинственный опыт обожения в различных, зачастую неблагоприятных исторических и общественных условиях, в уединенных и многолюдных местах, и укоренили себя в неиссякаемом богатстве трезвенных Отцов нашей Церкви.

    Это произошло чудесным образом и в жизни современного святого Порфирия Кавсокаливита, которого мы сподобились знать лично. Святой, выходя за рамки привычных схем и любых проявлений бесплодного начетничества, никогда не прислушивался к елейным проповедям и не делал разграничения между общественными и философскими системами. В простоте и смирении, он возлюбил всех людей без исключения, не разделяя их на праведников и грешников; он стяжал глубокое ведение человеческой души и через благодать, которую даровал ему Господь, соделался целителем душ и телес.

    Через молитву святой, по благодати Божией, ощущал свое единение со всеми людьми. Он особенно подчеркивал, что молитва есть приближение ко всякому творению Божьему с любовью, это движение в любви, это делание всего с любовью[15]. Он советовал нам молиться о Церкви, о мире, обо всех. Чтобы мы соединились с окружающими людьми, с их радостями и горестями. Сделали для них все возможное, как и Христос для нас. Чтобы мы возжаждали святости для мира, чтобы стали христовыми. Чтобы мы почувствовали их своими, молились за всех, болели за их спасение, забывая о самих себе. Потому что молитва, которая совершается за других с глубокой любовью, приносит великую духовную пользу. Она наполняет радостью молящегося, но и того, за кого он молится, подавая ему Божию благодать. И о тех, кто осуждает нас, Старец советовал молиться, повторяя: «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя», а не «помилуй их». Так мы испрашиваем милости Божией всему миру и тем, кто нас осуждает.

    Святой Порфирий часто подчеркивал, что скорби мира, как и личные скорби каждого человека, могут стать ближе и уврачеваться через души тех монахов, которые с радостию и простотою полагаются на волю Божию и свободны от негативных переживаний. «Малейший ропот на ближнего, — говорил он, — вредит вашей душе, и вы уже не можете молиться. Святой Дух, найдя душу в таком состоянии, уже не смеет к ней приближаться»[16].

    Потому-то святой и советует: «Никто не должен желать спасения себе без того, чтобы спаслись и остальные. Неверно, если кто молится о себе самом, чтобы ему одному спастись. Мы должны возлюбить других, чтобы ни один не пропал, но все пришли в Церковь. Это ценно... С таким намерением нужно уходить из мира, чтобы прийти в монастырь, идти в пустыню»[17].

    Особенное внимание преподобный Порфирий обращал на силу молитвы монахов: «Своей пламенной и чистой жизнью, а особенно молитвой, подвижники помогают Церкви... Вот какое значение имеет молитва монаха. В келье он один, но волны его молитвы доходят до всех людей, даже если они далеко. Через молитву монах причастен всем проблемам этого мира и творит чудеса»[18].

    Преподобный Порфирий подчеркивал, что только благодать Божия способна одухотворить молитву. Но для схождения божественной благодати должны быть предпосылки — любовь и смирение. «Когда приходит благодать, когда приходит любовь, призываешь имя Христово, и ум и сердце наполняются. Тогда не нужна ни скамейка,не нужно голову склонять или закрывать глаза. Многие говорят: "Присядь на скамеечку, склонись, закрой глаза и сосредоточься". Но нет никакой нужды делать что-то особенное, чтобы произносить молитву. Попробуйте, и увидите сами. Не нужно никаких усилий, если имеешь божественное рвение и великую любовь ко Христу»[19].

    Преподобный Порфирий представлял монастырь, в первую очередь, как место литургической жизни и молитвы, но и прибежища и утешения для людей. «Моей давней мечтой, — говорил он, — было построить монастырь. Чтобы он был духовной мастерской, где бы освящались и взрастали бы души, и прославлялось бы непрестанно имя Божие. Я хотел бы, чтобы он был центром, куда бы приходили люди со своей болью и заботами и находили бы здесь утешение, поддержку и исцеление... Монастырь должен со страхом Божиим принимать души и вдохновлять их не назиданием, но молитвой, страхом Божиим и примером. Это вещь очень тонкая. Приходит, к примеру, некто в монастырь — прими его. Но не обязательно много разглагольствовать»[20].

    В том же духе любви и взаимного служения преподобный Порфирий понимал и миссионерство. «В наших миссионерских усилиях нужно различать тонкую грань... меньше слов... лучшая миссия — наш добрый пример, наша любовь, наша праведность»[21]. И подчеркивал, что «благодать Божия, не принуждая никого, имеет способы спасти и окончательно заблудших, а мы должны помочь ей в этом деле духовным образом»[22]. То есть, не надо никого осуждать, обижать или доводить до отчаяния.

    В этом состоит и социальное служение монастырей: это боль, забота и борьба с греховностью и бедствиями всего человеческого рода. Напротив, устройство [материальное] — это не забота монахов, кроме исключительных случаев, вызванных особыми социальными условиями. Монастырь может дать благословение монаху или монахине встречаться с молодежью по собственной инициативе (мы так делаем — иногда я сама, иногда кто-то из сестер, имеющих специальные навыки), или посещать больных детишек, но лучше, если монашеская община будет свободна от подобного бремени. Братия может возражать против ежедневного участия в такой благотворительной деятельности, которая сопряжена с особенными духовными (а иногда и физическими) трудами.

    Возложение непосильной ноши на тех из братий, кто физически, а главное духовно, не может ее понести, ведет к опасности как бы претензии на то, чтобы оставить на время свое монашеское делание и расслабиться в другой обстановке за пределами обители. Конечно, монахи или монахини могут совершать поездки по святым местам (например, в Иерусалим, или в другие православные страны), но это должно делаться всегда по благословению, и никогда как некое ежегодное право или требование; и настолько, насколько позволяют возможности братства.

    Преподобный Порфирий говорил: «Монашеская жизнь — это жизнь дарованная. Монах должен познать сладость молитвы, он должет облечься божественной любовью. Он не может утвердиться в монашестве, если не познает сладость молитвы. Если этого не случится, — всё, конец! Он не сможет жить в монастыре. Но удерживают его в обители, вместе с молитвой, — труд и рукоделие. Работа и молитва — это не разные вещи. Работа не препятствует молитве, а напротив — укрепляет ее и делает лучше. Все зависит от любви. Так что работа — это как если бы кто-то молился или клал земные поклоны»[23].

    Как говорит преподобный Порфирий, работа, послушания и рукоделие имеют большое значение. Очень важно трудиться в монастыре, каждому по мере своих сил, согласно Последования монашеского образа (схимы), и чтобы братия прочувствовала, что и работы в обители, и сама жизнь протекают в трудах и жертвах со стороны братии. Это может придать радость и осмысленность нашей жизни, соединить нас с каждым камушком в обители, с каждым деревцем и, конечно же, с каждым членом нашей монашеской семьи.

    Так передается посыл, что и жизнь по святым Отцам может продолжаться в этих простых ежедневных житейских делах, и наша жизнь освящается, когда мы ежечасно подвизаемся, чтобы в братстве принести друг другу лучшее, видя в лице каждого брата самого Христа, как писал святой Иоанн Кронштадтский.

    Жизнь в монастыре заключается в соединении в одно тело людей, связанных между собою братскими узами, и где, под духовным водительством настоятеля, они совершают общий духовный подвиг.

    Согласно известному изречению Василия Великого, в монастыре совместно живут люди, происходящие из разных народов, но они притираются друг к другу и уподобляются друг другу так сильно, как если бы одна душа была бы в разных телах, согласных во всем[24]. Будь братство хоть большим, хоть малым, эти узы могут оставаться неразрывными и крепкими, обретая надежную опору в лице игумена или игуменьи, которые, конечно, должны пользоваться всеобщим доверием. Это служит для братства объединяющей и сплачивающей силой, так что все члены братства соревнуют и сопутствуют друг другу на пути в Царствие Божие.

    Все святые живут и передают аскетическую традицию нашей Православной Церкви, как она выражается в боговидении и в опыте трезвения, а именно как попытку преодоления личностного себялюбия и осознание соборной истины Церкви. Ведь аскетическая жизнь в своем предельном выражении есть преодоление эгоцентризма страстей, когда монах и каждый верующий, избавившийся от личностных претензий и притязаний, подвизается как человек, чье самосознание приняло и усвоило соборное сознание Церкви.

    Святые предвкушают будущее блаженство, и поэтому могут преобразовать свою боль в понимание ближнего. Они чувствуют и понимают боль и переживания другого человека, например, мигранта, маленького человека или всякого дезориентированного юноши, лишенного смысла жизни и ищущего прибежища в суррогатных средствах, поднимающих настроение и временно придающих силу. Они видят в каждой человеческой личности непреходящую ценность. Они никого не презирают и стараются войти в положение каждого.

    Такую жизненную позицию имела и всем внушала своим воспитанием приснопамятная настоятельница наша Феосемния, основавшая сестричество монастыря Хрисопиги 39 лет назад и упокоившаяся в 2000 году. В течение ряда лет он был тяжело больна, но, тем не менее, переносила свой недуг с большим мужеством и выдержкой, безграничным терпением и кротостью. Она неотступно исполняла свои обязанности до последнего вздоха, служа утешением для тысяч людей. Старица передавала свою веру в жизнь вечную, тот мир и радость, которую она переживала, несмотря на свою болезнь. Многие больные оказывались облаготельствованы ею в больницах, куда она поступала на лечение. Она и сама ходила по больницам, причем ее нисколько не занимала при этом проблема собственного здоровья. Она подходила к другим людям и говорила с ними, заставляя их забыть их боль, так что ее присутствие и ее слово вселяли веру во Христа, радость и надежду на вечность.

    В эпоху современного идолопоклонничества, которую мы переживаем, безмерная зацикленность на собственной личности и утеря человеческого лица приводит к безраличному отношению к качеству жизни на земле и, как следствие, к отрицанию вечности. Мы, монахи, живя за пределами этого мира, призваны передавать всей полноте Церкви метафизическую веру, силу, надежду, дух борьбы и радость. Мы должны излучать благословение трезвения, молитвы и постоянного служения, а также бесстрашие перед болью, самопожертвованием и смерью.

    Однако, современные монахи, будучи порождением и продуктом нынешнего общества, воспитанными на жизненной позиции современного мира, уверенными в надежности научного знания, приходят в монастыри, находясь под влиянием современных разрушительных убеждений. Вполне возможно, что они переносят эту мирскую ментальность в повседневную монастырскую жизнь, усваивая приемы и модели поведения, основанные на легкости, удобстве и личных правах, в ущерб монашеской сущности, которая есть «обет креста и смерти»[25]. Однако то, что мы все, а прежде всего мы, монахи, должны осознать, так это именно то, что отмечает и Вселенский Патриарх Варфоломей, говоря: «Крест — это символ, ведущий к предельной жертве, к которой мы все призваны... Без Креста, без жертвенности не бывает ни благословения, ни преображения мира»[26]. Только в таком монастыре, где есть «Крест как водительствующий символ», отбрасываются логика и влияние мира, в то время как дух жертвенности открыт в каждом человеке и расцветает благословение дарований. Так появляются новые и чудесные дарования и великие благословения у смиренных людей, членов братства, причем именно тогда, когда никто из них не жаждет стяжать славы, признания, успеха, но только милость и служение смиренным.

    Недостаток духовной ревности о монашеской жизни является следствием обмирщвления. Это положение вещей может быть исправлено с помощью монашеских братств, живущих в глубокой аскезе, любви и ревности к Богу и, конечно, в духе воодушевления и жажды встречи со Христом в каждодневных богослужениях. Напротив, все современные средства, проникшие в наши монастыри, если не будут использоваться чрезвычайно разумно и сознательно, — перерастут в страшную угрозу для продолжения монастырской традиции, которая процветала и приносила плоды в течение столетий в духе самоотречения, жертвенности, труда, странничества и отсечения собственной воли и прав.

    Просветленные благодатью Божией, монахи трезво и уравновешенно воспринимают послания своего времемни, используя даже современные достижения таким образом, чтобы ни в малейшей степени не нанести ущерба своему монашескому подвижническому жительству и, конечно, ни в коем случае не потакая своей личной воле.

    Так, преподобный Порфирий Кавсокаливит был сведущ в научных и технологических достижениях, которые считал даром Божиим. Его очень занимало использование альтернативных видов энергии. Он интересовался вопросами солнечной энергетики, которые в то время находились на ранней стадии. Также известно, что он часто пользовался телефоном, даже посреди ночи, чтобы утешать и духовно водительствовать людей в разных уголках земли. И он советовал монахам сочувствовать людям и исцелять их молитвой и примером своей подвижнической жизни.

    Зачастую мы в монастырях думаем, что духовная жизнь связана только с молитвой и безмолвием. Однако святые всех времен, в том числе и подвижники, были людьми физического труда, работавшими, чтобы обеспечить свои жизненные потребности. Многим из них приходилось часами ходить пешком, чтобы добыть необходимую воду, заботиться о деревьях и посадках. Они защищали птиц, леса и служили не только людям, но и животным и вообще всякому созданию Божиему. Многие святые советовали людям сажать деревья. Характерным примером служит преподобный старец Амфилохий, который засадил соснами Патмос, остров Апокалипсиса, налагая на своих духовных чад эпитимью в виде посадки деревьев.

    Традиция аскезы и трезвения, как она проявляется в непреходящем опыте жития святых нашей Церкви, и в наши дни призвана придавать смысл жизни не как философия и теория, оставшаяся от прошедших эпох, но как современный и динамичный образ жизни. Монашеская жизнь не является просто идеалом, мечтой или жизненным примером для неких людей, имеющих особые духовные запросы.

    Когда она проживается в своем истинном эсхатологическом измерении, то становится мученичеством и свидетельством для братьев в миру, и посредством этого открывается и становится ясным путь к жизни в Церкви. Жизни, что является предвкушением радости Будущего Царствия.

    [1] Афанасий Александрийский, свт. Житие и жительство отца нашего преподобного Антония.
    [2] См.: Последование великого ангельского образа.
    [3] Симеон Новый Богослов, прп. Слова огласительные.
    [4] Исаак Сирин, прп. Слово 28.
    [5] «…кто отвергся таких вещей как жена, деньги и прочее в таком роде, тот соделал монахом внешнего человека, но еще не внутреннего; кто же избавился от пристрастных немощей, тот соделал и внутреннего, который есть ум; и внешнего человека легко соделать монахом, если только захочется, но немалая предстоит брань сделать монахом внутреннего человека». P.G. 90, 1060 A.

    [6] Ὁ ὅσιος Νεῖλος ὁ Καλαβρός , ἐκδ. Ὁρμύλια 2002 (Преподобный Нил Калаврийский, изд. Ормилия 2002).
    [7] Ἁγίου Πορφυρίου Καυσοκαλυβίτου, Βίος καί Λόγοι, 12η ἔκδ., Ἱ. Μονή Χρυσοπηγῆς, Χανιά 2014, σελ. 216 (Житие и слова Преподобного Порфирия Кавсокаливита).
    [8] Ин. 17:11, 21— 24.
    [9] 1 Кор. 1:27.
    [10] Евагрий Понтийский, прп. Слово о молитве. 124. PG 79, 1193B.

    [11] Исаак Сирин, прп. Слова подвижнические. 23.
    [12] Там же.
    [13] Нил Синайский, прп. 153 главы о молитве. Гл. 122.
    [14] Исаак Сирин, прп. Слова подвижнические. 81.
    [15] Житие и слова. С. 465.

    [16] Там же. С. 250.
    [17] Там же. С. 196—197.
    [18] Там же. С. 360—361.
    [19] Там же. С. 261—262.
    [20] Там же. С. 169, 177.

    [21] Там же. С. 396.
    [22] Σεβ. Μητρ. Νεοφύτου καί Μπάτσκας Εἰρηναίου, στό Ὁρόσημο ἁγιότητος στό σύγχρονο κόσμο, Ἱ. Μονή Χρυσοπηγῆς 2008, σελ. 289.
    [23] Житие и слова. С. 338.
    [24] «Люди, подвигшиеся из разных племен и стран, привели себя в такое совершенное тождество, что во многих телах видится одна душа, и многие тела оказываются орудиями одной воли». Святитель Василий Великий. Подвижнические уставы. 18, 2 (PG 31, 1381D-1384A).
    [25] См.: Чинопоследование великого ангельского образа.
    [26] Cosmic grace, humble prayer: The ecological vision of the Green Patriarch Bartholomew I, ed. John Chryssavgis. Eerdmans, 2003. 305, 308.

    Источник: monasterium.ru

    • 25 Сен 2015 21:18
    • от monves
  16. Наши обеты остаются неизменными

    Монастырь Студеница (Жичская епархия Сербской Православ­ной Церкви), посвященный Успению Пресвятой Богородицы, — одна из главных святынь сербов. Обитель, именуемая в народе «Царской Лаврой», основана в 1190 году Стефаном I Неманей, основоположником средневекового сербского государства. Великий князь Стефан впоследствии принял иночество с именем Симеон, возобновил святогорскую сербскую обитель Хиландар и стал одним из известнейших афонских подвижников. Мощи преподобного Симеона, перенесенные на родину его младшим сыном — святителем Саввой Сербским и прославленные мироточением, ныне покоятся в Студенице. Фрески соборного храма монастыря, выполненные в начале XIII cтолетия, а также росписи других храмов обители широко известны. В 1986 году ЮНЕСКО внесло Студеницу в список объектов Всемирного наследия.

    Предлагаем вниманию наших читателей беседу с настоятелем монастыря, архимандритом Тихоном (Ракичевичем).

    — Отец Тихон, каково духовное и культурологическое значение монастыря Студеница?

    — Главное значение монастыря Студеница выражено в словах из чина монашеского пострига, суть которого состоит в сопричтении к «воинству ангеловидного жития в высоте небоподражательного жительства». Монашество по своему замыслу является подражанием образу жизни Христа здесь на земле. Так было во время Немани, так остается сегодня. Святой Савва, среди прочего, писал и завещал монахам Студеницы следующее: «Ум наш пусть пребывает на небесах в созерцании райской красоты…» Он заповедал, чтобы эти слова регулярно читались братии монастыря, что и делается поныне. Такой дух, такая жизнь были предпосылкой создания уникальных культурных и художественных ценностей Студеницы. Наш народ видит и чтит эти ценности, таким образом, значение для него Студеницы трудно переоценить. А поскольку они универсальны, то стоит упомянуть, что Студеница привлекает все больше иностранцев. Мы знаем случаи, когда люди здесь обращались в Православие.

    — Монастырь Студеница много лет назад был внесен в список Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. Он является одним из самых посещаемых монастырей Сербии. Как братии монастыря при таком наплыве посетителей удается хранить свою молитвенно-литургическую жизнь?

    — Внешние условия с момента основания монастыря сильно изменились, но сущность осталась прежней: постоянные усилия в молитвенной собранности, мире — и общественная богослужебная жизнь. Самым опасным врагом в такой ситуации становится «лукавая рассеянность внимания», она враг верующих нашего времени, времени скоростей и информации. Многие признаются, что не могут сконцентрироваться и молиться в этом всеобщем смятении. Это серьезная проблема и для монахов, ибо они должны заниматься вопросами, которых монастыри прежде не знали. Во времена святого Саввы многие проблемы решал правитель и государство. Сегодня монашество оказалось в более тяжелых условиях излишнего попечения о внешних событиях. Оно постоянно находится в опасности потери мирности духа, потери возможности богообщения и молитвенной сосредоточенности. Однако мы не сдаемся. Наши обеты остаются неизменными, а среди них и заповедь святого апостола Павла: «непрестанно молитесь» (1 Фес. 5:17). Богословские исследования ХХ века (особенно изучение примера святого Григория Паламы) вселяют в нас надежду, что предстояние ума пред Богом возможно и несмотря на различные общежительные обязанности. В этом отношении православные сохранили дух подлинного христианства, в отличие от инославных христиан, у которых нет опыта умной молитвы в момент активности ума. Поэтому нам легче, но и ответственность больше.

    Святой Савва написал для студеницкого братства, что наш ктитор — Стефан Неманя «воздвиг монастырь сей “на покой и на умножение монашеского чина”». Но, несмотря на то, что он желал «умножения монашеского чина», Студеницкий типикон (глава 25) предостерегает: «Лучше один, исполняющий волю Господню, чем множество беззаконных». Да научимся видеть упомянутую страсть — предательство монашества и беззаконие.

    — Вы как-то сказали, что искусство Студеницы воплощает равновесие Востока и Запада и что оно наилучшим образом показывает органическое понимание целостности. Расскажите нам об этом.

    — Чуть раньше я говорил, что дух православия был предпосылкой для создания уникальных культурных ценностей. Этот дух, словно магнит, привлекал то лучшее, что тогда было в Европе, а одаренность сербского народа смогла найти всему этому равновесие и объединить в целое. Это — рашская школа[1]. Сербский народ и сегодня имеет этот потенциал, но, чтобы он набрал полную силу, необходимо возрождение православной веры.

    — Немногим известно, что в Студенице обнаружены архитектурные чертежи. Каким периодом они датируются и что собой представляют?

    — Пять древнейших на Балканах чертежей находятся на стенах нашего храма. Это проект пяти порталов, преимущественно над вратами Богородичной церкви, а выполнены они во времена строительства храма в 1183—1196 годах. Конечно, они являются предметом нашей гордости.

    — Вы сняли фильм «Общее дело. Толкование Божественной литургии». Как появилась идея фильма и как долго шла работа над ним? К какой аудитории он обращен?

    — К мысли о создании фильма я пришел в 2001 году, тогда был написан и сценарий. Это, если проще сказать, нужно было сделать. В съемках участвовали мои дорогие друзья из окрестностей Студеницы, и конечно, команда профессионалов. Фильм обращен ко всем возрастным категориям, можно вспомнить слова песни, которая говорит: «Церковь старым — молодости сила, Церковь молодым — мудрость старости».

    — Вы настоятель монастыря Студеница — «матери-церкви» всех сербских церквей. Расскажите нам о тех обязанностях, которые возложены на настоятеля царской студеницкой Лавры.

    — Настоятель должен быть олицетворением братства. Он отождествляется с братством, а братство с ним. Только так можно исполнить завет святого Саввы, записанный в Студеницком типиконе: чтобы братия была «как золотая цепь». Постом, молитвой, трудом и литургической жизнью братия, ведомая Господом, постепенно приходит к единомыслию.

    — Является ли долгом монаха спасение народа? Не надлежит ли именно монашеству указывать народу на грехи, ради спасения? Многие верующие именно так и представляют себе монашество.

    — Для ответа на этот вопрос обратимся к чинопоследованию монашеского пострига, то есть к ситуации, когда будущий монах дает обеты. Каковы эти обеты? Если главные причины — сознание своей греховности, жажда спасения — то есть то, ради чего принимается постриг, забываются, тогда монах может возвыситься в собственных глазах, начать видеть в себе духовную «элиту», существующую для спасения мира. Такая элитарность легко может стать матерью осуждения. Самопровозглашенное «элитное» монашество, с его строгостью к другим и подчеркиванием чужих грехов, в глазах благочестивых мирян может завоевать большое уважение. И это неудивительно, так как нередко миряне видят в монашестве воплощение духовного совершенства. Но чувство собственного превосходства несовместимо с монашескими обетами. Вместо смирения и покаяния это надуманное превосходство приведет к осуждению других и к роли судьи.

    Почему для монаха опасно обременяться греховностью народа? Если он пойдет таким путем, тот неминуемо приведет к подмене монашеского идеала чем-то другим, что может выглядеть благородно, но монашеством не является. Мы пришли в монастырь, чтобы уклониться от мира, а не ради мира, не ради спасения мира, и не должны брать на себя эту роль.

    Постоянное акцентирование греховности народа является доказательством того, что мы свернули с верного монашеского пути. Мало-помалу, монах, стремящийся спасти мир, может увидеть себя судьей грешного мира. Внешне это может выглядеть героически, но по сути он не замечает, что начинает воображать себя Богом данным судьей для спасения народа. И таким образом, мы не только нанесем себе огромный ущерб, постоянно будем находиться в судороге от беспокойства и печали, но и верующие, которые приходят в наш монастырь, вместо мира и радости унесут немирность, начнут спорить о грехах других, начнется осуждение и священства, и епископов. От такого «монашества» не будет пользы. Давно сказано: «Кто плачет о себе, тот не видит, плачет ли другой, и пал ли он; и не станет судить других» (Лествица. 5:36).

    Не будем забывать данные нами обеты, встанем твердо против зла осуждения, испрашивая помощи у Господа, заступничеством Пресвятой Богородицы, молитвами преподобного отца нашего Симеона Мироточивого.

    Беседовал Бранимир Нешич. Перевод, фотографии Светланы Луганской. «Православлье» (официальный печатный орган Сербской Православной Церкви); публикуется с сокращениями.

    [1] Рашский стиль или рашская школа — стиль средневековой сербской архитектуры (расцвет в 70-е гг. XII — XIIIвв.) Получил наименование от области Рашка, где находилась прародина династии Неманичей. Происходит из византийского, однако отличается существенной аскетичностью. На время расцвета рашского стиля в архитектуре приходится золотой век сербской храмовой фресковой живописи.

    Источник: monasterium.ru

    • 31 Авг 2015 22:04
    • от monves
  17. Монах — дар Божий

    «Если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему» (Мк. 9: 23), и «без Него [Бога] ничто не начало быть, что начало быть» (Ин. 1: 3), – говорит наш Спаситель Иисус Христос. Верить ли в жизнь после смерти, верить ли в творческую силу вечного Бога, верить ли, что Бог жив и действует в мире и по сей день, верить ли, что Он управлял и управляет миром, – вот вопросы, в ответах на которые современный человек сомневается.

    Трудно говорить сегодня великие слова о монахах и монашестве в целом, поскольку многим монахи всё еще кажутся людьми, находящимися на периферии общества, отсталыми или неграмотными, которые не нашли своей цели в жизни или, возможно, пережили некое разочарование. Но для того, кто верит и имеет в себе хотя бы небольшую частичку сияния образа Божия, для тех, кто не исказил в себе образ Божий, мы решительно утверждаем – в духе со всеми теми, кто был пронизан лучом Пресвятого Духа, – что без монахов и монашества пропал бы мир, «пропало бы христианство в мирянах»[1].

    Такие императоры, как Феодосий, Юстиниан, Алексей Комнин, издавали законы, защищающие монашество. «Монашеская жизнь как созерцание, которому в ней предаются, есть священная вещь», полезная всем гражданам, «из-за чистоты их и заступничеств», молитв, совершенных монахами для всеобщего блага, – говорил Юстиниан в 133-й новелле. Алексей Комнин (1081–1118) писал: «Не думаю, что я когда-либо исполнял волю Божию, и поэтому убежден, что всё то, что Бог дал мне в этой жизни, было дано мне по благочестивым молитвам моих святых монахов и моему доверию к ним»[2].

    Такое же высокое осознание монашеской жизни мы находим и у славного господаря Стефана Великого, который называл монахов «молитвенники мои», а Путну считал своим «любимым монастырем»[3].

    Монашество, основанное и прочно стоящее на учении Христа Спасителя и святых отцов, а также на 2000-летнем опыте своего существования, доказало, что этот образ жизни является «искусством из искусств», «наукой из наук», точно так же, как истинно христианская жизнь есть «духовное искусство»[4].

    Что преследовала и что преследует монашеская жизнь? Мы можем ответить одним словом: совершенство. Его тяжело понять, но еще сложнее следовать ему и достичь его.

    Слова Христа Спасителя ясны. «Хочешь быть совершенным?» – спросил однажды Иисус юношу, желавшего спастись. Затем сказал: «Продай имение твое… приходи и следуй за Мною» (Мф. 19: 21). Иисус также сказал: «Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5: 48), а в другом месте: «Вы – боги» (Пс. 81: 6).

    Совершенство! Глубокая и высокая цель! И всё же многие, очень многие достигли этой высокой вершины. Высоты принадлежат орлам, только они могут восхищаться красотой горы, над которой летают. У человека, именуемого Златоустом, мы находим особые слова о том, кто такие монахи, как они проводят свою жизнь и какова их цель. Они «Христово воинство и царственное стадо, и образ жизни их свойственен горним силам»[5], «равны ангелам»[6], а для нас они «свет наш» и «яркое олицетворение небесных вещей»[7]. «Всё же это происходит от доброго настроения души. Они поистине святые – ангелы между людьми»[8].

    Для святого Иоанна Златоуста монах – это «предавший себя Богу и избравший монашескую жизнь; тот, кто властвует над гневом, и завистью, и сребролюбием, и сладострастием, и прочими пороками, постоянно имея в виду и заботясь, как бы не допустить душу подпасть под власть гнусных страстей и не предать разум в рабство этой тяжкой тирании, но всегда соблюдать ум выше всего, поставив над страстями страх Божий»[9]. Монахи являются «людьми, которые не могут причинить кому-нибудь вреда, будучи духовно готовы только страдать»[10], а их «песни плодотворны и исполнены любви к Богу»[11].

    Монахи нашли любовь и мужество, чтобы принять слова нашего Христа Спасителя в свои сердца и применять их для пользы ближнего. Они имели мужество превратить землю в Небеса, а горстку земли, это бренное тело, – в частичку Царства, так как они поняли, что Бога нужно любить более, нежели свои грехи, а ближнего своего более его грехов. Они поняли, что одна лишь любовь Божия делала и делает всё это возможным, и предали самих себя для того, чтобы эта любовь действовала в этом мире и через них.

    Следуя заповеди Божией и продолжая Его дело в мире, монахи тем самым приносят служение Богу. Их жизнь подобна Божественной Литургии, которую они продлевают в повседневной жизни. Где бы они ни находились, чем бы ни занимались, всё они совершают для служения Богу и ближнему, таким образом слова, которые предшествуют Божественной Литургии, служат началом любого другого занятия монаха: «Время Господу действовать!» Бог является Тем, Кто действует в нас и через нас, но только тогда, когда мы искренне говорим: «Господи, да будет воля Твоя!», «Твой я, спаси меня!» (Пс. 118: 94).

    Монах удаляется от мира, отрекается от него, отказываясь от всех удовольствий, от всех благ этого мира, с конкретной целью. Он отрекается даже от своей воли – не из презрения к этому миру, а из постоянного стремления возвыситься над ним. Или, как говорил преподобный Иоанн Лествичник, «монах отрекается от своей воли из-за богатства воли»[12]. Возвышаясь над миром, он имеет возможность познать его истинную ценность, делая, таким образом, из всего окружающего его повод вознести себя и других к Богу.

    Он отказался от всего лучшего, что мог предложить ему мир, для того, чтобы другие имели возможность в полной мере насладиться этими вещами. Его плод – польза ближнего, а его страхом является то, чтобы не стать препятствием на пути находящегося рядом с ним человека, нося глубоко запечатленными в своем сердце слова псалмопевца: «Боже! Ты знаешь безумие мое, и грехи мои не сокрыты от Тебя. Да не постыдятся во мне все, надеющиеся на Тебя, Господи, Боже сил. Да не посрамятся во мне ищущие Тебя, Боже Израилев!» (Пс. 68: 6–7).

    Монах будет истощаться, будет пламенеть за тот мир, который он оставил; он больше не принадлежит себе и таким образом становится даром Божиим! Он одновременно является не только тем даром, который мир преподносит Богу, но также даром, который Бог возвращает миру. Он находится между миром и Богом; он одновременно является свидетелем любви Божией к миру и безмолвствующим ходатаем мира перед Богом. И это проявляется во всей жизни монаха, находится ли он в церкви, вознося славу Богу, или занят своими повседневными делами.

    Поэтому не его слова, не его учения или переживания, не его жизненный опыт, не его моральные принципы, но само его присутствие свидетельствует о его призвании, о Боге и о жизни в Нем. Присутствие является истинной проповедью монаха, его безмолвным криком. И истинный монах тот, кто заставляет находящегося перед ним человека воскликнуть: «Достаточно для меня только смотреть на тебя!»[13].

    Будучи таким и проводя так свое время, монах стал даром Божиим, человеком, добровольно и без принуждения предавшим себя Богу исключительно из любви к Богу и к ближним. Преподобный Феодор Студит считает монашество «третьей благодатью». «Первая благодать – это закон Моисея. Вторая – “благодать на благодать”, которую все мы приняли от полноты Христа, по слову Иоанна Богослова (Ин. 1: 16). И, наконец, третья – монашеский образ жизни как сведение ангельского чина на землю, как прикосновение и осуществление в истории того, что по природе своей находится за ее пределами»[14].

    В Первом послании святого евангелиста Иоанна Богослова говорится: «Ибо Тот, Кто в вас, больше того, кто в мире» (4: 4), так что это исполнение слов Иисуса Христа: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17: 21). Монахи – живой образ этих слов Спасителя – являются последователями Того, Кто, будучи Богом, стал Человеком, чтобы человек стал Богом. Ибо Христос сошел с небес, чтобы вознести на небеса людей!

    Следовательно, тот, кто имеет в себе, в своем сердце Христа – и это должно быть единственной целью монаха, и не только монаха, – превыше всего того, что кажется миру великим и выдающимся. И тогда слова святого Иоанна Златоуста, что мы приводили, становятся совершенно оправданными.

    Но как достичь этой степени? Достаточно ли просто пройти через ворота монастыря и надеть некую форму, как солдат в армии? Конечно же, нет! Это брань, которая ведется на духовном уровне, и она не направлена «против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф. 6: 12). Это брань с миром злых духов, с миром тьмы, миром сатаны.

    Но Христос пришел и раздавил голову змея: «будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Флп. 2: 6–8). Кенозис, смирение Христа победило.

    Аналогичным образом, следуя за Христом, Который сказал: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мк. 8: 34), монах, облекаясь в ту же ризу смирения и жертвенности, преодолевает все искушения противостоящих ему духов.

    Вступление в таинство послушания – один из трех монашеских обетов – означает вступление в тайну Христа. Два других обета – девство, или целомудрие, и нестяжание, то есть отказ от материальных благ, – в полной мере находятся в великом таинстве послушания. Без него «ни священство, ни Евхаристия, ни умная молитва, ни пост, ни бдение не спасают»[15]. Поэтому послушание становится для монаха краеугольным камнем. Даже его повседневные занятия также называются «послушанием».

    Через повиновение, послушание инок подражает Христу в Его послушании Отцу, становясь сыном Божиим, и делает это для того, чтобы всех остальных сделать своими братьями, «сынами Всевышнего» (см.: Пс. 81: 6).

    Это послушание не только настоятелю монастыря, но и всем братиям; более того, так монах совершенствует свою готовность служить всему миру. Каждому он дает то, что тому нужно, чувствует себя в долгу перед всеми, по слову святого апостола Павла: «Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон» (Рим. 13: 8).

    Монах – это тот, кто возвышает жертву до единственного принципа, на котором он сосредотачивает всю свою жизнь. Он постоянно жертвует собой; он не живет для себя, но для Бога и ради дела рук Божиих – ради всего человечества. Так что свои достижения он считает не своими, но ближнего своего. Однако неудачи, промахи и провалы – свои либо своего ближнего – становятся для него трудноизлечимой раной, так как любой его недостаток отразится на жизни ближнего. Любое падение, любой провал, любую слабость он остро будет ощущать как препятствие на пути к своей молитве за всех своих братьев, находящихся в миру. Его жизнь становится жизнью покаяния, жизнью, посвященной служению ближнему. Его слезы станут жертвой очищения для мира, для людей, ради которых он удалился от мира. Поэтому не зря святитель Григорий Богослов говорит, что слезы монахов очищают грех мира[16].

    В жизни монаха мы обнаруживаем то, что говорится в Священном Писании об Иисусе Христе, когда Ему было 12 лет, а Его родители искали Его в храме. Богоматерь упрекнула Его, но Он ответил: «Зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» (Лк. 2: 49). Тем самым Он показал, что всё должно быть направлено к Богу, всё нужно подчинять Его воле. Ничего без Бога и всё для Бога. А потом, как говорит Писание, «Он пошел с ними и пришел в Назарет; и был в повиновении у них» (Лк. 2: 51). Христос оказывал послушание Богу Отцу, Богородице и праведному Иосифу – именно в таком порядке! По отношению к другим людям Он выказывал Свою любовь и готовность помочь, «уча в синагогах их, проповедуя Евангелие Царствия и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях» (Мф. 9: 35).

    Этот эпизод наглядно показывает, как позиционирует себя монах в своем послушании по отношению к другим. Прежде всего он преподносит свою жизнь к ногам Христа Спасителя, положившего ему на сердце призвание к монашеской жизни. Отвечая на это призвание, в первую очередь он оказывает послушание воле Бога, Которому подчиняет всё.

    Своему старцу оказывает послушание, как Самой Богородице, повинуясь ему как человеку, знающему тайну его сердца и величие этого призвания.

    Своим братиям он подчиняется, как праведному Иосифу, как тем, которые являются его соработниками того же призвания. Он готов угождать всем людям «во благо, к назиданию» (Рим. 15: 2).

    Ни одной добродетели нельзя взрастить в душе монаха без послушания, без смирения. Нельзя говорить о терпении, любви, кротости, не имея в качестве основы духовной жизни тайну Христа – послушание. Для тех, кто хочет следовать за Ним, святитель Иоанн Златоуст вкладывает в уста Христа следующие слова:

    «“Хочешь ли ты украшаться – украшайся Моей красотой, или вооружаться – Моим оружием, или облечься – в Мою одежду, или питаться – вот тебе Моя трапеза, или идти – иди Моим путем, или наследовать – получи Мое наследие, или войти в отечество – войди в город, которого Я Художник и Строитель (см.: Евр. 11: 10), или построить дом – построй его в селениях Моих. Я не требую от тебя награды за то, что даю, но еще и должен наградить тебя за то самое, что ты пожелаешь воспользоваться всеми Моими благами. Что может сравняться с этой щедростью? Я отец, Я брат, Я жених, Я дом, Я питание, Я одежда, Я корень, Я основание, Я всё, чего бы ты ни захотел: ни в чем ты не будешь иметь нужды. Я и служить буду – потому что Я пришел для того, чтобы служить, а не для того, чтобы Мне служили (см.: Мф. 20: 28). Я и друг, и член, и глава, и брат, сестра, и мать – Я всё; только ты будь Мне другом. Для тебя Я беден, для тебя Я нищий, для тебя Я на кресте, для тебя в гробе, за тебя ходатайствую перед Отцом, на небесах, для тебя Я явился на земле посланником от Отца. Ты Мне всё: и брат, и сонаследник, и друг, и член”. Чего еще желаешь?»[17].

    Это дарование себя и стремление в объятия Христа не является ни отказом, ни разрушением личности, но, наоборот, утверждением свободы в Боге свободой движения в Боге и познанием Его. Только тот, кто предает себя Богу, может пережить, попробовать и иметь его!

    Эта жертва не только за себя, как и Христос не отдал Себя ради Самого Себя. Духовный человек видит и чувствует нужды этого мира; мир прозрачен для него, так как в нем «Сам Дух ходатайствует воздыханиями неизреченными» (Рим. 8: 26) и Христос «изобразился в нем» (см.: Гал. 4: 19). Таким образом, каждый момент становится важным и переживается в полной мере посредством непрестанной молитвы – а это присутствие Бога в уме и сердце. Однажды преподобный Силуан Афонский спросил у своего духовника: «Что мне нужно делать для того, чтобы плакать за весь мир?» Духовник ответил: «Познай через молитву состояние этого мира, его нужды, и так ты сможешь плакать о нем».

    Непрестанно молиться является и послушанием, оставленным Самим Христом (см.: Лк. 18: 1), и заповедью, выраженной святыми апостолами. Святой апостол Павел пишет фессалоникийцам: «Непрестанно молитесь!» и «За всё благодарите» (1 Сол. 5: 17, 18), чтобы затем решительно утвердить как заповедь: «Духа не угашайте» (1 Сол. 5: 19). Не угашать Духа означает не терять благодати, присутствия Духа в уме и сердце. Один из современных отцов часто повторяет, что «Дух является очень деликатным»: благодать Пресвятого Духа легко покидает нас, удаляется от нас, когда мы снимаем с себя ризу Божества – смирение, когда снимаем с себя одеяние послушания и смиренномудрия. Когда мы снимаем это одеяние, тогда монах, или даже христианин, привлекает в свое сердце всё противоположное Духу: осуждение, гнев, злобу, ярость и многие другие страсти, упомянутые святым Павлом в Послании к Галатам[18], которые являются духами злобы поднебесной. И это происходит потому, что когда вы берете что-то, то немедленно должны поставить что-нибудь другое на место взятого, так как в противном случае «бывает для человека того последнее хуже первого» (Мф. 12: 45).

    Все наши усилия и вся наша борьба нацелены на стяжание благодати Святого Духа, так как в противном случае мы остаемся плотскими людьми. «Не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками [сими], потому что они плоть» (Быт. 6: 3), – говорит Дух Божий в Священном Писании.

    Чтобы достичь этого, прежде всего монаху надлежит «хранить ум в отношении ближнего», то есть монах должен иметь чистую совесть по отношению к нему и никогда никого ни в чем не осуждать. «Неосуждением и молчанием сохраняется мир душевный», – говорят отцы Церкви, а отец Антим (Гэинэ) из монастыря Секу после первого, второго и третьего выговора за пустую болтовню больше не принимал человека на исповедь – это было самым большим наказанием, которое он давал своим духовным чадам[19]. Это наказание – то же, что и ветвь, оторванная от ствола, или изгнание Измаила из дома Авраама (см.: Быт. 21: 9–12), и является следствием непослушания.

    В монастыре между духовным отцом, сегодня именуемым старцем, и духовным чадом должны быть крепкая связь и совершенное общение. Даже самое малое непослушание заставляет Духа Божиего удалиться от нас, и тогда мы находимся вне добродетели рассуждения. Поэтому послушание и отсечение воли хранятся так усердно. Через отсечение воли, то есть чтобы человек никогда не поступал по своей воле, в монастырь приходят мир и благоустроение.

    О послушании Софроний (Сахаров), ученик преподобного Силуана Афонского, говорит: «Послушание есть тайна, которая открывается только Духом Святым, и вместе оно есть таинство и жизнь в Церкви… С доверием, с готовностью, с любовью, с радостью отдавая свою волю и всякий суд над собой духовному отцу, послушник тем самым совлекается тяжелого груза земной заботы и познает то, чему невозможно определить цены, – чистоту ума в Боге»[20].

    «Монашество прежде всего есть чистота ума, – утверждает далее архимандрит Софроний. – Без послушания невозможно достигнуть ее, и потому без послушания нет монашества… но чистота ума есть особый дар монашеству, неведомый на иных путях… Отношения между старцем и послушником имеют священный характер».

    «Таинство это для послушника состоит в том, чтобы научиться творить волю Божию, чтобы вступить в сферу воли Божественной и тем приобщиться Божественной жизни; а для старца в том, чтобы молитвою и подвигом своей жизни привести послушника к познанию этого пути и воспитать в нем истинную свободу, без которой невозможно спасение. Истинная свобода там, где Дух Господень, а потому и цель послушания, как и вообще христианской жизни, – стяжание Духа Святого (см.: 2 Кор. 3: 17)».

    Истинный старец никогда не пытается «поработить волю послушника своей “человеческой” воле, но в ходе повседневной совместной жизни возможны такие положения, когда старец настаивает на исполнении своего приказания, до чего истинный послушник никогда не должен бы доводить своего старца»[21].

    «Подвиг старца тяжелее подвига послушника в силу великой ответственности его пред Богом. Но ответственность пред Богом падает на старца только в том случае, когда ученик творит послушание старцу; если же нет, то всю тяжесть ответа за свои действия несет сам послушник, теряя тем самым то, что достигает подвижник послушанием»[22].

    Для воплощения этого идеала в монашеском общежитии встречаются различные препятствия. Самым тяжелым и трудно одолеваемым препятствием является гордость со своими детьми, из которых эгоизм занимает «почетное» место. Но «всё возможно верующему» (Мк. 9: 23), если человек захочет. Множество примеров тому в «Отечнике» и житиях святых; напомним только о блаженном отце Досифее, ученике святого аввы Дорофея. Он всего лишь несколько лет провел в монастыре, где его подвигом было отрицание своей воли, но, когда скончался, «только за святое его послушание» просиял более всех других подвижников. И он удостоился стоять перед Святой и Божественной Троицей и молиться за оставшихся в этом мире[23].

    Это и есть награда, это и есть венец тех, кто добровольно и непринужденно взял на себя «благое иго» и «легкое бремя» Христа и последовал за Ним. Тогда это стоит всех усилий, потому что кроме души, которая исходит «от Бога» и «возвращается к Богу», ничто не вечно на земле (см.: Еккл. 12: 7).

    Всё это: совершение добрых дел, подвижничество, послушание, отсечение воли, чистота, нищета, стойкость, мужество, смелость и другие добродетели, господствующие в монашеской жизни, – делают из нее истинную угодную перед Богом жертву.
    Живя таким образом, монах освящает себя и окружающих; он является светом и жизнью для всех находящихся в «доме». Преподобный Иоанн Лествичник говорит, что молитва есть стояние этого мира[24]. В этом духе, «стояние» означает, что она является поддержкой, опорой, она как бы держит мир в своих руках, и таким образом, в этом духе, мир нуждается в молитвенниках.

    Итак, мы можем сказать, что монах имеет мужество воплотить в жизнь слова Христа Спасителя, давая, таким образом, надежду миру. Слова Христа суть дух и жизнь, а монах показывает, что они могут вместиться и стать действенными даже в беспомощном теле. Он показывает всему миру, исполненному отчаяния и в котором нет спасительных путей, что еще не всё потеряно. Самой своей жизнью он свидетельствует об истинности слов Христа: «Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28: 20), утверждая своим собственным примером, часто непонятным другим, слова, которыми Добрый Пастырь подбадривает Свое словесное стадо: «Не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство!» (Лк. 12: 32).

    Поэтому, чтобы быть живыми и свободными в Животворящем Духе, нам необходимо хорошо закрепленное в духовных законах и постановлениях монашество. Те, кто не являются монахами, должны поддерживать монахов, потому что больше, чем когда-либо, мир нуждается в таких своих держателях.

    А мы, сегодняшние монахи, должны вспомнить о наших предках – о святых отцах, – желавших жить в эти времена, чтобы больше подвизаться для блага мира. Мы, призванные к такому глубоко духовному, святому деланию, будем совершать его, ибо Христос не останется у нас в долгу. Расплатится с нами и не потребует платы обратно, наградит нас и не пожалеет об этом. Итак, будем стремиться с радостью к святому подвижничеству! Мы должны хотеть и совершать. И не забывайте, что Иисус есть единственная радость монаха.

    Иисусе претихий, монахов радосте!
    Иисусе, души моея утешителю;
    Иисусе, ума моего просветителю.
    Иисусе, сердца моего веселие!
    Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя.



    [1] Слова святителя Игнатия (Брянчанинова). Цит. по: Sofronie (Saharov), arhimandritul. Despre temeiurile nevoinței ortodoxe (Софроний (Сахаров), архимандрит. Об основах православного подвижничества). Alba Iulia, 1994. P. 33.
    [2] Špidlík Tomáš. Spiritualitatea răsăritului creştin. Vol. III. Monahismul / Trad. de diac. Ioan Ică jr. (Шпидлик Томаш. Духовность христианского Востока. Т. 3: Монашество / Пер. диак. Иоанна Икэ-младш.). Sibiu, 2000. P. 7.
    [3] Ștefan cel Mare și Sfânt. Portret în cronică. Sfânta Mănăstire Putna, 2003. P. 235.
    [4] Ibid. С. 9.
    [5] Ioan Gură de Aur, sfântul. Omilii la Matei (Иоанн Златоуст, святитель. Беседы на Евангелие от Матфея) // Părinţi şi Scriitori Bisericeşti. Vol. 23. Bucureşti, 1994. P. 106.

    [6] Ibid. С. 799.
    [7] Doublet Jean. Bogăţiile oratorice ale Sfântului Ioan Gură de Aur / Trad. în limba română de diac. Gheorghe Băbuţ. Vol. 1. Oradea, 2002. P. 236.
    [8] Ioan Gură de Aur, sf. Tâlcuiri la Epistola I Timotei a Sfântului Apostol Pavel. Omilia 14 (Иоанн Златоуст, святитель. Толкование на Первое послание к Тимофею святого апостола Павла. Беседа 14). Bucureşti, 2005. P. 155–156.
    [9] Ioan Gură de Aur, sf. Despre mărginita putere a diavolului. Despre căinţă. Despre necazuri şi biruirea tristeţii (Иоанн Златоуст, святитель. Об ограниченной власти диавола. О покаянии. О бедах и преодолении печалей). Bucureşti, 2002. P. 245.
    [10] Ioan Gură de Aur, sf. Despre feciorie. Apologia vieţii monahale. Despre creşterea copiilor (Иоанн Златоуст, святитель. О девстве. Апология монашества. О воспитании детей). Bucureşti, 2001. P. 189.

    [11] Ioan Gură de Aur, sf. Tâlcuiri la Epistola I Timotei. Omilia 14 (Иоанн Златоуст, святитель. Толкование на Первое послание к Тимофею. Беседа 14). P. 156.
    [12] Ioan Scărarul, sfântul. Scara sfintelor nevoinţe // Filocalia. IX / Trad., introd. şi note pr. D. Stăniloae (Иоанн Лествичник, преподобный. Лествица // Добротолюбие. Т. 9 / Пер., вступ. слово и прим. свящ. Д. Стэнилоае). Bucureşti, 1980. P. 79.
    [13] Слова аввы Антония. Цит. по: Izvoare duhovnicești: Patericul (Духовные источники: Отечник). Alba-Iulia, 1993. З. 9.
    [14] Sofronie (Saharov), arhimandritul. Despre temeiurile nevoinței ortodoxe (Софроний (Сахаров), архимандрит. Об основах православного подвижничества). P. 31–32.
    [15] Геронда Иосиф Исихаст, цитируемый иеромонахом Ефремом Катунакским: Despre ascultare (О послушании). С. 18.

    [16] Irenné Hauserr S.I. Teologia lacrimilor. Plânsul și străpungerea inimii la părinții răsăriteni – cu o antologie de texte patristice. Sibiu, 2000. С. 113.
    [17] Ioan Gură de Aur, sfântul. Omilii la Matei (Иоанн Златоуст, святитель. Беседы на Евангелие от Матфея). P. 868–869.
    [18] См.: Гал. 5: 19–21. – Прим. пер.
    [19] Ioanichie (Bălan), protosinghel. Patericul Românesc (Иоанникий (Балан), протосингел. Румынский патерик). Galaţi, 1990. P. 645.
    [20] Sofronie (Saharov), arhimandritul. Despre temeiurile nevoinței ortodoxe (Софроний (Сахаров), архимандрит. Об основах православного подвижничества). P. 60–62.

    [21] Ibid. P. 62–63.
    [22] Ibid. P. 63–64.
    [23] Dorotei, avva. Învăţături şi scrisori de suflet folositoare (Дорофей, авва. Душеполезные поучения и послания). Bacău, 1997. P. 14–15.
    [24] Ioan Scărarul, sfântul. Scara sfintelor nevoințe (Иоанн Лествичник, преподобный. Лествица). P. 403.
    20 мая 2015 года.

    Перевел с румынского Максим Евтодьев. Sfânta Mănăstire Putna

    Источник: pravoslavie.ru

    • 06 Июн 2015 13:15
    • от monves
  18. «Монашество» среди иудеев межзаветного периода

    История монашества или отшельничества восходит к библейским временам, когда израильские и иудейские пророки жили в пустынном месте одни или со многими по духу пророками. Пророк Илия, пребывая в молитве и посте, жил уединено в пустыне. Причиной данного странствия было, — по мнению самого пророка, — отсутствие веры среди израильтян, которые поклонялись языческим божествам (3 Цар. 17:19; 4 Цар. 1:3-2:11). Ученик пророка Елисей, испросивший у своего учителя даровать ему его благодатные дары, вместе со своими учениками жил в уединении от израильского народа, пребывая в молитве, испрашивая у Бога помощи страждущим людям, приходящим к нему с просьбой о помощи (4 Цар. 2:1-9:3). Уединение помогает освободиться от мирских житейских забот и предаться всецело молитве и служению Богу. Не случайно пустыня являлась местом жительства подобных странников. Слово «пустыня» на древнееврейском языке означает «место слова» (мидбар), то есть место, где Бог беседует с отшельником. Вспомним житие пророка Моисея, как он получил божественные заповеди в Синайской пустыне (Исх. 19-20). Подобным образом было и с его преемником Иисусом Навином, который беседовал с Богом перед иерихонской битвой по ту сторону Иордана (Нав. 1-3). Этим же странником был и Иоанн Предтеча — «глас вопиющий в пустыне» (Мк. 1:3). Христос после крещения в водах Иордана ушел в пустыню, для молитвы перед Своим выходом на общественное служение, явив всему миру образ отшельнической жизни (Мф. 4:1-11).

    Многие иудеи были рассеяны по всей территории греческой империи Александра Великого (356-323 гг. до Р.Х.). В Египте была образована большая иудейская диаспора, из которой вышли великие светила, как Деметрий Хронограф, Филон Александрийский и прочие иудеи, оставившие большое литературное наследие для своих потомков. Среди иудеев александрийской диаспоры у Мареотидского озера на невысоком холме образовалась монашеская община, известная под именем «терапевты», то есть «целители». О них Филон Александрийский скажет, что они — «граждане неба и мира, объединенные с Отцом и Творцом всех сущностей, благодаря своей добродетели» («О созерцательной жизни», пер. М. Елизаровой). Они пользовались большой популярностью среди народа, поскольку целили не только тела, но и души от различных недугов. Женщины принимали участие в коллективной жизни вместе с мужчинами. Их жизнь предполагала лишение частного имущества во благо общины, а также активное изучение Священного Писания. Они чувствовали бесполезность в общении с людьми не их толка, любили уединение и вместе с тем совместную жизнь. В течение шести дней они молились утром и вечером, чтобы «небесный свет наполнил их разум», для плодотворного изучения Священного Писания и сочинений древних мужей, основателей секты. Седьмой день — это день священного праздника, к которому члены общины готовились накануне, омыв свое тело, «бывшее у них в небрежении». Одетые в белое, они рассаживались в ряд для пиршества, а когда наступало время для проповеди, то они слушали в тишине проповедника, который не стремился к ораторскому красноречию, но имел желание донести слово до сердец слушателей. За это он получал бурные овации, выражавшиеся рукоплесканиями слушателей гомилии. После этого глава общины пел гимн, а мужчины и женщины ему подпевали, когда следовало петь рефрены и окончания. Новички выносили священное яствие, а именно квашенный, приправленный солью хлеб. Трапеза оканчивалась хоровым пением, которое всем поющим напоминало пение и веселие евреев, перешедших через Красное море по сухому дну. Праздник продолжался до утра, и после рассвета все возвращались в свои отдельные жилища.

    Схожими по учению и по манере отшельнической жизни терапевтов, в эллинистическую и римскую эпохи были ессеи. Возможно, секта терапевтов являлась одним из течений ессеев. Помимо двух прочих философских школ (фарисеев и саддукеев), в этот период ессеи играли большую роль в жизни иудейского общества. В Иерусалиме у них даже был свой квартал. Особой популярностью они пользовались благодаря своим пророчествам, которые, по замечанию иудейского историка Иосифа Флавия (37-100 гг. по Р.Х.), очень часто исполнялись. Однажды, некий ессей, по имени Иуда, предсказал смерть знатному иудею Антигону, что сбылось в точности (Иудейские Древности XIII, 11:2). Ессеи не были едины в социальном статусе, но разделялись на тех, кто вел семейный образ жизни и тех, кто избрал отшельническую жизнь. Среди последних, спустя 410 лет после завоевания Иерусалима вавилонским царем Навуходоносором, появился «Учитель праведности», чтобы «направить их по пути Его сердца» (CDI:11), а также «объяснить все слова Его слуг пророков» (1QpHab II:8-9). Он оставил множество писаний для своей общины, где излагалось ее учение, а также устав отшельнической жизни. Эти писания известны благодаря рукописям, обнаруженным в кумранских пещерах Мертвого моря. Секта себя называла еврейским словом «Яхад», что дословно означает «единство» или «община». Яхадисты вели коллективный образ жизни, предполагавший совместную трапезу, а также лишение частной собственности. Они повиновались словам «сыновей Садока», потомкам первосвященника царей Давида и Соломона, по слову которых исходило решение для всякого дела, связанного с Законом, имуществом и правосудием. Это было необходимо, чтобы творить сообща истинные дела и в послушании проявлять смирение, угодное Богу (см. 1QSVI:24-25; V:1-3).Учение Руководителя являлось богооткровенным, поскольку «Бог открыл ему все тайны учения Своих слуг пророков» (1QpHabII:8-9). Его миссия заключалась в том, чтобы научить свою общину истинному пониманию Торы. Однако наставление Учителя являлось первым учением, которое должно было быть восполнено с пришествием «Пророка и Мессий Аарона и Израиля» (1QSIX:11). Эта община являлась эсхатологической, поскольку верила, что в последние времена Бог освободит их от власти Ангела тьмы. Согласно учению Наставника, в господстве этого Ангела находятся сыны тьмы, которые на протяжении всей истории человечества препятствуют сынам света, то есть яхадистам, вести праведную жизнь. В эсхатологической битве, которая будет длиться около сорока лет, они, благодаря Мессии, из рода царя Давида, победят все воинство Ангела тьмы, который также называется Велиалом и Змием. Тогда настанет время для «новых дел» (1QSIV), предназначенных для «искателей истины» (4QНаставление). Наряду с Мессией-царем, придет прочий Мессия, из ааронова потомства. Он будет служителем Божиим в «общине последних времен».

    Когда в Израиле была «мерзость запустения» (Дан. 9:27; 1 Макк. 1:54), то есть когда царь Антиох IV Епифан (215-164 гг. до Р.Х.) «поставил на месте, где происходили жертвоприношения, алтарь и заклал на нем свинью», а вместе с тем бичевал, терзал и затем пригвождал к крестам иудеев (Иудейские Древности XII, 5:4), тогда многие евреи скрывались в пещерах, дабы избежать насилия над собой со стороны язычников (1Макк. 1). В это время произошло восстание среди иудеев, лидером которых стал Маттафия Хасмоней. Впоследствии его сыновья были правителями хасмонейского царства. Гонения на иудеев и перемены в израильском обществе стали причиной так называемого «апокалиптического движения», стремящегося проникнуть в тайны «последних времен». Появилась разнообразная апокрифическая литература, преследовавшая одну цель — проникнуть и раскрыть «скрытое» знание Священного Писания. Определить автора того или иного произведения практически невозможно. Возможным является лишь определение характерных особенностей общины или школы, в которой было создано произведение. Поэтому, дошедшие до нас апокрифические произведения межзаветного периода (напр., «Енохический корпус», апокрифы «Завещания двенадцати патриархов», «Книга Юбилеев», «3-я книга Сивилл» и пр.) могут свидетельствовать о существовавших некогда в иудейских диаспорах общинах, следовавших учениям своих основателей. Возможно, эти общины, имена которых нам не известны, вели отшельнический образ жизни, подобно терапевтам и ессеям. Среди христиан было написано также много апокрифов, авторов которых невозможно выявить. Примечательным является свидетельство двух христианских апокрифов («Протоевангелия Иакова» и «Евангелия псевдо-Матфея»), которые, описывая жизнь Божией Матери, упоминают «монашескую» общину Иерусалимского храма.

    «Протоевангелие Иакова» — это апокрифическое произведение, плотно вошедшее в церковное предание. Родившись от неплодных Иакова и Анны, трехлетняя Божия Матерь была отдана на воспитание в Иерусалимский храм, где находилась под присмотром клира, а пищу принимала от ангельских рук. После того как Дева Мария была отдана Иосифу Обручнику, Она вместе с другими девами по просьбе первосвященника сшила завесу для храма Господня. Наиболее подробно жизнь Божией Матери излагается в «Евангелии псевдо-Матфея», восхваляющее добродетель монашеского целомудрия. Дева Мария была принята в храмовую общину девушек, «которые день и ночь пребывали в хвале Господу» (Евангелие псевдо-Матфея 4:2). С утра до трех часов (= 9 ч. / 24 ч.) и с девяти часов (= 12 ч. / 24 ч.), пока Ангел Господень не являлся Ей, чтобы подать пищу из своих рук, Дева Мария пребывала в молитве, а между этим с трех часов до девяти (= 9 – 12 ч. / 24 ч.) занималась рукодельными работами по шерсти (Евангелие псевдо-Матфея 6:5-6). Вместе с прочими девами, Она также участвовала в бдениях, в учении Закона Божия, послушании у наставников и делах милосердия. Два христианских апокрифа отражают реалии своего времени, в котором они были написаны. В отличие от «Евангелия Псевдо-Матфея», «Протоевангелие Иакова» не акцентирует внимание на описании общины дев, живущих при Иерусалимском храме. Описанный в «Евангелии Псевдо-Матфея» образ жизни Божией Матери напоминает монашеский устав святого Венедикта (VIв.), в котором также как и в апокрифе, смирение и послушание ставится выше аскезы и используется выражение «DeoGratias», для приветствия между членами общины (Евангелие псевдо-Матфея 6:11-12; ср. Устав св. Венедикта 66). Не смотря на позднее происхождение этого апокрифа, в нем излагаются важные исторические сведения, переплетающиеся с «Протоевангелием Иакова»: в Иерусалимском храме был институт дев, пребывавших в молитве и занимавшихсярукоделием. Апокрифическое свидетельство подтверждается Священным Писанием Нового Завета, в котором говорится о пророчице и вдове Анне, прожившей много лет при храме, «постом и молитвою служа Богу день и ночь» (Лк. 2:37). Возможно, она являлась наставницей для молодых девушек, посвятивших себя Богу. Это означает, что при Иерусалимском храме велась коллективная «монашеская» жизнь. Иудеи посвящали свою жизнь и жизнь своих детей Богу, чтобы, пребывая в молитве и посте, снискать в очах Божиих благоволение и милость к себе и своим потомкам. Данное посвящение не было редким явлением среди иудеев. Само слово «посвященный» (Богу) по-еврейски называется «назир» и, согласно Ветхому Завету, обозначало людей, которые давали обет Богу на определенное время или пожизненно (Числ. 6:1-21).

    Монашество, в основе которого заложена идея уединенной жизни, имеет дохристианские корни и обосновано Божественным Откровением. Иудеи, стремясь найти свободу в уединенной жизни, уходили в пустынные места, где могли жить в одиночестве или с близкими по духу людьми. Изучая Священное Писание и учение сочинений основателей духовных школ, либо же авторитетных наставников, они повиновались во всем своим руководителям. Последний наставлял общину и поддерживал огонь веры в сердцах, возлюбивших одиночество. Терапевты, ессеи, общины Иерусалимского храма и прочие. В христианской среде монашеский образ жизни явится источником спасения для многих, возлюбивших Бога больше, чем себя. Христиане также будут искать уединения в пустынных местах, чтобы лишившись всего обрести все.

    Источник: spbda.ru; фото: konevets.ru.

    • 11 Май 2015 18:52
    • от monves
  19. История формирования чинопоследования пострижен...

    Свидетельство Древней Церкви об истории возникновения чинопоследования пострижения в монашество

    “Иже не приимет креста своего,
    и вслед Мене грядет, несть Мене достоин” (Мф. 10, 38).

    Монашество явилось и живет в Христианской Церкви как результат глубокого покаяния христианина в своих грехах и стремление его к высшим подвигам нравственного совершенства. Своим развитием и внешней организацией христианское монашество обязано Египту, который считается его родиной. Историк восточного монашества Бесс видит в этом как бы награду Египту за то, что он приютил гонимого Иродом Христа-младенца1.

    В христианском же Египте должен был получить свое начало, а отчасти и развитие, чин пострижения в монашество.

    Итак, какие сведения предоставляет нам история восточного монашества о чине пострижения?

    Содержание современного чина пострижения предполагает полную и законченую внешнюю организацию монашеской жизни. В нем соединяются два элемента: монастырский и церковный. Это, с одной стороны, прием игуменом и братией пришедшего в монастырь, а с другой — благословение на новую жизнь, преподаваемое ему через священника Церковью, ее молитвы за него, освящающие его доброе намерение и подающие ему благодатную помощь в нравственных подвигах. Безусловно, первоначально монашество, в том числе и египетское, не имело сколько-нибудь установившейся организации, а следовательно, и определенного чина пострижения. Поэтому в древнейшей истории монашества можно усмотреть только зачатки такого чинопоследования.

    Монашество в Египте сначала становится известным в форме уединенного отшельнического подвижничества. Молва о подвигах отшельников привлекала к ним внимание всех, ищущих совершеннейшей и святой жизни, желающих последовать их примеру.

    Вступающим на трудный путь христианского подвижничества необходимо было руководство. Их руководителями становились те лица, подвиги которых вызывали всеобщее внимание, например, такие знаменитые подвижники, как преподобные Павел Фивейский и Антоний Великий.

    Между руководителями и их учениками устанавливалась духовная связь, духовное родство, союз духовных отцов и духовных чад. Соответственно, и отношения их носили главным образом духовный характер и внешне никак не регламентировались. Аскетический опыт старшего перенимали юные подвижники; но все-таки жизнь каждого из них текла более по внушениям и побуждениям собственного сердца, глубоко убежденного в истинности начал подвижнической жизни, движимого огнем благочестивой ревности по Боге и желанием посвятить себя Его благоугождению. Вот почему первый период истории монашества не дает нам сведений об особенном, торжественном обряде принятия в число подвижников; этот обряд возможен только в общежитийном монашестве.

    Следует заметить, что духовные отношения не могли совершенно исключить собой внешних отношений. Великий подвижник, в силу своего духовного авторитета, должен был принимать на себя частично и внешние начальственные права в общине подвижников, а при случае — пользоваться ими. Его власть более всего обнаруживалась при приеме нового члена в общину. Это потому, что община была обязана ему своим созданием. Но насколько несложен был прием нового подвижника в совместную жизнь, видно из следующего.

    К преподобному Антонию Великому пришел Павел Простой с целью поучиться у него подвижнической жизни. Преподобный долго испытывал твердость намерений пришедшего и, наконец, убедившись в его глубоком желании и несокрушимом решении посвятить себя служению Богу, признал его способным стать на путь подвижничества.

    Во имя Господа Иисуса ты уже стал монахом”, — сказал преподобный Павлу после его испытания, и тот стал подвизаться недалеко от преподобного Антония2. Таким образом, если стремящийся к подвигам совершенства желал подвизаться вместе с другими пустынножителями, то они принимали его в свое общество, удовлетворившись лишь признанием за ним способности вести такую же, как и они, подвижническую жизнь. Всякий подвижник жил по своему собственному благоусмотрению и почти не зависел от общины, так как не давал перед ней торжественных обетов. Главным же побуждением для него к подвижничеству выступало внутреннее решение вести богоугодную жизнь. Эта глубокая решимость благочестивой души не исповедывалась внешним и торжественным образом “пред многими свидетелями”, как впоследствии, а лишь внутренне сознавалась пред своей религиозной совестью.

    Вступая в новую жизнь, подвижники отрекались от мира: порывали всякую связь с ним, раздавали свое имущество и посвящали себя Богу. Однако было бы неправильно думать, что аскетический подвиг не полагал никакой внешней печати на подвизающегося. Как жизнь новая и чуждая мира, подвижничество, конечно, имело свои внешние отличия. Прежде всего, они проявлялись в одежде, которая служит показателем принадлежности известного лица к известному обществу или учреждению и даже свидетельствует о внутреннем состоянии человека. Подвижникам, проводившим жизнь в постоянном сокрушении о грехах и покаянии, вполне соответствовала одежда черного или темного цвета3, а ее материал из козьей или верблюжей шерсти более всего приличествовал подражателям Иоанна Крестителя, всю жизнь проведшего в пустыне, Илии и Елисея и тех, о которых говорит апостол Павел: “проидоша в милотех, и в козиях кожах, лишени, скорбяще, озлоблени: Ихже не бе достоин весь мир, в пустынях скитающеся, и в горах, и в вертепах, и в пропастех земных” (Евр. 11, 37–38). Но эти одежды в период отшельнического монашества еще не получили своего однообразия и определенности, какие были им даны в последующее время4.

    Можно предполагать, что в рассматриваемый период существовал и обычай “постригать власы” при вступлении на путь подвижничества, так как пострижение волос у всех почти народов считалось признаком скорби, покаяния, а вместе с тем и перемены жизни5; в христианстве же оно было запечатлено, по блж. Августину, также и традицией6. Известно, что прп. Синклитикия, вступая на путь подвижнический, остригла свои власы7, а из того обстоятельства, что при пострижении ее присутствовал пресвитер, можно заключить, что ее вступление в монашество сопровождалось церковным благословением8.

    Организатором общежительного монашества или киновитства считается святой Пахомий Великий (282–346 гг.), основавший монастыри на Тавеннском острове реки Нила и в Фиваиде (Верхний Египет). Он впервые обнес стеной келии и ввел дисциплину. Его наставления — это древнейшие монашеские правила. Они вменяют в прямую обязанность монахов труд и молитву, содержат указания относительно их одежды, пищи и сна9. К его иноческому уставу необходимо обратится, чтобы узнать, как совершался прием желающего посвятить себя монашеской жизни. Созданные по правилам св. Пахомия монашеские общины уже не были похожи на те подвижнические поселения, которые существовали до него, например, руководимые прп. Антонием Великим. Обители прп. Пахомия получили свою организацию, и жизнь монахов начала подчиняться определенным нормам, которые беспрекословно должны были соблюдать все живущие в монастыре. В уставе прп. Пахомия (39 правило) говорится, что прежде, чем принять желающего, его подвергали испытанию, которое состояло в том, что пришедшего сначала не впускали внутрь и долго держали вне монастырских стен10. Это делалось с намерением узнать, насколько у пришедшего сильно желание вступить в монастырь, насколько велико его терпение, сможет ли он переносить невзгоды и, наконец, обладает ли смирением, составляющим необходимое условие нравственного совершенствования.

    Прп. Кассиан, путешествовавший по Востоку с целью познакомиться с устройством монастырской жизни, прибавляет к этому, что у восточных подвижников был обычай употреблять при испытании даже крайние и суровые меры. Он свидетельствует, что “когда кто приходил с желанием быть принятым в общину, то его не прежде допускали внутрь, как когда он дней десять или более того, оставаясь за воротами, докажет твердость своего желания и свое смирение с терпением. Когда же он, повергаясь на колена пред всеми приходящими братиями, всеми намеренно будучи отталкиваем и презираем, как бы желающий войти в монастырь не по благочестию, а по нужде, и поражаем при том оскорблениями и поношениями, дает опыт своего постоянства, покажет, каким будет в искушениях и терпении бедствий, и по таком испытании его духа будет принят”.11 После такого искуса новоначального допускали в обитель. При монастыре была гостиница. В нее определяли на послушание желающего стать монахом. Живущий в гостинице занимался изучением молитв и заучивал несколько псалмов. Приготовление это продолжалось довольно долго. За приготовлением следовало и само принятие в монастырь. Прием в монастырь представлялся невозможным без лишения собственности. Прп. Кассиан говорит: “...со всяким вниманием наблюдается, чтобы при нем не оставалось ничего из прежнего его имения, даже на одну полушку”12.

    Как совершалось само принятие? Устав прп. Пахомия передает, что с поступающего в монастырь “снимали мирские одежды и облекали в иноческие, и поручали вратарю ввести его в собрание братий во время молитвы”13.

    По свидетельству церковного историка Созомена, иноки-тавеннисиоты имели свои особенные, отличительные, сравнительно с другими иноками, одежды. Это льняной левитон, пояс, белая козья (или овечья) милоть и куколь с изображением на нем пурпурного креста. Все это изображено на медной доске, врученной Ангелом прп. Пахомию14. Но, кроме этих одежд, у тавеннисиотских иноков были также нарамник, мантийца, сандалии на ногах и посох 15. Можно предполагать, что при вручении постригаемому каждой из этих одежд, ей придавалось символическое значение, так как одежды тавеннисиотов, по замечанию прп. Кассиана, “не столько потребностям тела соответствовали, сколько указывали на обязательные для иноков черты нрава”16.

    Из этого видно, что правила восточного монашества, переданные сверхъестественно и поддерживаемые высоким авторитетом Великого Пахомия, так или иначе легли в основу уставов всех монастырей Египта и других стран. Так, устав свт. Василия Великого составлен после его путешествия по Востоку и знакомства с правилами восточных монастырей. Устав прп. Кассиана также отражает жизнь восточных подвижников.

    Под влиянием египетского развивалось и палестинское монашество. Прп. Иларион Великий (291–371), положивший там начало киновитскому монашеству, получил аскетическое воспитание у прп. Антония Великого.

    О монашеских обетах уже упоминается в житии преподобного Илариона. После того, как распространилась слава о его подвигах, к нему стали стекаться многие “из Сирии и из Египта, так что многие уверовали во Христа и произнесли монашеские обеты”17.

    В сочинении свт. Дионисия Ареопагита “О церковной иерархии” (VI гл.) есть описание тайнодействия монашеского посвящения, где говорится: “Иерей стоит перед Божиим жертвенником, священнословствуя монашеское молитвословие, а посвящаемый стоит позади иерея, не преклоняя ни обоих колен вместе, ни одного какого-нибудь из них, не имея на главе своей богопреданного Слова Божия, но просто только предстоя иерею, который священнословит над ним таинственное молитвословие. По совершении же этого молитвословия, иерей, приблизившись к посвящаемому, во-первых, спрашивает его, отрицается ли он от всякого разделительного не только образа жизни, но и помысла; потом описывает ему жизнь совершеннейшую, внушая, что он должен стать выше среднего состояния (в добродетельной жизни). Когда посвящаемый свободно исповедует все это, иерей, запечатлев крестовидным знамением, постригает его, возглашая Троицу Всеблаженного Божества, и, по совлечении всех прежних одежд, облекает его в одежду другую, и вместе с другими священными мужами, которые при этом присутствуют, дав ему лобзания, делает его причастником богоначальных таинств”18.

    В этом описании монашеского посвящения указаны все составные части чина пострижения в монашество. Здесь говорится о положении постригаемого, и о его действиях, и о действиях священника и, наконец, о присутствии при облачении других “священных мужей”, только все это представлено в форме общей схемы чина без конкретизации его содержания. Здесь нет указаний на определенную молитву или ряд молитв; говорится только о молитвословии вообще, как необходимой составной части чина, совершаемого иереем. Оглашение также передается в общей форме.

    Восстановить древний чин пострижения в монашество в точности невозможно, так как литургические памятники не сохранились. Среди памятников, и то уже сравнительно поздних, для нас представляют интерес Евхологии, в которых содержатся молитвы, читавшиеся при пострижении в монашество. Впрочем, в них нет собственно описания чинов пострижения, поскольку их первоначальная цель — сохранить только молитвы.

    Самый древний из дошедших до нас литургических памятников, где приводится последование пострижения в схиму, — это рукописный Евхологий VIII–IX вв19. В нем описывается чин, состоящий из непрерывно следующих друг за другом молитв и ектений. В начале последования есть такое замечание: “После обычного последования тропарей выходит (подразумевается из алтаря) иерей, останавливаясь в дверях алтаря, и начинается пение тропаря, гл. 4: “Отверзеся дверь покаяния”. По входе постригающегося в алтарь он падает ниц перед святым Престолом, и затем диакон говорит ектению”20. Далее в Евхологии приведены такие молитвы: “Господи Боже истины, в Твое имя полагаю руку мою”; “Установивший небесное воинство”; “Святый Благий, во святых почивая”; “Владыко Господи, Боже наш, создавый человека по своему образу и подобию”; “Господи, Боже спасения нашего, благословивший нас всяким благословением”. Молитвы отделяются одна от другой ектенией с прошениями, применительно к совершаемому чину.

    Очевидно, здесь не один чин пострижения, но эти молитвы собраны из разных практиковавшихся одновременно чинов. Сюда могли войти элементы чинопоследования как малой, так и великой схимы. Потверждение тому можно найти в этом же Евхологии после второй молитвы “Установивший сие небесное воинство”, в нем дается замечание: “До сих пор то, что относится к малой схиме”21. Кроме того указывается, что по окончании первой молитвы диакон снова произносит ектению. По-видимому, отсюда начинается новый чин.

    При обозрении других сохранившихся источников чинопоследования монашеской схимы есть затруднения относительно того, как классифицировать молитвы с такими неопределенными заглавиями, как “Молитвы на намеревающегося принять монашескую схиму”. В частности, в рукописном Евхологии XI в. есть молитва на намеревающегося принять мантию. В данном случае невозможно определить, о чем же идет речь — о малой или великой схиме, ибо с современной точки зрения мантия считается необходимой принадлежностью монаха, принявшего как малую, так и великую схиму. Мантии рясофорный инок не имеет22.

    В рукописях XII в. есть чин и последование “просхимы”. Словари не дают объяснения этого слова. Гоар относит его к последованию над новоначальными, переводя заглавие одного древнего чина — “προσχημα” — так: “Чин облачения нового новоначального одеждами”23. По его мнению, название “просхима” указывает на то, что принимающий ее еще не удостоился малой схимы, а тем более великой, но только вступает в предуготовительное состояние к схиме.

    Происхождение чинопоследования пострижения в рясофор


    Самая простая форма чинопоследования совершаемого над новоначальными монахами представлена в рукописных Требниках XIV в. В них приводится “Чин о том, как следует делать рясофорным монахом желающего поступить в монастырь и принять монашескую схиму”24. Его можно считать самым древним из дошедших до нас чинопоследований над новоначальными. “Желающий прийти в монастырь получить монашескую схиму, — говорится там, — должен прийти в храм и сделать метание Св. Вратам, игумену и братиям. Иерей: “Благословен Бог наш...”, братия: Трисвятое и тропари, гл. 5. “Помилуй нас, Господи...”, “Слава”: “Господи, помилуй”, “И ныне”: “Милосердия двери...”. Непосредственно после сего пришедший в монастырь облачается в одежды рясофорного монаха: камилавку и рясу. Под рясой ρασο от ρακος, что означает лохмотья, нужно понимать самое дешевое рубище, сотканное из козьей шерсти25. То, что эта одежда составляла древнее одеяние монахов, видно из того, что при Алексие Комнине (1081–1118) монахи назывались по названию этой одежды — ракендитами26.

    Камилавка — войлочная шапка, составлявшая принадлежность новоначальных монахов и отличавшая их от малосхимников и великосхимников, голову которых покрывал куколь. Ученый Гоар видит указание на камилавку в житии блж. Аврамия и его племянницы Марии, составленном прп. Ефремом Сирином27.

    Вышеприведенное чинопоследование совершенно сходно с началом современного “Последования на одеяние рясы и камилавки”28.

    Источники XI в. так описывают этот чин: “Прежде пострижения принимающий просхиму вопрошается иереем: “Вольною ли мыслию пришел ты ко Христу? Не от некия ли нужды или насилия? Отрицаешися ли от мира и сущих в мире? Пребудеши ли в монастыри сем и в постничестве до последняго издыхания? Подчинишися ли во Христе братству? Сохраниши ли ся в девстве и целомудрии до последняго издыхания?”29 Из самого чина не видно, как давались ответы на эти вопросы: на каждый отдельно или на все вместе. После этого ряда вопросов следуют слова иерея: “Виждь, чадо, якова обетования даеши Владыце Христу”, и когда он выразит свое согласие со всеми, диакон возглашает: “Преклоньше колена, Господу помолимся”. Брат преклоняет колена, и иерей читает молитву “Благодарим Тя, Господи, Боже наш”. После этой молитвы — “Мир всем”, диакон читает “Главы ваша”, а затем молитва “Господи, Господи... Сило спасения нашего”30.

    Начало чина осложнено добавлением молитвы “Господи, Боже наш, достойных быти...”. После нее следует вопрос: “Скажи, чадо, почему мы собрались здесь?”. И постригающийся отвечает: “έπιθυμω τον βίον άσκητικόν”, что означает: “Желаю жизни подвижнической”. После такого троекратного заявления священнодействующий обращается к нему со следующими словами: “Ты возжелал прекрасного, (это) — жизнь апостольская”. Далее следует оглашение, представляющее, с некоторыми изменениями, оглашение в современном нам чине малой схимы31. “Аще хощеши инок быти, прежде всего — очисти себе от всякия скверны плоти и духа, совершая святыню во страсе Божием, стяжи смиренномудрие, имже наследник будеши вечных благ; отложи житейскаго обычая дерзость; послушание имей ко всем; безропотен буди в заповеданных ти службах, в молитвах терпелив; во бдении неленостив, во искушениях не печалуй; в постех не расслабляйся, виждь же, яко молитвою и постом подобает ти умолити Бога; в немощех не пренемогай, поразумевай же лукавыя помыслы, не имать бо престати враг, предлагая ти память прежняго жития мирскаго и ненависть к сему добродетельному и ангельскому жительству. Ты бо, чадо, трезвися во всех, злопостражди яко добрый воин Христов; Сам бо Господь и Бог наш, богат Сый в милости, нас ради обнища, быв по нам, да мы обогатимся в Царствии Небеснем. Соделайся подражателем Господа, преспевая в заповедях Его день и нощь. Егда так совершиши, удостоишися и совершенства апостольскаго сего дара, и соединишися вместе с избранным сим стадом во Христе Иисусе Господе нашем; Ему же со Отцем и Святым Духом слава”32.

    Совершенно другой состав и расположение молитв имеет чин в рукописных Евхологионах XII в. Оригинальность этого чина побуждает нас изложить его подробно.

    Он начинается прямо с молитвы, читаемой по обычному призыву диакона помолиться Господу: “Святый, Благий, Благаго Отца Сыне”. За этой молитвой перед пострижением читается молитва главопреклонения: “Боже великодаровитый, привлекший раба...”. Пострижение по этому чину совершается без особенной обрядности. Вслед за пострижением вступающий в монастырь облачается в черный стихарь (μαύρο στιχάριον), на главу его возлагается куколь, а стан опоясывается кожаным поясом. После облачения иерей читает молитву главопреклонения:“Владыко Господи, Едине Благий и человеколюбец...”33.

    Чинопоследование заканчивается лобзанием новопостриженного монастырской братией и обычным после этого отпустом.

    Такие два “последования над новоначальными” представляет нам история XI–XII вв. Какое же влияние оказали они на дальнейшую службу этого последования? Что касается первого чина, который мы рассмотрели, то в полном и цельном своем виде он не повторяется в последующих источниках. Из него в состав современного чина вошла только одна молитва: “Господи Боже наш, достойных быти...”.

    Напротив, второй чин последования пострижения в рясофор практиковался в Церкви в такой именно форме, какую представляет Евхологий, принадлежащий А.А. Дмитриевскому. Важность этого памятника очевидна, так как среди литургических памятников до XV в. нет ни одного, который содержал бы последование чина, подобного приведенному в этом Евхологии.

    Современная форма чина на рясоношение впервые встречается в рукописных Требниках XIVв., где в “Последовании на облачение в рясу новоначального” помещены молитвы, которые приводятся в современном Требнике: “Благодарим Тя, Господи Боже наш” и молитва главопреклонения: “Во иго Твое спасительное”. После этой молитвы иерей постригает новоначального и облачает его в рясу и камилавку, “причем, ничего не говоря из прошений ектении”34.

    В рукописях XV в. этот чин называется “благословением носить рясу”. Желающий принять рясофор приходит к игумену с троекратным поклоном, просит у него разрешения на совершение чинопоследования.

    Когда игумен даст разрешение, то по обычном благословении иерея начинается чинопоследование. После 50-го псалма поются тропари, гл. 1: “Объятия Отча”; “Яко впадший в разбойники и израненый”; “Слава, и ныне”; Богородичен “Село пространное непостижимаго”.

    Во время пения этих тропарей желающий получить благословение стоит с непокрытой головой, неопоясанный и босой. По окончании пения тропарей иерей начинает чтение молитв. Первая молитва — “Святый, Благий: Благого Отца Сыне, гордыню низложивый...”; вторая — “Во иго Твое, Владыко, спасительное приими раба Твоего...”. За молитвами следует троекратное пострижение волос главы вступающего в монастырь со словами: “Во имя Отца” — при первом пострижении, “и Сына” — при втором, “и Святаго Духа” — при последнем. Облачение в хитон35 и камилавку, следующее за пострижением, совершается без каких-либо слов со стороны иерея. После этого иерей творит отпуст36.

    В схиматологии Феодора Студита XVв., принадлежащей русскому Пантелеймонову монастырю, об этом чине говорится так: “Брат приводится в храм и пред Святыми Вратами творит три метания”. В какой момент богослужения совершается этот чин, памятник не говорит ничего. По обычном начале читаются псалмы: “Боже, в помощь мою вонми” и “Господь просвещение мое и Спаситель Мой, кого убоюся” (этот псалом приводится в чине пострижения в рясофор в Требнике Петра Могилы)37, а затем — тропари, гл. 5: “Помилуй мя, Господи...”, “Многая множества моих, Богородице, прегрешений...”, “Все упование мое...”. Затем читается молитва “Господи, Боже наш, верный в обетованиях...”, которой нет ни в одном современном чине на рясофор. В Русской Церкви эта молитва включена в чинопоследование пострижения в великую схиму. Еще одна особенность опысываемого чина состоит в том, что в нем не указывается, совершалось ли пострижение над братом или нет. После молитвы по этому чину брату дается имя и надевается на главу камилавка38. О перемене имени при пострижении в монашество говорит еще святой Василий Великий39.

    Происхождение чинопоследования пострижения в малую схиму

    Монашество в собственном смысле начинается с малой схимы, потому что принимающие малую схиму дают полные иноческие обеты: соблюдать всегдашнее девство, послушание и нестяжание. Однако только тогда нетщетны подвиги, когда цель их — следование Христу. Историческое исследование чинопоследования малой схимы мы начнем с рассмотрения рукописных источников XII в. В них говорится, что после молитвы “Господи,Боже наш, достойных быти...” иерей произносит: “Мир всем”, диакон: “Главы ваша...”, иерей читает молитву: “Господи Боже наш, упование и прибежище...”, иерей крестообразно постригает брата и возлагает на него мантию (μανδύας) со словами: “Брат наш приемлет паллий во обручение великой и ангельской схимы, рцем о нем: Господи, помилуй”. После облачения братия постригает нового монаха в диаконнике, читая во время пострижения “непорочны”. По возвращении в храм мантийный монах лобызает братию”40.

    Состав молитв, входящих в чинопоследование XII в., не отличался сложностью. Чин предлагал только две молитвы из тех, которые читаются в современном чине перед пострижением волос и облачением. Очевидно этот дошедший до нас чин не воспроизводит во всей полноте древнего последования на облачение малой схимы, а представляет лишь его сокращенный вариант. Это становится особенно заметным, если сопоставить его с описанием чина монашеского пострижения в сочинении св. Дионисия Ареопагита “О церковной иерархии”41, так как в него не включены те вопросы и молитвословия, которые предлагаются иереем перед оглашением, и нет даже самого оглашения.

    В литургических памятниках XIII в. встречается более обширное последование на “облачение в мантию”. Поскольку чин из источников XIII в. близок к чину, представленному в рукописях XIV в., мы сопоставили их, отмечая различия между ними.

    В источниках XIII в. время приведения желающего принять иноческий образ указывается весьма неопределенно: “после начала Божественной литургии”. Постригаемый вводится экклесиархом как лицом, которое берет на себя руководство его монашеской жизнью. “При пении “блаженных”, — говорится далее, — братия возжигает розданные ей свечи, чтобы присутствовать при совершении пострига нового собрата. Обычным порядком совершается малый вход, а затем поют тропарь “Объятия Отча”, во время которого желающий облачиться в монашеские одежды подходит вместе с экклесиархом к ступенькам перед Престолом, на которых стоит священник во время совершения богослужения, падает ниц перед ним и остается в таком положении до окончания пения тропаря”42. В литургических памятниках XIII в. указывается также порядок пострижения в монашество и в том случае, когда постригаются лица, имеющие священный сан пресвитера или диакона. Если по принятии иноческого образа эти лица желают оставить за собой прежние иерархические права, то они входят в самый алтарь и припадают к Престолу, в противном случае они действуют, как обычные монахи без священнического сана.

    Так как принятие в монастырь зависело, главным образом, от согласия игумена, то и пострижение, естественно, совершалось при его участии. Так было в древности, и так это сохранилось и до наших дней.

    Евхологионы XIV в., говоря о священнодействующем при пострижении иерее, подразумевают в нем игумена43. Рукописи XIII в. обращают внимание на тот случай, когда настоятель монастыря не имеет иерейского сана. Тогда при малом входе он не подходит к служащим иереям, а остается на своем обычном месте. При пении “Объятия Отча”, постригающийся в монашество шествует к алтарю, чтобы пасть ниц пред Святыми Вратами. По окончании пения брат поднимается для того, чтобы открыто и чистосердечно ответить на вопросы игумена монастыря, в котором он намерен провести свою жизнь: “Что пришел еси, брате?..”. Брат отвечает: “Желая жизни подвижнической”44. При сличении вопросов в источниках XIII и XIV вв. заметны довольно значительные отличия. Так, в рукописных Требниках XIV в. приводятся такие вопросы: “Что пришел еси, брате, к св. Жертвеннику? — Ответ: Желаю жития подвижническаго. Доброе дело. — Вольною ли мыслию? — Ей, честный отче. — Не от некия ли нужды или насилия? — Ни, честный отче. — Пребудеши ли в монастыре и подвижничестве до последняго твоего издыхания? — Ей, честный отче”45. Затем следует оглашение: “Виждь, брате...”. Среди приведенных вопросов отсутствуют только вопросы об отречении от мира и готовности претерпевать скорби и тесноту монашеского жития ради Царствия Небесного.

    Выслушав обеты брата, игумен указывает ему на важность их для него в будущей жизни: данные пред Самим Господом и Его Ангелами обеты должны быть свято исполнены, так как жизнь и монашеское делание постригаемого будут испытаны и за них он будет держать ответ при втором Господнем пришествии. Поэтому оглашение “Виждь, чадо” оканчивается словами “...во втором пришествии Господа нашего”. Затем иерей вслух читает молитву: “Господи, Боже наш, достойных быти”, приглашая присутствующих внимать ей. За ней следует молитва главопреклонения: “Господи, Боже наш, надежда и прибежище”46. В источниках XIV в. после этой молитвы положено чтение молитвы “Господи, Господи, сило спасения нашего”, которая встречается уже в рукописях XI–XII вв.

    Обычно за молитвами следует пострижение: иерей полагает ножницы на антиминс, а по чину, указанному в Евхологиях XIIІ в., — на Евангелие47. Постригаемый подходит ближе к месту пострижения и начинает творить поклоны, как бы пред Лицем Самого Господа, Который невидимо присутствует. Иерей еще раз предлагает постригаемому серьезно обдумать и испытать свое решение — вступить на невозвратный путь иноческой жизни: “Никто тебя не принуждает придти к этому ангелоподобному житию”48.

    После этого иерей, убедившись в решимости и готовности брата начать монашескую жизнь и исполнять подвиги послушания, просит его подать ножницы, лежащие на Евангелии, и когда брат протягивает руку, чтобы взять их, иерей обращает его внимание на внутреннюю и таинственную сторону пострига: “Виждь, от руки Христовой приемлеши их”; “Виждь к Кому приходиши и Кому обещаешися”. “Благословен Бог, хотяй всем человеком спастися”, — восклицает иерей, приемля ножницы. Пострижение совершалось крестообразно с произнесением слов: “Во имя Отца и Сына и Святаго Духа” и при пении “Господи, помилуй”49. После этого постриженный облачается в мантию (паллиум).

    В древнейших последованиях пострижения в малую схиму — XIII в. — указывается, что игумен вручает новопостриженному возжженную свечу и прибавляет, как бы для всех присутствующих, что “брат наш (имя рек) принял обручение ангельской схимы во имя Отца и Сына и Святаго Духа”50. На призыв иерея помолиться о новопостриженном, народ отвечает троекратным “Господи, помилуй”. Обряд пострижения заканчивается лобзанием; принявший “обручение схимы” обходит всех братий, кланяется всем, начиная от игумена и до последнего послушника, и лобызается с ними. По окончании лобзания все, кроме новопостриженного, гасят свечи, а он держит свою зажженной до конца литургии.

    Особенность этих чинов заключается и в том, что, согласно источникам, пострижение брата в XI в. совершалось по окончании всего чина, после лобзания, и происходило в нарфике (притворе) при чтении “Блажени непорочнии”51.

    После пострижения нового монаха в чинопоследовании XIII в. указывается, что иерей продолжает прерванную литургию обычным порядком с возгласа: “Яко Свят еси, Боже наш...”, а в Евхологиях XIV в. — следует ектения с прошениями о милости и помощи Божией новому монаху. Когда постриженый возвращался из притвора в храм после ектении, то иерей возносил молитву “Благодарим Тя, Господи Боже наш, яже по мнозей милости Твоей избавил еси раба Твоего”52. Этим заканчивался чин пострижения в монашество.

    В рукописях XIII в. встречаются такие замечания: новопостриженный монах после лобзания, покрыв главу, стоит со своим восприемником — экклесиархом — возле игумена; если нет препятствий со стороны совести, он в тот же день приобщается Святых Таин; новопостриженный после пострига прислуживает в трапезе братиям в продолжение семи дней, которые служат временем его духовно-нравственного становления.

    Вместе с тем, и эти чинопоследования малой схимы, хотя и представлены в более распространенной форме, не воспроизводят полностью ее древней формы. В них опущены молитвы, входящие в состав как малой, так и великой схимы, из которых первая — “Всещедрый убо Бог и Милостивый” — совершается в начале чинопоследования (после оглашения), а вторая — “Господи Боже наш, введи раба Твоего” — читается в конце его.

    Прямым доказательством тому служит Типик XIV в., в котором последование пострижения дается в полной форме, весьма близкой к современному.

    “После начала Литургии, — говорится в последовании, — желающий постричься стоит в рясе и верхней одежде (χιτών) с непокрытою головою пред св. вратами, молясь Богу об оставлении грехов. При пении антифонов на Божественной литургии, экклесиарх раздает монахам свечи; по входе поется кондак дня, затем экклесиарх с другим братом подходят к желающему принять схиму и вводят его в храм, держа его с обеих сторон. Затем при пении тропаря “Объятия Отча” принимающий монашество стоит во Святых Вратах и кланяется игумену и братии. “Что пришел еси?..”53 и далее указывается весь порядок современного чина со всеми входящими в него обрядами и молитвами. Относительно одежд замечено, что прежде надевают камилавку, затем рясу, паллий (pallium лат.) и, наконец, мантию.

    Почти в полном своем виде последование пострижения в малую схиму содержится в рукописи XV в., принадлежащей о. Антонию Капустину. В этом источнике говорится, что по удару в било к литургии братия начинают читать часы, экклесиарх вводит желающего постричься, который делает три земных поклона перед Святыми Вратами, ликам и игумену54. Это первые приготовительные действия к пострижению, после чего, как бы получив благословение от Господа и согласие от братии и игумена, желающий постричься в малую схиму выходит в притвор, где отлагает свои обычные одежды. После этого он, “неопоясанный, босой, с открытой головой, прикрытый одной сорочкой “за благообразие”, вводится экклесиархом из притвора в самый храм, где и стоит до малого входа. По малом входе на “Славе” полагается кондак дня, а на “И ныне” — тропарь “Объятия Отча”, “Престол Твой страшен”, “Тя Матерь Божию вси вемы...”. Во время пения этих тропарей желающий постричься припадает к Святым Вратам, а братия зажигает свечи. Трижды поклонившись до земли перед Святыми Вратами, постригаемый еще раз повергается пред игуменом, и последний начинает вопрошение55. Только тогда вопросы задает игумен, когда он облечен иерейским саном, если же нет, то вопрошает служащий иерей. Задаются вопросы о готовности хранить себя в девстве, целомудрии и благоговении; слушаться настоятеля и всех братий во Христе; терпеть всякую скорбь и тесноту монашеского жития ради Царства Небесного. В других источниках предлагаются те же вопросы, что и в современном чине пострижения в монашество, который имеется в славянском Требнике. Утвердительный ответ вопрошаемого выражается либо в полной форме: “Ей-Богу, содействующу, честный отче”, либо в краткой: “Ей, честный отче”56.

    Новопостриженный облачается затем в хитон, опоясуется поясом, приемлет паллий и надевает сандалии. Указывается также, что иерей дает ему в правую руку крест, произнося при этом: “Рече Господь: аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и последует Ми”, — потом иерей вручает ему возжженную свечу и произносит: “Рече Господь: тако да просветится свет...”57.

    В позднейших источниках говорится о чтении прокимна дня и другого — “Господь просвещение мое”, а также Апостола из послания к Ефесянам: “Братия, возмогайте о Господе и в державе крепости Его. Аллилуя” (Еф. 6, 10). “Се нищий воззва...” Евангелие от Луки: “Рече Господь: аще кто хощет по Мне ити, отвержется себе”, до слов “дондеже увидят Царствие Божие”58, и по порядку совершается Божественная литургия.

    После пострижения в монашество за трапезой дается каждому брату вино в серебряном потире во спасение и оставление грехов новопостриженного59.

    В чинах, приспособленных самостоятельному, независимому от литургии совершению, после ектении, следующей за лобзанием, совершался отпуст.

    Облачение монаха, как говорит святой Симеон Фессалоникийский, должно постоянно напоминать ему, что он уже не принадлежит к этой (земной) жизни, что он умер для нас и стал человеком нетленным и небесным. Все черное обозначает скорбь и умерщвление плоти, и мрак греховный; власяные или кожаные одежды знаменуют собой тоже умерщвление, нижние одежды — благодать Божию; верхние — Божественный покров60. Первая иноческая одежда есть власяница, или шерстяная рубашка, которая прикрывает все тело. Она соответствует той, которая в древности называлась хитоном и служила верхней одеждой. Духовный смысл власяницы, как показывает ее простота, заключается в том, чтобы напоминать иноку данный им обет вольной нищеты.

    Надеваемый на монаха параман со крестом напоминает о подвиге великих подвижников христианства — о ношении вериг, о том, что он взял на себя благое иго заповедей Христовых и должен заботиться об обуздании и умерщвлении всех похотей своей плоти.

    Третья иноческая одежда — ряса. В древности она, вероятно, была то же, что и хитон. В настоящем виде появилась в позднейшее время. Свое название эта одежда получила от греческого слова ραγίζω, что означает “растерзывать”, “сморщивать”, потому что ряса по своей форме кажется как бы сморщенной. В духовном смысле она означает одежду радования или веселия.

    Иноки Пахомиева монастыря всегда носили ременный пояс61. Духовное значение препоясания — целомудрие и чистота, как указывает святой апостол Павел: “Станьте убо препоясаны чресла ваши истиною” (Еф. 4, 14). Препоясать себя истиной — значит лишить себя произвола действовать вопреки истине.

    Верхнее монашеское одеяние есть паллий (от латинского слова pallium), или мантия. Эта одежда соответствует милоти — одежде из звериной шкуры, которой покрывали себя в древности пустынники в подражание Иоанну Крестителю, носившему одежду из верблюжьей шерсти.

    На голову монаха по его пострижении надевают камилавку, или клобук (καλυμμαύχιον), что означает покрывало. В древности это покрывало было известно под названием наглавника. По свидетельству Кассиана, египетские монахи носили такие наглавники и днем и ночью62.

    Духовное значение клобука — непорочность и хранение чувств, смиренномудрие.

    Тавеннитские монахи в жару и в холод носили полусапоги или сандалии63 — куски толстой кожи, вырезанные по форме ступни и привязываемые к ней тонкими ремешками. Они теперь даются иноку. Духовное значение их — шествие Божественным путем и наступление на всю силу вражию.

    В заключение иноку вручается шерстяная вервица или четки64 для совершения молитвенного подвига. После всего этого ему дают свечу и крест, чтобы он сиял добродетельным житием и делами благочестия. На всех монашеских одеждах есть крестное знамение, потому что вся жизнь монаха есть один крестный подвиг, и он следует за Распятым и подобно Ему носит крест65.

    Происхождение чинопоследования пострижения в великую схиму

    Великая схима есть совершеннейшая монашеская жизнь. Великосхимник — это подвижник, олицетворяющий идеал монашества: для него доступны высшие ступени духовных подвигов и совершенства. Поэтому он находится “в предстоянии монашеского чина ”. Если малая схима считается у монахов “обручением великой ”, то великая схима есть именно такое состояние, в котором осуществляются духовные монашеские идеалы, то состояние, к которому собственно и направляется вся подвижническая жизнь монаха.

    Поскольку таких подвижников история указывает нам с самого начала образования института монашества, то можно было бы думать, что чинопоследование благословения на высокое подвижничество должно быть столь же древним. Но на самом деле этого не видно, и мы находим свидетельства о “Чине пострижения в великую схиму” только начиная с XI в. Это объясняется тем, что хотя все три степени совершенства монашеской жизни известны с первых веков истории монашества, но внешне различие между малосхимниками и великосхимниками определилось со времени прп. Феодора Студита (826 г.). Разделение монахов на великосхимников и малосхимников вызвало горячий протест со стороны прп. Феодора Студита. “Не давай, — обращается он к своему ученику, игумену Николаю, — малой, как говорят, схимы, а потом через несколько времени другой, как бы великой, ибо схима одна, подобно Крещению, как употребляли ее св. отцы”66.

    Можно допустить, что в древности церковное благословение преподавалось вступающему на совершеннейший путь жизни особенно, когда он оставлял для этой цели киновию и удалялся в пустыню, что можно было делать только с ведома и разрешения игумена монастыря и его благословения. Вот это благословение игумена и послужило, по-видимому, первоначальным основанием к возникновению чина пострижения в великую схиму. В общецерковную практику этот чин вошел только в начале IX в. Сравнительно позднее его происхождение доказывается сходством его общего порядка и большинства обрядов с порядком и обрядами чина малой схимы.

    Приступая к изложению истории этого чинопоследования в Греческой Церкви, нужно отметить, что в своем историческом развитии чин великой схимы не претерпел таких больших изменений и не имел таких различий, какие встречаются в истории чинопоследования малой схимы.

    Появление разных вариантов в чине великой схимы становится заметным начиная с XIII века.

    Древнейшим из чинопоследований великой схимы является “чин святой и великой схимы”, изложенный в источниках XI в. Может быть, этот чин и есть самый древний из практиковавшихся в Церкви. “С вечера, — говорится в чинопоследовании, — вносятся в алтарь одежды желающего постричься и полагаются на святой Трапезе, на утрени поется канон схимы, а на литургии поются антифоны”67. Начало последования, как видим, такое же, как и в современной практике.

    В рукописях XIII в. перечисляются одежды: хитон, куколь, аналав, паллий (pallium (лат.)), пояс (ζώνη) и сандалии. К одежде полагалась свеча и на Трапезу ставились ножницы68.

    Присвоение куколя и аналава, которые сейчас составляют исключительную принадлежность облачения великосхимников, было введено после того, как великая схима вошла во всеобщее употребление среди монашествующих. В древности куколь составлял принадлежность всех без исключения монахов. Тогда было введено изменение внешнего вида куколя; об этом свидетельствует название, которое куколь сохранил до настоящего времени: “шлем” (κουκούλι) — это название прилагается также и к клобуку малосхимника, и к куколю великосхимника69.

    “Этот куколь свешивается спереди — на персях (силы) мысленной и сердца, и сзади, и обшит вокруг червлеными крестами для того, чтобы этим царственным и страшным знамением отклонять врагов, и спереди и сзади нападающих на нас. Кресты эти расположены: на челе, на груди, на обоих плечах и на спине”70.

    Что касается аналава, или парамана, то в практике Русской Церкви XV–XVI вв. он возлагался и на малосхимников71, а в киевской практике он составлял принадлежность монашеских одежд малосхимника72. Положение аналава на теле описывается в Новой Скрижали таким образом: “Аналав, или параман, опускаясь сверху от шеи на шнурках и, разделяясь на стороны, обнимает мышцы под руками и, располагаясь на груди и раменах, теми же шнурками обвивает и стягивает одежду; и таким образом опоясав монаха, делает его способным ко всякому делу”73.

    Он сшит из кожи, в знамение смерти для мира. Это символ креста на раменах, как говорит Господь в Евангелии: “Возьми крест свой, и следуй за Мною” ( Мк. 8, 34 ).

    В Евхологионах XI в. упоминается о каноне и кафизме “св. и великой схимы”. В этих источниках помещены также кондак, гл. 1 “Объятия Отча”, стихиры, гл. 2 “Верою приходящего...”, “Имеяй источник благих...”, “Стену прейду тобою греха...”. Канон тот же, что и в современном чинопоследовании великой схимы74.

    В рукописях XIII в. говорится, что при пении “Блаженных”, когда служащими иереями совершается малый вход, к ним присоединяется игумен для участия в предстоящем пострижении75. Очевидно, здесь имеется в виду случай, когда игумен не совершает сам литургии или же не имеет священного сана. По окончании “Богородична” принимающий великую схиму поднимается с земли и стоит при входе в храм из притвора. Священник предлагает ему ряд вопрошений, которые повторяют вопрошения малой схимы, только к трем последним вопросам добавлен еще один: “Отрицаеши ли ся мира и еже в мире по заповеди Господней?”76 Такого вопроса нет в современном последовании малой схимы. Оглашение то же, что и ныне: “Виждь, чадо, якова обетования даеши Владыце Христу...”, с вопросом в конце: “Сия вся тако ли исповедуеши?”77 За оглашением следует молитва “Всещедрый убо Бог и многомилостивый”. После молитвы помещено еще одно оглашение, которое начинается такими словами: “Господь Бог наш Иисус Христос, призывая нас на путь спасения, говорит: приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы”78. После этого принимающий схиму снова повергается ниц и пребывает в таком положении во время чтения следующих двух молитв. “Иерей, сотворив крестное знамение на главе принимающего схиму, обращался на восток, и после возглашения диакона “Господу помолимся” читал молитву: “Сый Владыко Вседержителю, вышний Царю Славы...”, “Мир всем”, народ: “И духови твоему”. Диакон: “Главы ваша...”. Иерей молится: “Святый Господи сил, Отче Господа нашего Иисуса Христа”. После молитвы иерей поднимает лежащего и ведет за правую руку в алтарь, где постригающийся лобзает Св. Евангелие, сотворив предварительно три земных поклона79.

    Пострижению предшествует обычное назидание: “Се Христос невидимо предстоит...”, которое иерей говорит, указывая рукой на Евангелие. Затем иерей повелевает подать ему ножницы, и когда постригаемый подает их, произносит: “Се от руки Христовы приемлеши я”, после чего следует возглас: “Благословен Бог, хотяй всем человекам спастися”80. Крестообразное пострижение сопровождается словами: “Брат наш постригает власы главы своея во имя...”. После пострижения иереем братия отводит постриженного в диаконник, где тоже постригает его, читая “Непорочны”81.

    В то время, как братия уходит из храма в диаконник и там совершает пострижение, иерей в храме продолжает прерванную литургийную молитву Трисвятаго, а диакон произносит ектению, в которой помещены прошения о новопостриженном. Затем возглас: “Яко свят еси” и Трисвятое, после которого читался прокимен, гл. 3 “Господь просвещение мое...” со стихами. Апостол к Колоссянам: “Братие, облецитеся убо якоже избраннии Божии...”. Конец его: “Поюще в сердцах ваших Господеви”. Аллилуиарий. Евангелие читается от Матфея: “Рече Господь: иже любит отца или матерь паче Мене...” и оканчивается: “Не погубит мзды своея”.

    Пострижение в алтаре выражает мысль об отречении от мира и сочетании со Христом. В некоторых рукописных источниках замечено, что постригаемый подает ножницы не иерею, а игумену, а тот вручает их иерею.

    Пострижение принимающего великую схиму наблюдается всей братией на всем продолжении истории великой схимы до XVI в. включительно.

    Постриженный в диаконнике брат вводится братией полураздетым: на нем только сорочка (χιτών). При пении антифонов он шествует, держа в руках возжженную свечу. Это самая торжественная часть чинопоследования. Зажженные светильники имеют целью выразить “даруемую благодать”, “просвещение” принимающего схиму и небесную радость о нем82.

    Во время этого шествия священник возводит постригаемого на ступени престола, а певцы поют тропарь, гл. 1 “Царю Небесный”, “Слава, и ныне”, “Богородичен”: “Радуйся у нас, св. Богородице Дево”. По входе на ступени престола постригаемого облачает свидетель, а иерей говорит слова, установленные при возложении той или иной одежды. Порядок возложения одежд такой: сначала одевается хитон, затем куколь, аналав, мантия, пояс и сандалии. В заключение иерей произносит: “Брат наш (имя рек) восприял монашескую схиму во имя...”. При облачении поется тропарь, гл.4 “Отверзеся дверь покаяния”, “Облецитеся в ризу спасения...” со стихами “Слава, и ныне”, “Богородичен”: “Имея Тебе, Богородице, надеждою...”83.

    По облачении диакон возглашал “Господу помолимся”, и иерей читал молитву над наклонившим голову великосхимником: “Господи Боже наш, верный в обетованиях Твоих...”. Иерей: “Мир всем”, диакон: “Главы ваша...”, и иерей: “Господи Боже, введи раба...”. Певцы в это время пели, как бы приветствуя нового схимника, тропарь, гл. 6 “Да возрадуется душа моя о Господе...” со стихами. Этим заканчивается чин. Далее братия дает лобзания схимнику в знак поздравления и христианской любви.

    При пострижении схимник целует Евангелие, как бы умоляя самого Господа принять его в свои объятия, и по окончании пострига снова целует Евангелие, вознося Богу свою горячую благодарность за то, что сподобился принять великий ангельский образ.

    Порядок лобзания такой. По окончании чтения священником молитв, диакон выносит из алтаря Св. Евангелие. К Евангелию подходит новый схимник, припадает к нему, целует его и становится около диакона. За схимником подходят к Евангелию братия во главе с игуменом и, поклонившись Евангелию, подходят к схимнику и лобзают его. В это время певцы поют тропарь, гл. 1 “Познаим, братие...” со стихами, после чего схимник входит в алтарь, где остается до окончания литургии.

    Какое участие принимал в литургии великосхимник? В источниках XIII в. указывается, что он идет со свечей перед священнослужителями на великом входе и приобщается Святых Таин.

    По окончании Божественной литургии братия с зажженными свечами шествовали вместе с новопостриженным в трапезную, причем восприемник вел его за правую руку.

    По монашескому обычаю, воспринявший великий ангельский образ в течение семи дней после пострига посвящал себя исключительно служению Богу: он освобождался от обычных монашеских послушаний и работ, чтобы неопустительно присутствовать при всех церковных богослужениях, а в свободное от богослужения время, уединясь в своей келии, занимался богомыслием. В эти дни уставом предписывалось “сухоядение”. По истечении семидневного срока великосхимник возвращался к обычной монастырской жизни, в завершение этого семидневного торжества совершалось особое молитвословие, называемое “Молитвой на разрешение, или снятие куколя”. В Требнике оно излагается как особый чин и помещается сразу за чинопоследованием великой схимы. В источниках XI в. уже указывается этот чин. Совершался он после малого входа: иерей читал молитву “Владыко Господи Боже отцев наших, иже в посте живущих...”. Затем он обращался к великосхимнику с приличным по случаю назиданием, чего нет в нынешнем чине, и призывал присутствующих к молитве: “О брате нашем (имя рек) во Христе спасении его рцем вси: Господи, помилуй”, после которой снимали куколь со словами: “Во имя Отца...”84.

    При пострижении в великую схиму сохраняется тот же порядок вопросов, увещаний и молитв, что и при пострижении в малую схиму. Отличие состоит только в том, что в первом случае молитвы и увещания гораздо пространнее и сильнее, так как приспособлены к высшим духовным совершенствам монаха-схимника. Есть некоторые особенности и в облачении: вместо клобука надевают куколь, а также аналав — одеяние, подобное священнической епитрахили со крестами. В духовном смысле — это знак ношения язв Христовых.

    Наконец, чинопоследование пострижения в великую схиму отличается тем, что для него положены особый канон и весьма трогательные антифоны, которые должен произносить приемлющий ее. Главная мысль канона и антифонов — скорбные воздыхания о слабостях человеческой природы, поврежденной грехом и удобопрельщаемой ко греху врагами нашего спасения, а также молитвенный вопль к Сердцеведцу Господу о ниспослании небесной помощи в устроении нашего спасения.

    История чинопоследования пострижения в монашество в Русской Церкви

    Русские люди приняли христианство из Греции в то время, когда богослужение в Греческой Церкви достигло высшей степени развития. Таким образом, вместе с православной верой русские приняли от греков благообразную церковную службу.

    Памятники древнерусской письменности, не передавая во всей полноте чинопоследование пострижения в монашество, тем не менее позволяют составить приблизительное представление о том, как оно совершалось в первые века после принятия Русью православной веры.

    Так, в поучениях прп. Феодосия Печерского монахам его обители указывается на предварительный искус перед пострижением, на обеты, даваемые перед Святыми Вратами в присутствии братии, отчасти на оглашение, и, наконец, на обращение священнодействующего при пострижении к дающему обеты со словами: “Се Христос...”: “Поменем первый свой вход, како быхом, но егда ко дверем монастырским приидохом, не все ли обещахомся терпети и поношения, и укорения, и уничижения, и изгнания? Не тогда бо токмо, егда пред святыми дверцами стояще ответ деяхом в своем обещании, аки и на страшнем дни пред видимыми послухи (свидетели) и пред невидимыми и Самого Владыку и Бога нашего призвахом на послушенство, глаголюще: Се Христос зде стоит невидимо. Блюди, кому си обещаеши: никто же тебе на се не нудит”85.

    В приведенной цитате речь идет, во-первых, о вратах монастырских, через которые монах вошел впервые в монастырь и, во-вторых, Вратах Святых, пред которыми он давал монашеские обеты.

    Такое напоминание может свидетельствовать о существовании во времена прп. Феодосия предварительного искуса за монастырскими вратами, после которого совершалось принятие в монастырь и посвящение в монашество церковным чином. Указание же на обещание “терпети и поношения, и укорения, и изгнания”, могло даваться как наедине игумену, перед поступлением в монастырь, так и торжественно в церкви, при пострижении.

    Более ясное представление о чине дает нам житие прп. Пимена Многоболезненного, который был облачен в великий ангельский образ чудесным образом: “Приидоша к нему ангелы светлы, иные во образе юнош красных, иные же во образе игумена и братии, носяще в руках свещу, также Евангелие, власяницу, мантию, куколь — и вся яже суть на потребу пострижения. И глаголаху тому: хощеши ли да пострижем тя? Блаженный же с радостию отвеща: ей хощу, Господь посла вас, Господие мои: молю исполните желание сердца моего. Они же абие начаша вопросы творити, и вся по ряду, яже пишутся в Уставе иноческого пострижения. И тако постригоша его в великий ангельский образ, облекше и в мантию и в куколь: Пименом же того нарекоша. Давши же по обычаю свещу горящую, реша: до четыредесяти дний и нощий сия да не угаснет... Также совершивши вся, целоваша его, и отыдоша в Церковь, вземше власы его в убрус, яже положиша на гробе прп. Феодосия...”. Извещенный о чуде игумен с братией на другой день “со книгами пострижения пришед вопроси его (Пимена): рцы нам: каковы быша постригшии тя? И аще не оставиша что написанного... в книгах сих?”86.

    Таким образом, из поучения прп. Феодосия Печерского и жития прп. Пимена видно, что в Печерской обители совершались чины малой и великой схимы согласно Уставу иноческого пострижения. Прежде всего постриг в монашество пришедшего в обитель предварялся некоторым временем его пребывания в монастыре в качестве рясофорного монаха. Это была вторая после вступления в монастырь ступень искуса, удостоверяющего игумена и братию монастыря в склонности пришедшего к монашеству.

    Сам же чин пострижения предполагал ответы постригаемого на вопросы священнодействующего при пострижении относительно чистоты и твердости его намерения принять монашескую схиму, с произнесением при этом монашеских обетов; затем оглашение, облачение в монашеские одежды, “сопровождаемое, конечно, молитвами”87.

    Из монашеских одежд в житии прп. Пимена называются только власяница, мантия и куколь, так как житие не имело целью перечислять одежды, в которые был облачен преподобный.

    После пострижения схимнику вручалась возжженная свеча, с которой он должен был стоять в Церкви при богослужении. Братия приветствовала новопостриженного братским лобзанием. Если ко всему сказанному прибавить то, что пострижение в монашество сопровождалось пением, то можно сделать вывод, что это чинопоследование соответствует современным нам чинам русским и греческим.

    Как уже отмечалось, в первый период истории русского богослужения (с принятия в 988 г. христианства до смерти митр. Киприана в 1406 г.) наше богослужение представляло собой точное воспроизведение богослужения Греческой Церкви88.

    В дальнейшем, кроме греческого, на русское богослужение в сильной степени повлияла богослужебная практика южнославянских земель. Правда, “могучая воля и энергия митр. Киприана... снова возвращали, хотя и на некоторое время, наше богослужение к полнейшему единству с практикой Церкви Греческой”89, но, тем не менее, южнославянское влияние было столь значительным, что это весьма заметно отразилось в русских литургических памятниках XIV и XV веков. Таким образом, в XV, а частично и в XVI веках, русское богослужение характеризуется влиянием как греческой, так и южнославянских Церквей.

    В рукописном архиерейском Служебнике XIV в. из Софийской библиотеки90 чинопоследование малой схимы начинается прямо с вопросов о цели прихода брата к алтарю и к “святой дружине”. За вопросами следует оглашение и ряд молитв: “Благодарим Тя, Господи Избавителю, по мнозей милости Твоей”, “Господи, Господи, сило спасения моего...” (начало такое же, как в “просхиме”).

    Затем следовали пострижение, облачение и чтение молитв “Господи Боже наш, введый раба Твоего сего...”. Первая из этих молитв в современном чине малой схимы читается перед пострижением и облачением, а вторая — вслед за ними. После молитв игумен и братия лобызают новопостриженного, затем игумен возлагает на него клобук и поручает братии постричь нового монаха, братия “веде пострижет его от верха до полу главы венцем и отпустит и”91. Пострижение монахами нового собрата после лобзания известно нам из греческих чинов, упоминаемых выше.

    Рукописный Требник XIV в. передает нам “чин малого образа”. Он начинается молитвами: “Господи Боже наш, возлюбивый тако девство...” и “Господи Боже наш, взаконив достояния Тебе сущая...”, затем следует оглашение, после чего иерей читает молитвы: “Благодарим Тя, Господи Избавителю, по мнозей милости Твоей...”, “Господи Боже наш, взаконивый достойные Себе быти...” и молитву главопреклонения “Господи, Господи, сило спасения моего”. Пострижение происходило в царских вратах, где ставился аналой с Евангелием, на которое полагали ножницы. Перед пострижением брат творил три поклона перед Евангелием и целовал его, затем начинался постриг. Следует отметить строгое соблюдение крестообразной формы пострижения волос: “Иерей постригал власы угле на четыре части”92. Порядок и особенности чина те же, что и в Служебнике, кроме одной особенности: нового монаха постригала не вся братия, а игумен, который “въдаст брату, рек: стризи. И брат, ведъ, постригает его от връха до полуглавы венцем в угле церковнем и отпустит”93.

    Относительно этого чина малой схимы А. Дмитриевский замечает, что оригиналом для него “несомненно во всех подробностях послужил чин Сербской Церкви”, хотя, добавляет он, все обрядовые действия, за исключением молитв, можно найти и в греческих списках этого чина94.

    Что касается чина великой схимы в Русской Церкви XIV в., то он был тот же, что и в Греческой Церкви95.

    А. Дмитриевский подробно излагает порядок пострижения в великую схиму по рукописному Требнику. Особенностью этого чина прежде всего является необычность размещения тропарей в антифонах. Такое размещение не встречается ни в одном из греческих последований великой схимы96.

    Вторая особенность рассматриваемого чина в том, что пострижение совершалось в алтаре: “По сем (т.е. после молитв) воздвигнет и поп, и ем за руку десную, уводит и в алтарь и поклонится до земли оглашенный, и глаголет ему поп: Се Христос...”97.

    Третью особенность представляет ектения, значительно отличающаяся по составу прошений от обычной для данного чина.

    Чин на одеяние рясы, существовавший в Русской Церкви в XV в., Н. Одинцов излагает в такой последовательности. Сначала были вопрошения, что вполне согласно с древней практикой Греческой Церкви. Затем после вопрошений следовало обычное начало, читались псалмы 25-й и 50-й, Трисвятое и тропарь “Боже Отец наших”, который повторялся на “Славу”, а на “И ныне” — тропарь “К Богородице прилежно ныне притецем...”, далее читались обычные молитвы и происходило пострижение: “Приняв ножницы из рук постригаемого, иерей постригает его со словами: ”Брат наш и прочее. Рцем вси за ны: “Господи, помилуй”98. После иерея нового инока постригала и остальная братия монастыря при пении 50-го псалма, а затем он облачался в рясу и камилавку. Особенностью этого чина является то, что по облачении читался в назидание Апостол. Затем происходило лобызание, и этим оканчивался чин.

    Последование малой и великой схимы в XV в. очень мало отличалось от того, как оно совершалось в XIV в. Что касается этих чинопоследований XVI в., то тут мы ограничимся указанием на их сходство и различие с греческими чинами малой и великой схимы.

    Начало “последования малого образа, еже есть мантия” XVI в. очень сходно с началом чинопоследования малой схимы XVI вв. Греческой Церкви. В этом чинопоследовании так же, как в греческой практике, пострижение совершает иерей, а игумен только присутствует, ножницы из рук постригаемого принимает игумен и передает их иерею для пострижения.

    В числе иноческих одежд русские рукописные Требники XVI в. называют параман, чего нет в греческих чинопоследованиях малой схимы.

    Обычай при лобзании вопрошать: “Како ти есть имя” заимствован из сербского последования малой схимы.

    Чинопоследование великой схимы XVI в. представляет почти дословный перевод чина пострижения в великую схиму Греческой Церкви.
    Вместо “Елицы во Христа крестистеся...” перед чтением Апостола в славянских чинах поется “Святый Боже” и читаются два зачала Апостола: дневное и из послания к Колоссянам: “Братие, облецитеся убо, яко же избраннии...” (Кол. 3, 12–16).

    Состав и порядок современных чинов “На одеяние рясы и камилавки”, “Последование малой схимы” и “Последование великого и ангельского образа” тот же, что и в греческих Евхологионах начала XVIII в.

    Происхождение чинопоследования пострижения в монашество женщин

    Женское монашество появилось в христианской Церкви одновременно с мужским. И как мужское монашество расцвело и принесло богатый плод главным образом в Египте, так и женское монашество своей родиной называет Египет, где “в молчании кроткого и терпеливого духа”99 подвизались святые жены. Здесь прославилась прп. Фекла, дочь богатого сенатора Евпраксия, уневестившаяся Христу и в храме одного из женских монастырей в Фиваиде облаченная в иноческую одежду100, и другие.

    В Египте женское монашество получило свою организацию, и в силу того, что оно всегда находилось под влиянием мужского, “Господу угодно было, чтобы прп. Пахомий — учредитель общежития для иноков — был учредителем его и для инокинь”101. Пахомий Великий приспособил правила своего монастыря к монастырю своей родной сестры, и сам наблюдал за жизнью обители. Вследствие этого монастырь сестры прп. Пахомия был обазцом, которому подражали и другие женские монастыри, его практику они применяли у себя.

    В женском монастыре был также предварительный искус желающей принять монашество, затем — наставление в иноческой жизни и, наконец, церковное принятие в число монашествующих, как и в мужском монастыре. Нужно отметить, что в одежде монахинь была некоторая особенность в сравнении с одеждой монахов: они не носили милоти, и клобук у них, покрывая голову, спускался с нее и прикрывал плечи. Последнее было введено для того, чтобы скрыть от взора остриженную часть головы, так как у монахинь был обычай остригать на голове волосы102.

    Какой же чин пострижения практиковался в женских монастырях? Обычно монастыри использовали чин прп. Пахомия, несколько изменяя его применительно к лицам женского пола. На формирование этого чина оказал влияние и чин посвящения в девственницы. Институт девства известен в Церкви с первых времен. О девственницах упоминают Афинагор, Иустин-мученик, Минуций Феликс, Тертуллиан и др.103

    Посвящение в девственницы сопровождалось торжественным церковным обрядом с участием епископа или, по крайней мере, совершалось благословение пресвитером. Такой обряд описывает св. Амвросий Медиоланский и указывает, что посвящение сопровождалось изменением прежних мирских одежд. Отличительными одеждами девственниц были священное покрывало и золотой наглавник104, и полагают, что в обряд посвящения входили произнесение обета девства, увещания, возложение священного покрывала, молитвы и песнопения105.

    История не ищет особого чина женского пострижения: существует один общемонашеский чин, ибо “о Христе Иисусе”, для Которого и Которым только и живут подвижники и подвижницы, “несть мужеский пол ни женский” и для нравственного совершенствования и того, и другого требуются те же труды, скорби и тесноты.

    Сведения о чине женского пострижения появляются в литургических источниках начиная с VIII в. В них приводится молитва на одеяние рясы “Христе Боже наш, девство так возлюбивший”106.

    В глаголическом Требнике XI в. есть молитва на просхиму монахинь107, где указано, что на Святое Евангелие полагаются ножницы и иерей читает молитвы главопреклонения: “Владыко Боже Вседержителю, иже чрез воплощение от Девы Единородного Твоего Сына , даровавый нам девство” и “Господи Боже наш, девство так возлюбивший”. Затем дается краткое описание пострига с обычными обрядами, после которого иерей облачает инокиню “в черный стихарь и мантию” со словами: “Сестра наша облачается в хитон просхимы в одежду правды и радования во имя...”108, затем иерей читает молитву главопреклонения “Владыко Господи Боже Вседержителю, живущий на высоких...”, которой и заканчивался чин женской просхимы: новопостриженную “отпускает иерей с миром”109.

    Но это единственный подобный источник, ни в одном из древних литургических памятников Востока, исследованных А. Дмитриевским, ничего подобного больше не встречается. Поэтому можно думать, что этот чин не был широко распространен в Церкви и не записывался в Евхологионы.

    Самый древний из чинов женского пострижения в собственном смысле этого слова сохранился в рукописях XI в. Он озаглавлен так: “Последование на пострижение монахини”. Особенностью этого чина является прежде всего, то, что он сопровождался омовением ног принимающей великую схиму, омовением, которое совершает игумения монастыря перед чином самой схимы. Вторая особенность — это присутствие в нем песнопений, обращенных непосредственно к лицу, принимающему схиму, — лицу женского пола.

    После омовения ног, которое совершалось в притворе, сестры возвращались в храм при пении тропарей пятой песни Великого пятка, глас 6: “К Тебе утренюю” и “Омывше нозе и предочистившеся”, “Слава, и ныне”: “Великих даров”110.

    По указанию Н. Красносельцева, в древних чинах чаще встречается пострижение в алтаре, чем перед Святыми Вратами. “Когда новопостриженная войдет в алтарь, восприемницы вынимают великосхимнические одежды из-под Святого Престола, куда они были положены с вечера, и приступают к облачению; священник по обычаю творит благословение при возложении каждой из одежд”111.

    Обычно после отпуста Литургии новопостриженная в сопровождении монахинь шествовала из храма в трапезу. Новая схимница пребывала в церкви семь дней, “упражняясь от дел”, в восьмой же день священник “творит еще молитву, и снемлет куколь с главы ея”112. Омовение ног постригаемой в великую схиму, совершаемое игумениями, имевшее место в древних чинах пострижения, не практикуется в женских монастырях. В древности же этот обряд, по-видимому, был неотъемлемой частью чинопоследования женского иноческого пострижения. Известно, что в уставе одного из Константинопольских женских монастырей, данном императрицей Ириной, игумении монастыря предоставлялось право совершать омовение ног в предхрамии113.

    Библиографические сноски:

    1. Поснов М.Э. История Христианской Церкви.— Брюссель, 1964. С. 518.
    2. Пальмов Н. Чинопоследование пострижения в монашество. — К., 1897. С. 20.
    3. Происхождение христианских древностей. (б\а) Рим, 1896. — Т. 3. С. 381.
    4. Петр, архим. О монашестве. — М., 1856. С. 8.
    5. Касати И.Б. О древних священных христианских обрядах. — Рим, 1867. С. 215.
    6. Там же. С. 214.
    7. Казанский П. История православного монашества на Востоке. Ч. 1. М., 1854. С. 273.
    8. Там же. С. 274.
    9. Поснов М.Э. Указ. соч. С. 519.
    10. Древние иноческие уставы. — М., 1892. С. 556.

    11. Феофан, еп. Древние иноческие уставы. — М., 1892. С. 556.
    12. Там же. С. 104.
    13. Там же.
    14. Церковная история Эрмия Созомена Саламинского. — СПб., 1851. С. 193.
    15. Феофан, еп. Указ. соч. С. 523.
    16. Там же. С. 524.
    17. Феодосий (Отаржевский), иером. Палестинское монашество с IV до VI в. Православный Палестинский сборник. Вып. 44. СПб., 1896. С. 85.
    18. Св. Дионисий Ареопагит. О церковной иерархии. Т. 1. — СПб., 1855. С. 196.
    19. Пальмов Н. Указ. соч. С. 25.
    20. Там же. С. 27.

    21. Там же. С. 29.
    22. Требник. — К., 1895. С. 112–113.
    23. Дмитриевский А.А. Богослужение в Русской Церкви за первые пять веков. // Православный собеседник. Вып. ІІ. — 1822. С. 130.
    24. Там же. С. 135.
    25. Древние иноческие уставы. С. 107.
    26. Пальмов Н. Указ. соч. С. 33.
    27. Творения иже во святых отца нашего Ефрема Сирина. Ч. II. — М., 1897. С. 100.
    28. Требник. — К., 1895. С. 112.
    29. В современном чине этот вопрос предлагается на великой схиме.
    30. Дмитриевский А.А. Указ. соч. С. 135.

    31. Требник.— К., 1895. С. 120.
    32. Быковский В. Чин пострижения монашествующего. Б\м. 1879. С. 21.
    33. Блж. Симеон Фессалоникийский. // Писания св.отцев и учителей Церкви, относящиеся к истолкованию православного богослужения. Т.1. СПб., 1855. С. 201.
    34. Быковский В. Указ. соч. С. 25.
    35. По объяснению Дмитриевского А.А., хитон — это грубая и короткая верхняя одежда рясофорных монахов.
    36. Владимир, архим. Описание рукописей Московской Синодальной библиотеки. Ч. 1. Б/м. Б/г. С. 389.
    37. Требник Петра Могилы. — К., 1996. С. 1.
    38. Пальмов Н. Указ. соч. С. 78.
    39. Феофан, еп. Указ. соч. С. 300.
    40. Быковский В. Указ. соч. С. 78.

    41. Св. Дионисий Ареопагит. Указ. соч. С. 196.
    42. Иннокентий, архим. Пострижение в монашество. Вильно, 1899. С. 42.
    43. Там же. С. 45.
    44. Быковский В. Указ. соч. С. 81.
    45. Пальмов Н. Указ. соч. С. 38.
    46. Иннокентий, архим. Указ. соч. С. 47.
    47. Быковский В. Указ. соч. С. 87.
    48. Там же. С. 89.
    49. Владимир, архим. Указ. соч. С. 392.
    50. Там же. С. 394.

    51. Дмитриевский А.А. Указ. соч. С. 191.
    52. Пальмов Н. Указ. соч. С. 70.
    53. Быковский В. Указ. соч. С. 89.
    54. Иннокентий, архим. Указ. соч. С. 53.
    55. Там же. С. 57.
    56. Пальмов Н. Указ. соч. С. 81.
    57. Там же. С. 85.
    58. Быковский В. Указ. соч. С. 93.
    59. Там же. С. 94.
    60. Блж. Симеон Фессалоникийский. Указ. соч. С. 209.

    61. Казанский П. Указ. соч. С. 290.
    62. Быковский В. Указ. соч. С. 50.
    63. Феофан, еп. Указ. соч. С. 559.
    64. Пальмов Н. Указ. соч. С. 132.
    65. Блж. Симеон Фессалоникийский. Указ. соч. С. 198.
    66. Патрология Миня. Письмо 7. Париж, 1994. С. 141.
    67. Пальмов Н. Указ. соч. С. 197.
    68. Быковский В. Указ. соч. С. 61.
    69. Вениамин, архиеп. Новая скрижаль. СПб., 1884. С. 410.
    70. Там же. С. 411.

    71. Там же.
    72. Требник Петра Могилы. — К., 1996. С. 16.
    73. Вениамин, архиеп. Указ. соч. С. 412.
    74. Требник. — К., 1895. С. 126.
    75. Иннокентий, архим. Указ. соч. С. 49.
    76. Там же. С. 51.
    77. Казанский П. Указ. соч. С. 297.
    78. Там же. С. 298.
    79. Пальмов Н. Указ. соч. С. 199.
    80. Там же. С. 201.

    81. Быковский В. Указ. соч. С. 73.
    82. Блж. Симеон Фессалоникийский. Указ. соч. С. 538.
    83. Иннокентий, архим. Указ. соч. С. 52.
    84. Пальмов Н. Указ. соч. С. 201.
    85. Пономарев А.И. О терпении и милостыне.// Странник. Вып. 1. СПб., 1894. С. 38–39.
    86. Киево-Печерский Патерик. — К., 1902. С. 166.
    87. Одинцов Н. Указ. соч. С. 87–88.
    88. Дмитриевский А.А. Указ. соч. С. 154.
    89. Там же. С. 155.
    90. Одинцов Н. Указ. соч. С. 12.

    91. Там же. С. 13.
    92. Дмитриевский А.А. Указ. соч. С. 169.
    93. Пальмов Н. Указ. соч. С. 201.
    94. Там же. С. 172.
    95. Одинцов Н. Указ. соч. С. 174.
    96. Там же. С. 173.
    97. Там же. С. 174.
    98. Там же. С. 102.
    99. Казанский П. Указ. соч. С. 246.
    100. Там же. С. 268.

    101. Там же. С. 270.
    102. Там же. С. 246.
    103. Зиглерус. Об епископах различных юрисдикций. — Рим, 1886. С. 567, 568.
    104. Мартини. О древних церковных обрядах. — Рим, 1896. С. 520.
    105. Красносельцев Н. О некоторых церковных службах, не употребляющихся ныне. // Православный собеседник. Б/м. 1889. Март. С. 382.
    106. Пальмов Н. Указ. соч. С. 263.
    107. Красносельцев Н. Указ. соч. С. 370.
    108. Там же. С. 378.
    109. Там же. С. 374.
    110. Красносельцев Н. Указ. соч. С. 376.

    111. Там же. С. 377.
    112. Там же. С. 375.
    113. Пальмов Н. Указ. соч. С. 270.

    Источник: Молдавчук Иоанн, иерей. История формирования чинопоследования пострижения в монашество // Труды Киевской Духовной Академии. 2004. №1. С. 215-258.

    • 08 Май 2015 22:21
    • от monves
  20. О важности иноческого звания

    Весь мир не стоит души человеческой. Душа искуплена драгоценною кровью Господа Иисуса Христа, который сказал: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? (Мф. 16, 26).

    Нарушая устав обители, установления святых отец о монашеской жизни, не слушая своих начальников и руководителей, иноки вредят своей душе. Вредят, когда удалившись мира, снова привязываются к нему или творят дела его. Но более всего иноки вредят душе, когда оставляют обитель. Зная вышеприведенные слова Господа нашего, мы поймем: можно ли, ищущим христианского совершенства, отрещись жития по Бозе и идти ко врагу Божию, - губителю душ наших? Можно ли оставить святое братство ради мира, которого бежали? Можно ли сбросить иноческие одежды преподобных, чтобы носить свитку, поддевку или пиджак? Можно ли оставить святую обитель и ее святыни и решиться жить в обыкновенном доме среди соблазнов, которыми преисполнен мир? (Но мир хочет изгнать иноков в мир под предлогом добрых дел...). Оставившего обитель святые отцы сравнивают с Иудой-предателем.

    Далее скажу нечто неожиданное и важное для рясофорных и мантийных монахов, скажу не от себя, а по учению учителей св. Церкви о важности иноческого звания и одежд его, чтобы легкомысленно не пренебрегать ни званием, ни одеждами.

    Не только монахи, постриженные в мантию, но и рясофорные, по положению св. церкви, уже не имеют права вступать в брак. Ибо как могут они оставить монастырское жительство (хотя бы надел рясу по одному благословению без пострига и прочтения молитв), когда отрезали волосы с головы своей во свидетельство оставления мирского мудрования и посвятили жизнь свою Богу?" При надевании рясы и камилавки над ними прочитаны молитвы, в которых благодарят Бога "за избавление их от суетной мирской жизни, за призвание их к смиренному жительству монахов и просят Бога принять их в спасительное свое иго".

    "Если тот, который только обещался быть монахом, еще до облечения в рясу, обязан не преступать, но исполнить свое обещание (См. прим. 28 св. Василия Великого), то тем более рясофорный не имеет уже дозволения быть мирским, но должен быть принужден исполнить свою цель т.е. принять великую схиму, в противном случае должен быть наказан, как повелевает закон в 1 Тип. 2 кн.". (См. прим. св. Василия) (2 примеч. к 43 канону о схиме "Собрание канонов и соборных постановлений" Никодима Святогорца. С греческого языка перевел Афон. Пант. Мон. иеросхим. Агафодор). Здесь не ошибочно упомянуто, что рясофорные должны стремиться получить великую схиму, потому что монашеское звание одно, хотя и разделяется на три степени. Везде принято от низшего стремиться к высшему, то тем более этого необходимо достигать в монашестве, достигать, духовного восхождения, которому должна соответствовать и внешняя одежда по степеням возвышения от рясофора к мантии, от мантии к схиме.

    Но, говоря о рясофорных, следует тоже самое сказать относительно малосхимников или мантийных монахов. Они тем более обязаны принять великую схиму, хотя бы перед смертью. "Ибо, как обрученный, по отношению к браку, не есть еще совершенный муж, так и малосхимники, по отношению к великой схиме, - лишь обрученные (в современном чине пострига, при вручении парамана и свечи, малая схима (или мантия) названа обручение великого ангельского образа (или великой схимы), а в чине пострига в великую схиму, она уже именуется великим ангельским образом, а не обручением его), следовательно, и несовершенные. Так и Симеон, Архиепископ Солунский, говорит (360 глава) что те, которые пострижены в малую схиму, несовершенны, и должны постричься, чтобы не умерли несовершенными, без совершения обряда пострижения в великую схиму (старичкам, особенно слабым и больным, надо иметь, это ввиду и просить начальство удостоить их святой схимы. С больных и слабых не требуется многого, а по силе возможности. Схимы боятся нечего, а как она важна, когда делает совершенными, омывая все грехи!)... и что как тот, который (оглашен), но не крещен, не есть христианин, так и тот, который не постригся в схиму - не монах. Почему же так? Потому, что в начале монашеская схима была только одна - великая. Святой Феодор Студит в своем завещании не велит давать малой схимы "потому, что схима одна, как и крещение и святые отцы постригали только в одну схиму". Но после, "по немощи и нерадению" схиму разделили на две с тем, чтобы вопросы и ответы были одни и те же, а также и обеты малой схимы одинаковы, как и великой схимы, так что оба пострижения (в малую и великую схимы) составили бы одну схиму. А Иов Артамалос, в сочинении о монастырях, прибавляет еще и третью схиму (рясофор), говоря; монашеская схима (постепенно) восходит от меньшей к совершенной, т.е. от рясофора к малой схиме (отсюда видно, что собственно схимой названа монашеская одежда: клобук или кукуль, ряса, мантия и аналав. Сначала дается ряса и камилавка с клобуком, потом добавляется мантия, и параман, а в третьем пострижении аналав, камилавка же заменяется кукулем), а затем к великой схиме, называемой святой т.е. к великому ангельскому образу" (Никодим Святогорец. 2-е примеч. к 43 канону о схиме).

    Поэтому мантийные "обязаны хранить точность великой схимы, так как одинаковые дают обеты и одни и те же (по содержанию) молитвы прочитываются при их пострижении, какие читаются и при пострижении в великую схиму и в те же одежды они были облечены Богом (кроме кукуля и аналава), то да не ссылаются на грехи и что они еще не великосхимники и потому они, якобы не имеют нужды хранить в точности монашеские обязанности; напротив, они обязаны постараться принять великую схиму совершенную" (Там же. В виду сказанного Никодим Святогорец советует сразу принимать великую схиму, что на Афоне в греческих монастырях и исполняется. В России благочестивые князья перед смертью, тоже сразу принимали великий ангельский образ). Ибо ей по преимуществу присваивается значение второго крещения, омывающего грехи.

    Из сказанного поймем, отцы и братие, что иноческим званием пренебрегать нельзя. Принял его, неси до конца жизни.

    Скажем: страсти одолели. Но Бог не попущает искушения выше меры. Сами падения бывают нам за самомнение, за гордость и самонадеянность нашу. Бог желает, чтобы смирялись, считали себя без Него немогущими устоять в чем-либо добром и попускает пасть нам для сознания своей немощи.

    Терпи, смиряйся, наставникам покоряйся в страхе Божием, вере и любви и победишь искушения. Возревнуй о спасении своей души и Господь Бог простит грехи твои, пошлет Свою благодать немощные врачующую и благу споспешествующую, и ты блаженно окончишь жизнь свою во святой обители, ляжешь в могиле вместе с отцами и братиями, кои благоугождали Господу и вместе с ними, по гласу архангельской трубы, предстанешь одесную нелицеприятного Судии, чтобы наследовать вечное неизреченное блаженство святых. Чего тебе, себе и всякому иноку усердно, желаю и Бога молю.

    Русский инок. 1911, июнь. № 12

    Источник: afonit.info

    • 02 Май 2015 15:42
    • от monves
  21. Монашество — это лицо Церкви, которое всегда об...

    1 апреля 2015 года, в среду 6-й седмицы Великого поста, в Спасо-Преображенском Валаамском ставропигиальном мужском монастыре по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла игумен монастыря епископ Троицкий Панкратий совершил монашеский постриг шести насельников обители.

    * * *

    «Монашество в Церкви — это передовой отряд, принимающий на себя удары миродержителей тьмы века сего и своей молитвой, духовной силой оберегающий всю Церковь», — говорил Святейший Патриарх Кирилл, обращаясь к братии Валаамского монастыря, в июле 2011 года. Святые отцы утверждают, что как только погибнет монашество, так и исчезнет сам институт Церкви.

    Последние двадцать пять лет в Русской Православной Церкви ознаменовались беспрецедентным увеличением числа монашеских обителей. Если четверть века назад на всю многомиллионную Церковь было около двадцати монастырей, то сегодня их более восьмисот, причем ни один из них не пустует. Не менее десяти тысяч человек за эти годы приняли монашеский постриг.

    «Великое дело – пострижение во святый ангельский образ. Велика и таинственна сила, заключающаяся в его священнодействии, направляемая к тому, чтобы человек стал ангелом по образу внутренней своей жизни, ибо ангелы бестелесны и вещественный образ не может уподобиться им», – писал в своих письмах святой правденый Иоанн Кронштадтский. – Это как бы второе Крещение, в котором человек вновь перерождается и обновляется. В знак этого нового рождения он навсегда совлекается своих мирских одежд, как всего своего ветхого человека (Еф. 4: 22), и приемлет перед святым Евангелием, как от руки Самого Бога, одежду новую, облекаясь в нового человека (Еф. 4: 24)».

    Пострижение в монашество, подобно Крещению, является умиранием для прежней жизни и возрождением в новое бытие; подобно миропомазанию, оно является печатью избранничества; подобно браку, оно есть обручение Небесному Жениху – Христу; подобно священству, оно – посвящение на служение Богу; подобно Евхаристии, оно – соединение со Христом. Как и при Крещении, при пострижении в монашество человек получает новое имя и ему прощаются все грехи, он отрекается от прежней греховной жизни и произносит обеты верности Христу.

    Все моменты монашеского пострига глубоко символичны. По толкованию святых отцов, новопостригаемый уподобляется евангельской овце, потерявшейся, а потом найденной добрым пастырем (Лк. 15: 4–6), и человеку, израненному при дороге жестокими разбойниками (Лк. 10: 30–37), и меньшему сыну, расточившему все свое имение с блудницами, а затем возвратившемуся с покаянием к своему милосердному отцу (Лк. 15: 11–32).

    Самым важным и решающим моментом монашеского пострига является, конечно, принесение великих монашеских обетов. Согласно чину пострига, Игумен задавал постригаемым вопросы: по своей ли воле приступаете ко Господу? Согласны ли отречься от мира по заповеди Господней? Пребудите ли в этом монастыре и постничестве даже до последнего своего издыхания? Сохраните ли себя в девстве, целомудрии и благоговении даже до смерти? Сохраните ли до смерти послушание к настоятелю и ко всей во Христе братии? Пребудите ли до смерти в нестяжании и вольной Христа ради нищете? Претерпите ли всякую скорбь и тесноту монашеского жития, Царствия ради Небесного? На все эти вопросы насельники Валаамского монастыря ответили: «Ей, Богу содействующу, честный отче».

    После уверенных ответов, в знак своего твердого произволения, насельники обители трижды подавали владыке Панкратию ножницы, которыми он в дальнейшем совершил крестообразное пострижение их власов во имя Святой Троицы. По толкованию святых отцов, через пострижение влас будущие монахи приносят Господу, как жертву, часть своего тела, как посвящение всего себя Христу, отвергая все излишнее и мирское.

    «Когда инок произнесет такие обеты пред Богом и людьми, – писал святитель Симеон Фессалоникийский, – он принимает второе Крещение, очищается от грехов и является сыном света, и Господь наш радуется о нем со Своими ангелами».

    И в этот момент впервые на святой Валаамской земле звучат новые монашеские имена. Инок Виктор стал монахом Виссарионом, инок Фока получил имя святого Папилы, инок Никон получил имя в честь святого Никандра, рясофорный послушник Максим стал монахом Мануилом, послушник Никита стал монахом с именем Феофил, рясофорный послушник Николай стал монахом Никитой.

    Новое имя при постриге имеет особый смысл, подобный наречению имени в таинстве Крещения. Новое имя дается в ознаменование того, что насельниками оставлена их прежняя жизнь, и сегодня на Валааме они начинают новую жизнь, всецело посвящая себя Господу. Спаситель наш Иисус Христос тоже давал Своим ученикам новые имена. Перемена имени означает вступление человека в новые отношения с тем, кто дает ему новое имя, принятие нового имени от него становится еще и первым актом послушания со стороны постригаемого. Зачастую новое имя для монаха есть еще одно проявление воли Божьей, потому что без воли Божьей ни один волос с головы не упадет.

    После пострижения насельники облачились в монашеские одежды. По объяснению святых отцов Церкви, черное монашеское облачение является еще одним из символов покаяния, скорби о грехах, и служит напоминанием о главной цели: сораспявшись с Господом для жизни мирской и умерев для нее, воскреснуть душою в Духе и явиться общником неизреченных духовных благ, о которых говорит святой апостол Павел: «Ихже око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша, яже уготова Бог любящим Его» (1 Кор. 2: 9).

    «Пребывание на Валааме – это особый удел для монашествующих. Это место словно было Богом предназначено для того, чтобы здесь совершались монашеские подвиги, – напомнил Святейший Патриарх Кирилл, общаясь с братией монастыря. – Постоянно ставьте перед собой задачи духовного возрастания, потому что постоянное возгревание в себе ревности о Боге и ревности о послушании есть непременное условие подлинного успеха монашеского делания. И здесь, на Валааме, прикасаясь к этому святому месту, у вас есть возможность обрести навык глубокого анализа своей духовной жизни и одновременно навык любви, доброделания, святости, встать на путь самопознания, а тем самым на путь стяжания даров Святого Духа».

    «Монастырь – это не только стены, не только заново отстроенные храмы, скиты и часовни. Монастыри, прежде всего, всегда строились по молитвам монахов, тех людей, которые пришли в монастырь спасать свою душу, – подчеркивает игумен Валаамского монастыря епископ Троицкий Панкратий. – Сейчас на Валааме восстановлена монашеская жизнь. Богослужение является основой монастыря. Центр Валаама – Божественная литургия с ее великими таинствами».

    Монастыри, по слову священномученика протоиерея Иоанна Восторгова, «это как бы запасные водоёмы живой воды религиозного воодушевления; они питают и увлажняют иссохшие пустыни духа мирской жизни, они дают живительную и спасительную влагу душам жаждущим».

    Игумен монастыря епископ Троицкий Панкратий призвал братьев, дерзнувших принять на себя монашеские обеты, не забывать и исполнять их, ибо они даны Господу: «Всю свою монашескую жизнь мы должны посвящать Богу, чтобы идти по тому Пути, который Он нам указал - пути к совершенству. Когда мы взираем на свою сегодняшнюю жизнь, нам кажется, что эта цель бесконечно далека. Но, тем не менее, несмотря на нашу греховность, это тот путь, на который Господь нас поставил, наш долг не сходить с этого пути. И поэтому мы должны самоотверженно трудиться, стараться следовать словам Господа, должны быть искренними и всегда быть честными пред Богом, пред людьми и перед своей собственной совестью. Это путь трудный, нелегкий. Трудно сохранить первую благодать, трудно сохранить первую ревность, еще труднее вновь стяжать благодать уже своим подвигом, стремлением подавить грех и вырвать жало греховное из своей души. Но сила Божия в немощи совершается. И,если мы смиренно осознавая свою греховность и слабость, все же будем трудиться над своим исправлением, то Господь не оставит нас Своею благодатью и Сам восполнит и исправит наши усилия.

    Помните всегда, что все, что с вами происходит в обители попущено Богом для нашего духовного возрастания. Мы должны воспринимать все события, все трудности как испытание, как возможность поступить по христиански, преодолев в себе ветхого человека, живущего по греховным страстям.

    Монах всегда и во всем должен опираться на евангельские заповеди, исполняя монашеские обеты отречения от мира, от себя самого и следования за Христом. Все скорби, перенесенные и преодоленные послушанием, терпением, смирением, кротостью и любовью послужат источником той вечной радости в Духе Святом, которая ожидает каждого истинного монаха, верно, честно последовавшего путем монашеской жизни. Да будет так с каждым из нас! Бог вам в помощь, дорогие братия!»

    Источник: valaam.ru

    • 04 Апр 2015 15:25
    • от monves
  22. Таинство монашеского пострига

    Приводим вашему вниманию часть лекции, прочитанной в Саратовской Духовной семинарии в 2003 году, тогда еще кандидатом педагогических наук, протоиереем Евгением Шестуном. Через год после этого по благословению архиепископа Самарского и Сызранского Сергия отец Евгений принял монашеский постриг с именем Георгий.

    Таинство брака возвращает человеку полноту бытия. Ева была взята от Адама, и тем самым была нарушена полнота его бытия. Человек чувствует себя в истинном браке полноценным: «две плоти» становятся едиными (Ср. Быт. 2: 24), если говорить народным языком, «две половинки нашли друг друга, соединились в целое». В связи с этим я много думал о том, что же такое монашество, почему монахи не ищут этой полноты, чем она у них восполняема. К тому же, говорят, что нет различий между мужским и женским монашеством. Для меня все это было тайной и загадкой, пока я с этим очень близко не встретился.

    Следуя мирской логике, восполнение обязательно должно быть, оно необходимо. С этой точки зрения монашество рассматривается как восполнение своего бытия Богом, то есть как особая разновидность брака. Такое мнение достаточно распространено, и для примера приведем слова игумена Илариона (Алфеева), ныне митрополита: «Есть нечто существенно общее между браком и монашеством. Это не два противоположные пути, но два пути, которые во многом близки один другому. Человек как индивидуум — существо не вполне полноценное, он реализуется как личность лишь в общении с другим. И в браке восполнение недостающего происходит через обретение второй “половины”, второго “я”, через обретение “другого”. В монашестве этим “другим” является Сам Бог. Тайна монашеской жизни заключается в том, что принявший монашество целиком ориентирует свою жизнь на Бога. Человек сознательно и добровольно отказывается не только от брака, но и от многого другого, доступного обычным людям, чтобы максимально сосредоточиться на Боге и посвятить Ему всю свою жизнь, все свои помыслы и дела. И в этом смысле монашество близко к браку».

    Когда я стал читать творения старцев о монашестве, то убедился, что монашество — на самом деле великая тайна. Если вы возьмете «Книгу для монашествующих и мирян», составленную архимандритом Иоанном (Крестьянкиным), то в предисловии прочтете первые строки: «Монашество — великая Божия тайна. И для тех, кто дерзает вступить в эту святую тайну и приобщиться к истинному духу иночества, на все времена сохранил Господь в писаниях опыт Отцов, которые прошли этим путем в радость Вечности».

    В письме к брату «О монашеском постриге» архиепископ Серафим (Звездинский) попытался выразить невыразимое: рассказать, что происходит с человеком, когда совершается монашеский постриг. Прочтем начало этого письма:

    «Дорогой, родной мой брат! Христос посреде нас!

    Только что получил твое теплое, сердечное письмо, спешу ответить. Та теплота, та братская сердечность, с которыми ты пишешь мне, до глубины души тронули меня. Спасибо тебе, родной мой, за поздравления и светлые пожелания. Ты просишь, чтобы я поделился с тобой своими чувствами, которыми я жил до времени пострижения и последующее святое время. С живейшей радостью исполняю твою просьбу, хотя и нелегко ее исполнить. Как выражу я то, что переживала и чем теперь живет моя душа, какими словами выскажу я то, что преисполнило и преисполняет мое сердце?! Я так бесконечно богат небесными, благодатными сокровищами, дарованными мне щедродарительною десницею Господа, что, правда, не в состоянии сосчитать и половины своего богатства.

    Монах я теперь! Как это страшно, непостижимо и странно! Новая одежда, новое имя, новые, доселе неведомые, никогда неведомые думы, новые, никогда не испытанные чувства, новый внутренний мир, новое настроение, все, все новое, весь я новый до мозга костей. Какое дивное и сверхъестественное действие благодати! Всего переплавила она меня, всего преобразила...

    Пойми ты, родной: меня, прежнего Николая (как не хочется повторять мирское имя!) нет больше, совсем нет, куда-то взяли и глубоко зарыли, так что и самого маленького следа не осталось. Другой раз силишься представить себя Николаем — нет, никогда не выходит, воображение напрягаешь до самой крайности, а прежнего Николая так и не вообразишь. Словно заснул я крепким сном... Проснулся — и что же? Гляжу кругом, хочу припомнить, что было до момента засыпания, и не могу припомнить прежнее состояние, словно вытравил кто из сознания, на место его втиснув совершенно новое. Осталось только настоящее — новое, доселе неведомое, да далеко будущее. Дитя, родившееся на свет, не помнит ведь своей утробной жизни, так вот и я: пострижение сделало меня младенцем, и я не помню своей мирской жизни, на свет-то я словно только сейчас родился, а не 25 лет тому назад. Отдельные воспоминания прошлого, отрывки, конечно, сохранились, но нет прежней сущности, душа-то сама другая...».


    Стали принимать монашество мои духовные чада, которых я знал помногу лет. Сам я не монах и, присутствуя на постригах, только со стороны мог наблюдать, что происходит с людьми, которых я хорошо знаю и люблю. Я увидел, что на самом деле происходит великое Таинство: в монашестве умирает человек, но рождается Ангел. И один из первых вопросов, который задается при постриге, звучит так: «Желаешь ли сподобиться ангельскому образу иночествующих?» Монах — это Ангел во плоти.

    Ангел — существо бесполое, а раз он бесполый, то может жить вне брака, он не требует земного восполнения. Поэтому монашество не следует уподоблять браку. Это великое Таинство. Афонский старец Ефрем Катунакский говорил, что монахи восполняют число Ангелов, заменяя Ангелов падших. В «Слове, произнесенном Старцем на постриге монахини...» он сказал: «Как назвать то, что мы видели сегодня? Ни перо, ни земной язык не могут выразить этого таинства. Велико и не исследовано честное таинство монашеского пострига... Сестра наша Никифора! Возрадовались Ангелы на твоем сегодняшнем постриге, потому что увидели тебя входящей в их лик. Опечалились демоны, возрыдались плачем великим, потому что ты заняла то место, на которое до падения были поставлены они... О! Никифора, Никифора, велика твоя благодать, земной Ангеле Никифора!»

    Вы можете улыбаться, потому что монахов видели и знаете, можете говорить: «Рассказывай нам, батюшка, рассказывай, мы про них все знаем». Но я вам хочу сказать, что плотская природа остается, духовная брань не упраздняется: мир борется с Ангелом внутри монаха, но мир никогда этого Ангела уже не победит. Рано или поздно, пройдет десять лет, двадцать, но все равно Ангел победит природу. Ангельское в монахе возьмет вверх, оно неистребимо уже, как образ Божий в человеке. Я бывал на Афоне, встречал там монахов, про которых разные истории об их «похождениях» рассказывали. Но проходило пять-шесть лет, и когда мы приезжали снова, то видели, что они становятся Ангелами, молитвенными, благоговейными. «Невидимая брань монаха, по словам старца Ефрема Катунакского, состоит в том, чтобы победить внутренние страсти, самого себя. Вначале встретишь ветхого человека, подобно Голиафу, но дерзай! Придет благодать, и поднимешься над страстями, над самим собой и увидишь другого человека, подобного новому Адаму, с другим духовным горизонтом, другим духовным одеянием, другой духовной пищей».

    Как может монах падать? Если он согрешает, если он падает, человеком он все же уже не сможет стать, ведь он — Ангел. Монашеские обеты даются только один раз. И когда монах сам слагает с себя иноческие одеяния и даже вступает в брак, согласно каноническим правилам Церкви он продолжает оставаться монахом, но монахом падшим. Мы должны понять, что монах может быть падшим, а может быть вовсе отпавшим от Бога. Тогда кем монах становится? Отпавший Ангел — бес. Отпавший монах становится бесом. Вот это страшно! Могу привести только два случая, когда это происходит: самоубийство монаха и смерть под анафемой. Может быть, бывают и другие причины отпадения от Бога, я их просто не знаю.

    На первый взгляд, любой верующий человек мало чем от монахов отличается, но вы заметьте, как они молчат. Они уже умеют молчать, в отличие от нас. Монахи получают дар молитвы. У них лик обращен к Богу, а не к миру. Они стремятся к уединению, им хочется закрыться, у них уже идет молитва. Вы всмотритесь в монахов: их сразу можно узнать, они от нас отличаются.

    Есть еще одна тайна: человек не может сам выбрать монашество. Только монахи могут выбрать человека для монашества. Кто благословляет на монашество? Опять монахи. Ангелы выбирают себе восполнение. Только они могут говорить: «Идем, вот ты! Идем к нам — ты готов». Ни один человек из мира, даже особо духовный, не в состоянии благословить на монашество, он может согласиться, понять, но благословить... Благословение родителей имеет большую духовную силу, но даже православные родители теряются перед тайной монашества. При постриге не требуется согласие и благословение родителей, точнее, этот вопрос даже и не возникает. Жития святых и жизнеописания подвижников Православия свидетельствуют о том, что большинство из них шли на монашеский постриг без благословения родителей. Родители удивляются: «Как такое может быть?» Воюют часто. Но ведь чадо к Богу идет! Радоваться надо!

    Ангелов выбирают Ангелы. Это дело монахов: выбрать готового к иной жизни и постричь его. Это монашеское священнодействие. А что должен делать избранный? Его дело сказать, помните, какие слова? — Се, раба Господня; буди мне по глаголу твоему (Лк. 1: 38).

    Когда человек готов к монашеству? Когда он не откажется. Не потому, что он осознает, что готов, не оттого, что он собрался, а готов тогда, когда пришли к нему и сказали: «Идем!», и он ответил: «Иду!» Именно в этот момент и происходит выбор. Это удивительно! Ему говорят: «Сейчас, сейчас!» — «Почему не вчера? Почему не завтра? Что будет?» — «Надо сейчас!» — Я спрашивал: «Почему?» — «Ты не поймешь», — отвечают.

    А потому, что неделей раньше человек сказал бы: «Нет!», — он побоялся бы. Через неделю он решит: «Я и без этого проживу». А нужно человеку в такой момент предложить, когда он твердо скажет: «Да!», — а потом, получив этот ангельский образ, он никогда от него не откажется.

    Помните жизнеописание старца Сампсона (Сиверса)? В его родословной — знаменитые графы Сиверсы, министры и губернаторы при императрице Екатерине II и императоре Павле. Отец — датчанин, мать — англичанка. Когда их сын принял Православие, а затем монашество, мать сказала ему: «Мы вычеркиваем тебя из нашего рода». Впоследствии о. Сампсон стал одним из исповедников и святых подвижников многострадальной Русской Церкви ХХ столетия. Его расстреливали, много лет он провел в тюрьмах и ссылках. Кроме того, обвиняя в прелести, не позволяли служить, во Псково-Печерском монастыре он пас коров. Но когда перед смертью его спросили: «Батюшка, если бы ты еще раз жизнь прожил, кем бы ты стал?», он ответил: «Я опять бы стал русским монахом!».

    В монашестве есть дар, который человек, как драгоценную жемчужину, уже никогда ни на что не променяет. Если бы все это узнали, мы бы все туда побежали. Но Господь не всем это дает понимать. Как писал священномученик архиепископ Серафим (Звездинский) своему брату: «Кратко скажу тебе, родной мой, о моей теперешней новой, иноческой жизни, скажу словами одного инока: “Если бы мирские люди знали все те радости и душевные утешения, кои приходится переживать монаху, то в миру никого бы не осталось, все ушли бы в монахи, но если бы мирские люди наперед ведали те скорби и муки, которые постигают монаха, тогда никакая плоть никогда не дерзнула бы принять на себя иноческий сан, никто из смертных не решился бы на это”. Глубокая правда, великая истина...»

    Почему Православной Церковью руководит монашество? Потому что Церковь можно доверить только Ангелам, а не людям. Вот Ангелы и руководят. В Православии архиереев так и называют — Ангелы Церкви. На примере Западного мира мы видим, какая беда наступает, если Церковью пытаются управлять люди.

    Почему я стал рассуждать и думать о монашестве? В прошлом году владыка Сергий пятый раз взял нас с собой на Афон. Там мы встречались со старцами. Старец Иосиф Ватопедский, который написал книгу о своем наставнике преподобном Иосифе Исихасте, всегда принимает нашего владыку, беседует, а в этот раз и нам удалось повидаться с ним. Еще один старец, с которым мы встречались и беседовали, это Папа Янис из скита святой Анны. Он высказал то, что я слышал несколько раз, и что меня всегда обижало. Старец сказал, что самый нерадивый монах лучше самого духовного «белого» священника. Я подумал: «Как так? Вот гордость! Вот ведь как монахи о себе мнят!» Но потом, когда стал размышлять о монашестве, то понял смысл того, что он сказал. Из его уст мы услышали, что самый нерадивый Ангел выше самого лучшего человека. А разве это не так? Ведь так! Как же с этим не согласиться?

    Старец Паисий Афонский, два тома писем и проповедей которого недавно вышли в России, сказал удивительную вещь, что благодать священства не спасает самого священника. По его словам: «Священство — это не средство для спасения (человека, который его принимает)». То есть только тем, что мы — священники, мы спасаться не можем. Хотя преподобный Силуан Афонский писал о том, что благодати в священнике столько, такое море, что если бы он ее видел, то обязательно возгордился бы. Поэтому Господь и не дает видеть это море благодати. А старец Паисий пишет, что благодать дается не для священника. Благодать священства спасает, но не его, а других через него. Став священником, ты обрел благодать, обрел власть спасения других, помощи другим, но ты ею не спасешься. Тебе как человеку нужно самому подвизаться. Таинство священства природу человека не меняет, ты остаешься таким же — греховным, слабым, падшим. Но, тем не менее, ты имеешь власть и духовную силу помогать спасению других.

    Таинство монашества меняет природу человека. Старец Паисий говорил: «Мне много раз предлагали стать священником, я всегда отказывался». Даже Вселенский Патриарх предлагал ему принять священство. «Мне, — говорил отец Паисий, — хватит монашества». Потому что монашество — это дар молитвы за весь мир.

    Когда мы пытаемся стать исихастами, четки перебирать, молитву умную творить, то должны помнить, что это — монашеский опыт, ангельский опыт. Конечно, и мы должны быть ревностными, но все же опыт исихазма — это опыт монашеского бытия. А наше священническое служение — это опыт любви к ближнему. Если ты о себе забываешь, тогда в любое время, когда бы тебя ни подняли, ты идешь на служение с радостью. С радостью исповедуешь, отпеваешь, причащаешь и, главное, с радостью служишь Божественную литургию.

    Когда одно мое духовное чадо готовилось к постригу, я переживал: «Как же так, молодая такая...» А она говорит: «Батюшка, не волнуйтесь. Постриг — это веселее свадьбы будет. Что такое свадьба?.. А постриг — это такая радость, такой праздник!» На самом деле это такое духовное торжество! Вы видели, когда совершается постриг, как ликуют монахи? Так они рады, что их полку прибыло.

    У каждого человека есть два пути, и оба спасительные: путь Марфы и путь Марии (Ср. Лк. 10, 38-42). Путь Марфы — это деятельное служение ближним, таково призвание «белого» духовенства. Путь Марии — это выбор «единого на потребу», жизнь монашеская. Монах внимает Господу, сидя у Его ног. Оба пути спасительны, второй — выше, но не нам выбирать. И в монастыре погибнуть можно, и в миру спастись. Монашество — это лицо Церкви, которое всегда обращено к Богу, а священство — лицо Церкви, обращенное в мир, к людям. Вот такие у Церкви два лица радостных.

    В материале использована информация с сайта информационно-аналитической службы «Русская народная линия».

    Источник: obitel-minsk.by

    • 29 Мар 2015 18:23
    • от monves
  23. Антиномии монастырской жизни

    Настоящая публикация является продолжением статьи «Монастырь как функциональная или дисфункциональная семья». Анализируя эпистолярное наследие преподобного Макария Оптинского, автор предпринимает попытку выяснить – как дисфункциональному монастырю жить со своими проблемами?

    Относительно недавно на Богослов.Ru была опубликована статья «Монастырь как функциональная или дисфункциональная семья». В настоящей публикации продолжим труд по проработке этой темы. Если в предыдущей статье была поставлена цель наметить контуры, которые помогли бы очертить фигуру функциональности и дисфункциональности во внутри монастырской жизни, то в этой статье будет предпринята попытка выяснить, как приспособиться к условиям жизни в дисфункциональном монастыре, в том случае если не ведется работа по оздоровлению и улучшению качества духовной жизни насельников. Как справедливо заметил в своем комментарии к предыдущей статье А. Б. Рогозянский, «Вопрос, который стоит перед семьями, названными дисфункциональными, чаще всего не в том, как им исправиться и представить функциональную семью, а как дисфункциональной семье жить со своей дисфункциональностью, аналогично тому, как жить человеку с увечьем или человеку с хроническим заболеванием». Наглядно видно, что тема дисфункциональности монастырской жизни распадается на несколько подтем. Из них выделяются две особенно важные подтемы, которые между собой взаимосвязаны: первая – как монастырю жить со своей дисфункциональностью и вторая – какой он, этот непростой путь от дисфункционального к функциональному монастырю? Понятно одно – в сложившейся исторической обстановке путь этот не только непростой, но он еще и очень долгий.

    В середине 40-х годов прошлого столетия один молодой ученый Генрих Альтшуллер серьезно задумался над тем, как изобрести методы активации мышления изобретателя. Он исследовал много авторских свидетельств и патентов, и ему удалось не только найти удобные приемы решения изобретательских задач, но и выявить законы и принципы, по которым развивается техника. Так появилась новая наука, которую назвали теория решения изобретательских задач (ТРИЗ). В одном из своих выступлений, рассказывая о том, как он видит будущее своего детища, Альтшуллер сказал следующее: «Нам нужно, грубо говоря, другое поколение исследователей. Рассказывают – может, это слухи, – что Моисей, выводя евреев из Египта, долго метался туда-сюда, отвлекался на посторонние дела, разные вещи… Он ждал, пока вымрет старое поколение, выросшее в рабстве. Ему нужны были новые люди, новая психология, философия народа. Примерно то же самое, да простит меня Злотин, сейчас с ТРИЗ. Надо, чтобы вымер я, чтобы вымер… Злотин, мы должны вымереть, успев создать, скомплектовать вторую ступень ракеты. Со старым мышлением, со старыми подходами, старыми привычками мы не осилим новый этап – а он качественно отличный… Поэтому для нас главная задача – формирование следующего поколения сильных разработчиков ТРИЗ, комплекса ТРИЗ[i]».

    Не исключено, что наше монашество ждет похожий путь развития. И, формируя «следующее поколение сильных разработчиков», важно выработать для себя какой-то план действий, или какие-то планы действий, относительно того, как нам пусть, может, и не очень счастливо, но хотя бы более-менее бесконфликтно и душеспасительно жить в тех непростых условиях, которые имеем. Наш земной путь ограничен сравнительно небольшим временным отрезком, и по известным причинам мы не сможем ждать столько, сколько ждал Моисей…

    По благословению и инициативе святейшего Патриарха Кирилла последние несколько лет довольно оживленно проводятся монашеские конференции, на которых делаются доклады по актуальным проблемам монашеской жизни, был написан и несколько раз переработан проект «Положения о монастырях и монашествующих», некоторые русские монастыри довольно активно общаются с афонскими монастырями по вопросам организации монастырской жизни, заимствуют святогорский опыт. Однако это монашеское движение, если так можно его назвать, пока находится в зачаточном состоянии. Серьезно осмысливать происходящее, искать пути разрешения многосложных и запутанных монастырских проблем сегодня по разным причинам готовы далеко не все насельники наших монастырей и не все епископы.

    Всякие существенные изменения сложившихся правил – это всегда дополнительные беспокойства, лишние заботы, немалый риск, которые приносят новые ранее не известные заботы. Все это не подходит для людей, ищущих лишь «единого на потребу», живущих одним днем и не желающим мыслить перспективно. Однако история человечества богата примерами, когда косность и нежелание быть более открытыми для хороших перемен не только тормозили очень важные нововведения, но и многим людям стоили жизней.

    В акушерских клиниках Европы до середины XIX века так называемая родильная лихорадка уносила до 30 и более процентов жизней матерей, рожавших в этих клиниках. Болезнь носила эпидемический характер. Существовало бесчисленное множество теорий ее происхождения. Во время вскрытия всегда была одна картина: смерть роженицы наступила от заражения крови. Молодому врачу из Вены Игнацу Земмельвейсу удалось открыть тайну этой болезни. Все оказалось гораздо проще, чем могли даже предположить: виной этому заболеванию служила неаккуратность врачей, осматривавших беременных, принимавших роды и делавших гинекологические операции нестерильными руками и в нестерильных условиях. Он понял это, сравнивая данные разных клиник. Земмельвейс предложил врачам мыть руки не просто водой с мылом, но дезинфицировать их хлорной водой – в этом была суть новой методики предупреждения болезни. Против Земмельвейса восстали все светила врачебного мира Европы, многие годы травля была ужасающей. Ведь его открытие превращало врачей в убийц, которые своими руками заносили инфекцию, от которой умирали молодые женщины. Земмельвейс не претендовал на награды, он хотел только одного – сохранить жизни пациенткам. Один врач из Киля решил проверить открытие Земмельвейса на своем опыте, он ввел у себя в клинике обязательную стерилизацию рук хлорной водой. Смертность действительно упала. Не выдержав такого потрясения, этот доктор кончил жизнь самоубийством. Открытие Земмельвейса было признано лишь через 37 лет после того, как оно было сделано. Сколько жизней можно было бы спасти, если бы к словам молодого врача прислушались раньше?[ii]

    За последние несколько лет были написаны серьезные аргументированные статьи относительно изменения существующего подхода к организации монастырской жизни. Такие авторитетные в нашей Церкви богословы, как, например, протоиерей Валентин Асмус, обоснованновысказывались в пользу того, что взаимоотношения епископа с монастырем нуждаются в детальной регламентации, монастырь не может функционировать в соответствии с установленными святыми отцами правилами в условиях, когда правящий епископ по сути является и игуменом (игуменией) монастыря. Неоднократно звучала мысль о том, чтожелательно ввести выборность игумена, это будет способствовать разрешению многих монастырских проблем.

    Афонские игумены и монахи из монастырей, которые переживают сейчас «золой век» монашества, такжеуказывают на то, что монастырь должен иметь определенную самостоятельность от епископа, должность игумена должна быть выборной. Без этого говорить о каких-то серьезных качественных изменениях просто бессмысленно. Однако в ключевых моментах «воз и поныне там». Это означает, что все мы, монахи, не можем не озаботиться решением вопроса: как нам жить в существующих условиях. Признаки, по которым предлагалось в предыдущей статье последовательно рассмотреть дисфункциональность и функциональность монастырской жизни, частично были заимствованы из психологии семейных отношений. Под термином «дисфункциональный монастырь» мы условились подразумевать такой общежительный монастырь, в котором преобладает, по разным причинам, ярко выраженное деструктивное поведение монахов (монахинь) или игумена (игумении), или одновременно и тех и других, что делает атмосферу монастыря тяжелой и гнетущей и препятствует духовному росту насельников. Признаки дисфункционального монастыря были определены как: отсутствие или нехватка эмоционального принятия друг друга; игумен (игумения) не является духовным отцом (матерью), а лишь администратором; повышенная конфликтность в отношениях; отрицание проблем и поддержание иллюзий; замороженность правил и ролей; склонность к полярности чувств и суждений; закрытость монастырской семейной системы; абсолютизирование игуменской власти и отсутствие механизмов соборного управления монастырем.

    Важно сказать несколько слов о психологической зрелости людей, поступающих в наши монастыри. Очень многие приходят в обители, особенно женские, из неблагополучных семей, не получив опыта здоровых отношений и взаимодействия в семье. Обычно дисфункции связаны с наличием алкоголизма в семье, разводом родителей или доминирующей, авторитарной личностью одного из них, а также с эмоциональным вакуумом. Человек, выросший в такой семье, даже не знает, что отношения могут быть другими. Его эмоциональные ресурсы заполнены нездоровым содержанием. Вырастая в дисфункциональной семье, ребенок не умеет принимать и дарить любовь, нередко за любовь принимает ее различные искажения. Он не умеет строить доверительные отношения, не умеет строить личностные границы. Ему трудно определять сферы своей ответственности и компетенции. Если нужно охарактеризовать состояние такого человека одной фразой, то это – вечный эмоциональный голод, без умения его утолить. Когда ребенок из такой неблагополучной семьи становится взрослым, все эти качества переносятся в его собственную семью, в тот коллектив, где он работает, в нашем случае – в монастырь. В монастырь такой человек часто приходит уже сформировавшейся личностью.

    Оставим в стороне пока ответы на вопросы: насколько свободен выбор таких лиц поступления в монастырь, и насколько они вообще способны к монашеской жизни? Не идут ли они и в монастырь с такими же подсознательными намерениями: уйти от себя, спрятаться от своего внутреннего мира? Мы стоим перед фактом: они уже в монастыре. И им нужно как-то помочь. То, что они приносят с собой в монастырь, их проблемы и трудности становятся проблемами и трудностями конкретного монастыря. А приносят они прежде всего неумение доверять, работать «в команде», на руководящих послушаниях – неумение создать «единый дух», склонность испытывать обиды, гипертрофированное чувство вины, неумение разбираться в себе, в мотивах своих действий и подлинных причинах своих чувств, развитый перфекционизм, неумение говорить «нет» в ответ на завышенные, по сравнению со своими реальными силами и возможностями, требования, неспособность выражать свои потребности, неумение раскрываться, проявлять здоровым образом свои эмоции.

    Религиозность сама по себе мало влияет на эти характеристики. Более того, само православие воспринимается часто таким человеком через призму своего больного «я». Фактически, создается собственный образ православия и монашества. Подобные патологии в дисфункциональном монастыре только усугубляются. Наше время – это время неврозов и психозов. Большинство из таких людей по причине полученных когда-то серьезных и глубоких психотравм нуждаются в помощи специалистов – опытных духовников, знакомых с данной проблематикой и обученных работать с такими людьми, психотерапевтов, а в каких-то случаях даже психиатров. А еще им важна среда, где они получат доверие и принятие. Понятно, что эта инициатива должна исходить от игумена. Но, к сожалению, нередко так случается, что психологическая и духовная зрелость игумена оставляет желать лучшего. В этом случае люди с серьезными психотравмами остаются совершенно брошенными. Хорошо, если кто-то из них понимает свои проблемы и самостоятельно инициирует общение по этим вопросам с компетентными людьми.

    Вторая категория монахов в наших монастырях – это довольно самостоятельные, психологически зрелые и цельные личности, которые шли в монастырь скорее по зову сердца, чем из-за какой-то нужды. Однако нехватка знаний, необходимого жизненного опыта, духовный романтизм на первых порах монастырской жизни не позволили трезво оценить ситуацию. То, что они оказались в дисфункциональном монастыре, они понимают много позже. Но у них есть призвание и способности к монашеской жизни, а потому у них хватает душевных сил, внутреннего ресурса, чтобы в условиях духовно неблагополучного монастыря сохранять внутреннее равновесие. Как выживать в духовно неблагополучном монастыре? Как остаться монахом в условиях далеко не монашеских? Нужно ли отчаиваться, если видишь, что серьезных изменений в организации монастырской жизни в обозримом будущем не предвидится? Нужно ли торопиться сменить монастырь или лучше оставаться в месте своего покаяния, где были даны Богу обеты пребывать «до последнего издыхания»? Жизнь так устроена, что когда есть свобода для выбора жизненного пути, то нет необходимых знаний и опыта. Когда же с годами приходят знания и опыт, исчезает свобода действий. Предпринимая попытку ответить на эти вопросы, прежде всего считаем важным обратиться к осмыслению жизненного опыта подвижников благочестия.

    Но прежде чем перейти к такому анализу, всмотримся в реальность – как сегодня многие монашествующие решают вопрос выживания в дисфункциональном монастыре и отвечают на заданные вопросы? В данном случае не представляется возможным привести количественные показатели и продемонстрировать их на графиках и диаграммах, но о тех типах поведения монашествующих как реакции на дисфункциональный монастырь, которые были выявлены в процессе наблюдения, несколько слов будет сказано.

    Оставление монастыря

    По причине того, что желаемое не совпадает с действительным или же в результате непосильных трудов был нанесен большой вред здоровью, некоторые покидают монастырь и уходят в мир. По-разному в дальнейшем складывается их жизнь.

    Уход в идиоритмию (духовное особножительство)

    Ощутив невозможность тесного духовного общения с игуменом (игуменией) монахи (монахини) дистанцируются и относятся к нему (ей) как к администратору. У каждого где-то есть свой духовник, все духовные вопросы решаются с ним посредством переписки, звонков, поездок. К другим насельникам (насельницам) обители такие монахи (монахини) могут относиться очень отстраненно, они не чувствуют себя единым целым со своим монастырем, не ощущают, что это их дом. Они живут своей жизнью, ни во что особо не вникая, такие своего рода «скитяне». Таких сегодня в наших монастырях подавляющее большинство.

    Переход в другой монастырь

    Переход в другой монастырь рассматривается как возможность найти более подходящие условия для монашеской жизни. Бывает, что такие сменяют не один монастырь и не два.

    По течению вниз

    Группа братий (сестер), которые, внешне исполняя минимум требований устава, живут по своим правилам. Вначале они могли быть очень ревностными, но духовное наблагополучие обители сыграло в их жизни свою отрицательную роль. Встречаясь с эмоционально незрелой братией, они увлекают их в осуждения и пересуды, далеко не монашеское времяпрепровождение. Фактически, благодаря им в монастыре формируется своя «субкультура».

    Сопротивляться и что-то менять

    Братия (сестры), которые органично ощущают себя единым целым со своим монастырем, стараются ревностно исполнять монастырский устав, находят возможности жить по-монашески даже далеко в не монашеских условиях. Уважительно относятся к игумену (игумении), хотя никакого духовного контакта с ним (ней) и не имеют. Болеют за монастырь всей душой и очень стараются содействовать каким-то хорошим переменам.

    Довольствоваться тем, что есть

    Обычно это очень простые и искренние люди, которые пришли в монастырь в пожилом возрасте, настрадавшись в миру, и ищут они только «единого на потребу». Они не ищут и не ждут какой-то духовности от игумена (игумении). Они довольны тем, что есть. Хотят дожить в монастыре свою жизнь, имея возможность посещать часто богослужения и побольше молиться. Они, как правило, не вливаются в общество братий (сестер), всегда стоят несколько особняком от всех.

    В жизнеописаниях святых обращает на себя внимание то, что критерии духовного неблагополучия и благополучия монастыря у каждого были свои, но в целом между собой имели определенное сходство. Так, преподобный Паисий Величковский в 17 лет вступил в Любечский монастырь, затем перешел в скит Трейстены в Молдавии, оттуда — в скит Керкул, отличавшийся особенной строгостью монашеской жизни. Затем он переселился на Афон. Духовное благополучие монастыря он рассматривал как возможность жить строгой монашеской жизнью и возможность иметь опытного руководителя. «Маршрут» монашеской жизни святителя Игнатия Брянчанинова пролегал через девять монастырей: Александро-Свирский монастырь, Площанская пустынь, Оптина пустынь, Кирилло-Новоезерский монастырь, Семигородская пустынь, Дионисиево-Глушицкий монастырь, Пельшемский Лопотов монастырь, Троице-Сергиева пустынь, Николо-Бабаевский монастырь. Поиски опытного духовного руководителя и подходящих условий для полноценной монашеской жизни, проблемы со здоровьем и несовершенство церковной системы, которая переводила монахов из монастыря в монастырь как государственных служащих в разные места службы – все это привело к тому, что святитель Игнатий был вынужден всю свою монашескую жизнь быть странником. Игумения Таисия (Лепешинская), иноческий путь которой подробно рассматривался в предыдущей статье, по причине духовного неблагополучия монастырей была вынуждена сменить два монастыря. Но были и другие случаи в истории Церкви: святая Исидора переносила с великим терпением, смирением и кротостью презрение сестер монастыря, в котором она жила. Ангел Божий явился монаху-пустыннику Питириму и повелел ему идти в Тавенисский монастырь, чтобы увидеть святую, человека, который постоянно пребывает в Боге. С одной стороны, по учению святых отцов жизнь монаха – это мученичество, с другой, у святых отцов мы находим строгое предостережение о том, чтобы восхождение на крест совершалось согласно силе каждого.

    Задержимся более подробно на эпистолярном наследии преподобного Макария Оптинского. В 1827 году старец Макарий был назначен духовником Севского Троицкого женского монастыря. Тогда было положено начало новому периоду его пастырской деятельности. Нелегкое дело духовного окормления, к которому он приступил в возрасте сорока лет, станет его главным служением до конца дней. Многие его письма, как мы увидим ниже, адресованы монахиням из далеко не благополучных монастырей.

    Монастырскую жизнь старец Макарий рассматривает как «борьбу непрерывную со всезлобным врагом – диаволом. Мы падаем и возстаем, побеждаеми и побеждаем, по мере нашего устроения – гордаго или смиренного, а Господь Подвигоположник, видя нас изнемогающих, поддерживает, укрепляет и возставляет; на раны падших возливает вино и елей; врачует их скорбми, и болезньми, и приводит ко благому концу»[iii]. Но он признавал, что состояние многих монастырей – неутешительное: «Обители суть пристанища спасения, – писал он, – но случается, что и в оных бывают подвержены волнениям и погружаются в волнах»[iv]. В одном письме он сообщает «жалостную весть» о том, что «кроткая и незабвенная мать игумения монастыря переселилась в вечные обители». «Вы не можете себе представить, – пишет далее старец, – какой там был стон, плач, рыдание и вопль о лишении ее. <...> Она своею кротостью, простотой, смирением, терпением и любовью заставила всех рыдать о себе. Кротко-мудрое ее правление более 300 сестер успокаивало, не знаю, кто займет ее место. Будет начальница, но матери не будет такой»[v].

    Вера в волю Божию и Его промысл доминирует во всем учении старца о преодолении трудностей монастырской жизни: «веруйте быти Промыслу Божию, ведущему нас путем неведомым для нас»[vi], «По совету отцов святых прежде всего должны иметь мы веру несомненную, что все случающееся с нами бывает по воле Божией, а воля Божия есть, чтобы нас спасти. Спасение же приобретается смирением и многими скорбями, без сих же последних и смириться невозможно»[vii]. Но в то же время преподобный Макарий Оптинский не был сторонником полного бездействия относительно положительных перемен в организации монастырской жизни. В своих письмах он призывает «делать возможное по силе, а прочее предоставлять воле и промыслу Божию»[viii].

    Старец Макарий особенно располагает к себе пастырской ответственностью, живостью характера и подвижностью, которые очень интересно преломлялись в его духовнической практике. В письмах он часто выступает в роли ходатая и заступника перед игумениями за оступившихся монахинь: «А теперь гостят у нас и вашего стада овечки, мать Л, М и другая М, на время отлучившаяся от стада и паки желающая в ваши материнские недра. Голубица, вылетевшая из Ноева ковчега не обрела покоя ногам своим, паки к Ною в ковчег возвратилась, и он ее принял и успокоил, так и она (ушедшая сестра) да не уподобиться врану, оставшемуся вне ковчега, но подражает голубице, а Вы уподобьтесь Ною, примите ее, и ежели она малодушным своим исшествием причинила Вам скорбь, то великодушно простите ее, и утвердите в ней вашу любовь»[ix]. В другом письме он настоятельно просит игумению вручить духовное руководство над сестрой ее монастыря другой монахине и смиренно испрашивает прощения за такое нарушение «субординации»: «N N просила нас поручить ее для окормления матери Р, а мы вас о сем просим, вручите ее ей, и не скорбите на нас за такое распоряжение, мы сами невольны. – Просят»[x]. «Я надеюсь, что вы ее простите, – пишет он еще одной игумении, – с обычною Вашею материнскою любовию»[xi].

    Простым монахиням, находящимся в скорбных обстоятельствах, виной которых была игумения, он писал: «Успокойтесь Бога ради и отложите скорбь Вашу на игуменью, пусть она делает как хочет»[xii], «К игуменье имей почтение и любовь, понуждая себя к тому, когда нет их, также и всех сестер считай лучшими себя»[xiii], «Ежели и приложатся тебе скорби по приезде игумении, ты не упадай духом, а возводи упование свое на Бога»[xiv]. И как велика была его радость, когда игумении делались по отношению к сестрам мягче и снисходительнее: «Видишь сама, не измена ли это десницы Вышняго, что мать игумения сделалась к Вам помиренее, когда прежде о сем и думать не могли»[xv]. Старец часто советует «лучше делать по возможности уступку нежели крамолить спокойствие»[xvi].

    В одном из писем он очень тепло благодарит игумению за ее доброту по отношению к сестрам: «Благодарю Вас, матушка, – пишет он, – что приняли мой совет касательно сестер, паче больных, многим бывает душевная болезнь причиною телесной, но как нет врачующего, то оныя отягащаются; иногда ваше посещение и слово одно, сказанное к утешению и подкреплению, может развязать узел, связующий совесть, и укрепит к понесению болезни с благодушием»[xvii]. Старец Макарий понимал, что главная ответственность ложится на игумению – ведь в большинстве случаев именно она делает монастырь функциональным или дисфункциональным, именно она формирует теплый и доброжелательный климат в монастыре, который влияет на способность монахинь преодолевать трудности на пути ко спасению. В дисфункциональном монастыре существует избирательная любовь игумении к сестрам, не все сестры одинаково любимы. Он прилагал много усилий к тому, чтобы примирить обе стороны.

    По письмам видно, как искусно и энергично он распутывает клубки сложных и конфликтных взаимоотношений между сестрами и игуменией монастыря, как подробно и основательно погружается в прозу монастырской жизни женских монастырей: «Ты пишешь, что скорбишь на Ν Ν за поношение M N, а Ν Ν в свою очередь жалуется на Вас, что Вы ее обижаете и поносите, и она через вас много терпит. Я в этом ей не даю полной веры, и даже на письмо ее не отвечаю, но и вам советую, когда она вас поносит, не отмщевать ей тем же, а смиренно за нее молиться»[xviii]. (Особенно умилительно читать такие строки, если при этом помнить, что благодаря преподобному Макарию Оптинскому укрепилась связь между оптинским старчеством и русской интеллигенцией. Для того чтобы увидеть старца Макария, поисповедоваться у него, получить благословение, в Оптину приезжали А.К. Толстой, И.С. Хомяков, Н.В. Гоголь, А.Н. Муравьев, супруги Киреевские. Как, наверное, утомительны для него были такие глубокие погружения в особенности женской души?..).

    Случалось, что целые потоки клеветы обрушивались на сестер, и тогда старец Макарий со свойственной ему отеческой любовью и участием, желая поддержать и утешить, писал: «В чем на вас клевещут, это сущая несправедливость»[xix], «Я точно уверен, что в деле твоем ты ничем невинна»[xx], «Ты скажешь, хорошо тебе словами говорить и легко написать, но как это выполнить?...»[xxi], «Скорбь Ваша от Н-ы точно не легка, да что же с нею делать»[xxii]. В письмах он часто просит сестер поддерживать друг друга советом и добрым словом, при необходимости ходатайствовать и перед игуменией друг за друга: «Досточтимая о Господе мать В! И вас просим о ходатайстве у матушки игуменьи за Е-ну. Все, что мы делаем для ближнего, делаем для себя, ибо Господь приемлет на себя сделанное для них». Такую взаимную поддержку в условиях неблагополучного монастыря он считал особенно важной.

    Сострадание друг другу, активное участие и сочувствие занимают центральное место в его «учении» по выживанию в духовно неблагополучном монастыре: «Только Ты не малодушествуй, а уповай на Него. Он пошлет тебе и человека, могущего тебя утешить, т. е. сестру по духу»[xxiii]. «Бог даровал тебе иметь книги св. Отцов, и отчасти понимать учение их, а в чем нужно к укреплению и мать духовную и сестру по духу, носившую твои немощи, может быть и не вполне, но сколько можно»[xxiv]. «Прошу вас всех вообще, хотя и сами в скорби, утешайте скорбную N.N. здравыми рассуждениями и советами. Вы сами помните, как сначала шли этою дорогою, показуйте и другим путь, где дурно, грязь, болото, дебри, глубина, горы, звери, разбойники, оттуда удаляться, чтый да разумеет»[xxv]. В случае если к старцу обращались за советом, в какой монастырь лучше пойти, он относился к этому очень ответственно и серьезно. В одном письме он пишет: «Я не осуждаю Е-го монастыря, конечно, везде есть спасающиеся, но только мне неизвестен их образ жизни, и потому не смею вверить ее неизвестному пути»[xxvi]. «Ф-на опасается возвратиться к вам в обитель, боится попасть в теперешнюю крамолу и располагается сердцем к С-у, куда и мы ей подаем совет водвориться»[xxvii].

    Относительно перехода в другой монастырь, даже в очень трудных обстоятельствах, старец не спешил давать такое благословение, он понимал, что это сильное внутреннее потрясением, это всегда шаг в неизвестность, волнение и тревога. Влиться в новый коллектив и обживать новое пространство очень сложно и душевно затратно. Через это испытание многие монашествующие проходят с большим трудом. Поэтому он писал: «Касательно же ладожского монастыря, где оный находится далеко от Петербурга, верст 150. Но теперь для тебя нужды нет от живого искать мертвого; там надобно привыкать и к людям и к обычаям, а это все трудно, без нужды для чего дерзать»[xxviii]. «Мысль об оставлении обители неосновательна и душевредна, в уме твоем живописуется, что там тотчас уже и покой обрящешь, а сим обольщаешься. А ты, напротив, представь, что можешь встретить сугубейшие скорби и испытай себя, готова ли ты к оным? <…> Оставь эту мысль, не сходи со креста, вини себя, а не других, и Господь тебя успокоит»[xxix]. «Нынче она, завтра другая, а твои силы и здоровье далеко ушли. Нет уж живи в З-й, и утверди мысль свою на камени терпения и смирения и успокоишься. Все те, кои к тебе не расположены, будут располагаться, а главное смирись, укоряй себя и потерпи»[xxx]. «Скорблю о твоем колебании, что ты колеблешься жить в обители. Ты думаешь, лучше найдешь в другом месте? – Совсем нет. Ты туда пойдешь и страсти свои с собой понесешь, а ежели еще не найдешь человека, могущего тебя в скорби утешить или в страстях укрепить, то и весьма смутишься, а здесь духовную подпору тебе Бог послал»[xxxi]. «На прошение твое сказать тебе решительное слово о переходе, или нет, духу не собираю, потому что весьма часто обстоятельства изменяются, а с ними и чувства принимают другое направление, как ты и сама о сем свидетельствуешь. <..> До мая месяца много может быть перемены и в обстоятельствах и в чувствах, тогда можно на что-нибудь решиться, а теперь подождем»[xxxii]. «Какая будет воля Божия, то само дело и устройство обстоятельств покажет тебе, переходить ли или оставаться, т. е. ежели будет тебе невыносимо и будут гнать – выходи; а когда нет, лучше остаться»[xxxiii].

    Старец считал крайне необходимым иметь правильный душевный настрой, и тогда скорби будут переноситься легче: «Терпение есть мати утешения, а малодушие есть мати мучения»[xxxiv], «Мыслию иметь себя последнею всех»[xxxv], «Считая себя достойными скорбей, скорби будут легче»[xxxvi], «Посылаемые скорби – суть знамение милости Божией, надо принимать их с благодарением»[xxxvii], «Вознесут или накажут, предайте все воле Божией и не смущайтесь, совесть Ваша чиста, сего вам довольно»[xxxviii], «Не нужно думать, что нашедшие скорби «от гнева Божия», но полагай что от любви, чтобы очистить ими от грехов»[xxxix], «Смирим себя перед Богом и ближними, простим оскорбляющим нас, дабы и самим прощенным быти»[xl], «Как можно хранись прекословий и не отвергай обличений»[xli].
    Относительно того, как относиться к сестрам, которые инициировали напряженные конфликтные ситуации, старец Макарий в своих письмах писал: «О ближнем рассуждать, что их также борет и восставляет враг к немирствию и смущению», «О ее же устроении надобно пожалеть, которое может быть и переменится на лучшее с течением времени и попущением искушений»[xlii]. «О с. К. не знаю, что и сказать, видно надобно потерпеть ее немощь за малость ее разума»[xliii], «Право, она жалка, молитесь за нее да исцелит ее Господь»[xliv]. Чтению книг он придавал большое значение, и в каждом письме советовал читать творения святых отцов: «Как хлеб укрепляет наше тело, так и хлеб слова Божия укрепит наши души»[xlv], «Читайте книги со смирением и Господь просветит сердца Ваши»[xlvi].

    Таким образом, старец Макарий для жизни в дисфункциональном монастыре считал жизненно важным:

    – довериться промыслу Божию и, насколько это возможно, терпеть;

    – иметь в монастыре человека по духу для взаимной поддержки и общения; если такого человека нет, то молиться о том, чтобы Господь его послал;

    – к игуменье понуждать себя питать «добрые чувства» при всяких обстоятельствах, когда необходимо, молиться об умягчении ее сердца;

    – трезво смотреть на вещи, не малодушествовать и не предаваться излишнему «гореванию»;

    – деструктивное и конфликтное поведение ближних оправдывать тем, что их «борет враг», а кто-то оступается и за «малостью разума»;

    – чтение святых отцов – большая поддержка;

    – относительно улучшения монастырской жизни делать все возможное, а остальное оставлять на Бога;

    – рассматривать возможность перехода в другой монастырь в крайнем случае, не забывая о том, что «привыкать к новым людям и обычаям» трудно, и «без нужды лучше не дерзать»;

    – сколько можно удаляться от дрязг и сплетен;

    – хранить совесть, не стеснять ближнего и не водиться эгоизмом;

    – беречься от того, чтобы не закоснеть в злобе.

    Исследование писем преподобного Макария Оптинского позволяет сделать вывод, что даже в самом духовно неблагополучном монастыре возможна духовная жизнь и духовный рост. Однако для этого важно иметь правильный и четкий душевный настрой и общение, которые будут поддерживать в трудные минуты и помогать восстанавливать душевное равновесие. На этом, конечно, «перечень» возможных способов выживания в духовно неблагополучном монастыре не исчерпывается. Агиографическая литература, мысли святых отцов – все это требует осмысления и анализа в данном контексте и может очень обогатить нашу жизнь полезными мыслями и с

    [i] Альтшуллер Г. С. Бороться и побеждать! // TOCPEOPLE [Электронный ресурс]. Режим доступа:http://www.tocpeople...ya-i-pobezhdat/ Дата доступа: 23.03.2015
    [ii] Верткин И. М. Игнац Филипп Земмельвейс // доктор.кз [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.doctor.kz.../2006/07/04/53/ Дата доступа: 23.03.2015
    [iii] Собрание писем блаженныя памяти оптинского старца иеросхимонаха Макария // Письма к монашествующим, М., 1863. Ч. 1. с. 282.
    [iv] Там же, с. 33.
    [v] Там же, с. 83.
    [vi] Там же, с. 11.
    [vii] Там же, с. 2.
    [viii] Там же, с. 33.
    [ix] Там же, с. 349.
    [x] Там же, с. 347.
    [xi] Там же, с. 364.
    [xii] Там же, с. 18.
    [xiii] Там же, с. 62.
    [xiv] Там же, с. 409.
    [xv] Там же, с. 422.
    [xvi] Там же, с. 298.
    [xvii] Там же, с. 378.
    [xviii] Там же, с. 396.
    [xix] Там же, с. 4.
    [xx] Там же, с. 5.
    [xxi] Там же, с. 9.
    [xxii] Там же, с. 180.
    [xxiii] Там же, с. 186.
    [xxiv] Там же, с. 229.
    [xxv] Там же, с. 328.
    [xxvi] Там же, с. 376.
    [xxvii] Там же, с. 409.
    [xxviii] Там же, с. 39.
    [xxix] Там же, с. 77.
    [xxx] Там же, с. 172.
    [xxxi] Там же, с. 261.
    [xxxii] Там же, с. 413.
    [xxxiii] Там же, с. 62.
    [xxxiv] Там же, с. 3.
    [xxxv] Там же, с. 4.
    [xxxvi] Там же, с. 3.
    [xxxvii] Там же, с. 4.
    [xxxviii] Там же, с. 4.
    [xxxix] Там же, с. 5.
    [xl] Там же, с. 24.
    [xli] Там же, с. 103.
    [xlii] Там же, с. 71.
    [xliii] Там же, с. 94.
    [xliv] Там же, с. 312.
    [xlv] Там же, с. 9.
    [xlvi] Там же, с. 179.

    Источник: bogoslov.ru

    • 29 Мар 2015 17:49
    • от monves
  24. Святой Иоанн Лествичник и лестница приоритетов

    В четвертое воскресенье Великого поста Православная Церковь вспоминает преподобного Иоанна Лествичника. О важности этого святого для Церкви, об актуальности его главного труда «Лествицы» и о том, стоит ли мирянину думать о монашеском подвиге «Фоме» рассказал епископ Якутский и Ленский Роман.

    НЕТ МОЩЕЙ, НО ЕСТЬ ПАМЯТЬ

    Житие преподобного Иоанна Лествичника, игумена Синайского монастыря, не изобилует лишними подробностями. Он родился в Константинополе, получил хорошее образование, в шестнадцать лет принял постриг на Синае, был послушен своему духовному отцу авве Мартирию, после смерти последнего жил в уединении, через сорок лет был призван к игуменству в Синайской обители Неопалимой Купины, ныне известной как монастырь святой великомученицы Екатерины. Управлял обителью столь успешно в духовном отношении, что еще при жизни получи прозвание «нового Моисея». Незадолго до своей блаженной кончины, преподобный отошел от дел и вновь удалился в пустыню. Преставился ко Господу 30 марта, год точно не известен — то ли конец VI века, то ли середина VII.

    Даже мощей преподобного не осталось. А память осталась, и какая!

    Четвертая неделя Великого поста была посвящена этому святому сравнительно поздно — только в XIV веке, но это как раз свидетельствует в пользу того, что его слава великого подвижника и учителя благочестия не угасала со временем. Есть мнение, что установление празднования памяти святого именно в воскресенье связано с тем, что его хотели почтить совершением полной Божественной литургии, что было бы невозможно, если бы день его памяти (30 марта) выпадал на будний день Великого поста. Это значит, что из всех святых, память которых совершается в великопостный период, особо выделен был именно он.

    В житии преподобного Иоанна есть одна настолько важная деталь, что она вошла в синаксарь — чтение о дне, совершаемое во время Всенощного бдения. Он был не просто выдающийся аскет. Он был сдержан даже в своем аскетизме. Он не накладывал на себя никаких лишних постов, смиренно подчиняясь уставу — он вкушал все, что было разрешено, но умеренно. Он не отказывался от сна вовсе (а такие примеры в истории Церкви есть — преподобный Силуан Афонский, например, никогда не ложился, лишь дремал сидя), но спал ровно столько, чтобы сохранять работоспособность и трезвость ума. «Все течение жизни его была непрестанная молитва и безмерная любовь к Богу», — сообщается в синаксаре, и в этом, вероятно, кроется тайна того почитания, которое вызывает этот святой. Это то, к чему все мы призваны — к непрестанной молитве и безмерной любви к Богу. Для того нам и дан устав Великого поста: чтобы ради Него мы учились молиться, смиряли себя не столько даже ограничениями в пище (нельзя сказать, что постная пища невкусна или малопитательна — было бы желание, любая хозяйка может приготовить замечательную постную трапезу), сколько подчинением себя данным Церковью правилам. (Практическая польза от уставных богослужений и рациона питания — это тема для отдельного обсуждения, здесь не вполне уместного.)

    ЛЕСТНИЦА ПРИОРИТЕТОВ

    Вероятно, именно трезвомыслие и рассудительность помогли преподобному Иоанну написать «Лествицу» — один из величайших аскетических трудов в истории Церкви. Намеренно избегаю словосочетания «памятник святоотеческой письменности». «Лествица» — не памятник. «Лествица» — руководство к действию. И, между прочим, это единственный не библейский и не богослужебный текст, чтение которого предусмотрено в богослужении. То есть эта книга, как минимум, может быть полезна всем верующим, а не только монахам, для которых она и писалась. Не теряет она актуальности и сегодня, хотя последний перевод ее был осуществлен во второй половине XIX века. Современному читателю этот язык может показаться тяжеловесным, но обратиться к тексту стоит!

    Как известно, «Лествица» представляет собой последовательное изложение тридцати ступеней восхождения к Богу посредством устранения страстей и достижения добродетелей. Как ни странно, первые ступени описывают не основные принципы общечеловеческой морали (не лгать, не красть, не превозноситься) и даже не аскетические требования (против чревоугодия или многоспания), а описывают вполне монашеские этапы отречения от мира: от жития мирского, от житейских попечений, от родного дома («О странничестве»)…

    Если мы задумаемся над этим, то поймем, что творение Иоанна Лествичника с первых слов предлагает христианину — любому, а не только монаху — верно расставить приоритеты. Осознание себя как часть мира вечного, а не преходящего, сосредоточение на своей внутренней жизни и своих отношениях с Богом — это первое, что происходит с человеком, услышавшим Божий призыв. У блаженного Августина есть прекрасные слова: «Если Бог будет на первом месте, все остальное будет на своих местах». Так вот, начало духовного пути — поставить Бога на первое место.

    Разумеется, мирянин, который буквально начнет исполнять слова «Лествицы»: «Любовь Божия угашает любовь к родителям; а кто говорит, что он имеет ту и другую, обманывает сам себя, ибо сказано: никто же может двемя господинома работати (Мф. 6, 24)», — в конечном итоге становится нарушителем евангельского требования: «Бог заповедал: почитай отца и мать; и: — злословящий отца или мать смертью да умрет. А вы говорите: если кто скажет отцу или матери; дар Богу то, чем бы ты от меня пользовался» (Мф.15:5). Но ту же заповедь он может нарушить, восприняв буквально неоднократно повторенные слова Писания: «Оставит человек отца и мать и прилепится к жене». Это — тоже расстановка приоритетов. Связь с супругом прочнее связи с родителями. Служение Богу — значительнее служения сыновнего.

    УЗНАТЬ В СЕБЕ МОНАХА

    Собственно говоря, кто такой монах и чем он отличается от мирянина? Он не женится? Но любой женатый человек когда-то жил вне брака, а благочестивым христианином уже был. Монах больше молится? Но любой христианин призван к непрестанной молитве.

    Все просто — монах посвящает себя Богу и Церкви. Подобным образом посвящают друг другу себя люди, вступающие в брак. Целиком и полностью, безоговорочно, как уже было сказано — оставляя отца и мать.

    Именно об этом тот же преподобный Иоанн писал в «Лествице»: «Свет для монахов – ангелы, а свет для всех людей – монашеская жизнь». Монашество — своего рода образец, икона, некий предел духовной жизни. По крайней мере, в идеале, а вернее — в норме. Другое дело, что большинство, в силу слабости, от нормы уклоняется.

    Кстати, именно поэтому монашество обычно избирают в молодости, когда человек еще склонен к максимализму. В той или иной степени почти все верующие юноши и девушки проходят тягу к иноческому житию. И это очень полезная тяга — не только для тех, кто в дальнейшем этот путь для себя изберет (таковых будет немного), но и для будущих супругов, отцов и матерей, да просто порядочных людей. Человек понимает, что такое жить на пределе. Человек, прошедший стремление к монашеству с его беззаветным служением Богу и Церкви, в дальнейшем будет ориентироваться на эти бескорыстие и верность в своем служении супругу, ближним, детям, делу, Отечеству — в конечном итоге, в ближних он будет узнавать Бога.

    Тем более, современное монашество гораздо более открыто к миру, чем те монахи, к которым обращался преподобный Иоанн. Сейчас, например, в значительно меньшей степени распространена такая форма монашеской жизни как отшельничество. Зато сейчас распространено ученое монашество, многие монахи занимаются миссионерской и просветительской работой, многие несут социальное служение и так далее. Не говоря уже о том, что сейчас существует такое немыслимое для прошедших веков явление как монах — приходской священник.

    В какой-то степени сегодняшним монахам сложнее, чем их предшественникам. Сегодня тот, кто искреннее желает послужить Богу, точно так же должен отказаться от радостей мира (от греховного стяжания до добродетельного семейного счастья), но при этом не защищен от него ничем, кроме собственной воли: нет ни пустыни, ни высоких монастырских стен (в крупный городской монастырь, особенно представляющий культурную ценность, за день приходит значительно больше светских людей, чем вечером на дискотеку!).

    Так что форма монашества, как и условия жизни мирянина ныне не те, что в Византии времен Иоанна Лествичника. Но суть остается прежней. Вверх по лестнице: от отречения от мира до стяжания трех высших добродетелей — веры, надежды и любви.

    Источник: foma.ru

    • 24 Мар 2015 22:33
    • от monves
  25. Жизнь в афонской киновии

    По своей природе мы нуждаемся в общении с Богом и ближним. «Ничто так не свойственно нашей природе, как иметь общение друг с другом, нужду друг в друге и любить соплеменных» [1]. Этот характер человеческой жизни, согласно святому Василию, сохраняет киновия (общежитие), поскольку «в одинокой жизни, что есть, делается для нас бесполезным, а чего нет, то невознаградимым» [2]. Она воплощает и «взаимную связь членов, их служение друг другу и подчинение главе нашей, то есть Христу, [3] и «действие Святого Духа, переходящего на всех вместе» [4]. Таким образом, киновия – это образ Церкви, «поприще подвижничества, благонадежный путь к преуспеянию, постоянное упражнение и поучение в заповедях Господних [...] целью имеющее славу Божию, а в образец принимающее упоминаемых в книге Деяний святых» [5].

    Человек становится монахом, когда находит смысл своей жизни в общении с Богом, чувствует свою личную немощность и просит Его милости. По своему человеколюбию, Церковь создала различные способы монашеской жизни. Люди оценивают их, каждый по-своему. Однако мы ограничимся словами святого Симеона Нового Богослова, который говорит, что этот образ жизни «во всех и всяческих делах и деяниях всеблагой и ведущий к Богу» [6]. Общежитие идет по среднему пути, не впадая в крайности. Это способ сосуществования различных характеров и стремлений на одной территории, в одном образе жизни. И он дает хорошие результаты, так как не является делом рук человеческих. Сам Господь наш Иисус Христос установил его и обеспечивает его дальнейшее существование. Он сказал святому Пахомию, первому главе киновии: «Дерзай, ибо корень, пущенный брошенным тобой семенем, не исчезнет в веках. До скончания века семя твое сохранится на земле» [7]. Общежитие – это очевидные рамки, которые помогают монаху стать украшением Церкви посредством богослужений, соблюдения правил, послушаний, смирения...

    Существуют определенные законы, ангельские и святоотеческие правила, прокладывающие путь монаха к свободе. Когда святой Пахомий счел молитвенное правило недостаточным, Ангел ответил ему: «Достаточно. Я так установил, чтобы и другие могли исполнять правило, не сожалея, что оно остается незаконченным. Совершенные не нуждаются в законе, своих кельях, всю свою жизнь отдавая закону Божьему» [8].

    Церковь удовлетворяет стремления человеческой природы. И в киновии человек дает правильную оценку своих способностей и развивает свою личность. Послушание, желание следовать воле Бога, очищает человека и приводит к единству его возможности и силы, разобщенные эгоизмом. Таким образом, монах делает свое скромное дело, не абсолютизируя его эгоистично, но превращая его в часть общего дела монастыря, тела Церкви, получая тем самым благодать Христа, Главы этого тела. Соответственно, в монастырской общине могут быть соблюдены все заповеди, ниспосланы дары Духа, обнаружены и исцелены несовершенства, восполнены недостатки, как учит святой Василий Великий [9].

    Каждый находит подходящее для себя место. Каждый монах внутри киновии действует иначе, нежели остальные. Однако даже самое малое его деяние приобретает спасительный смысл. Достаточно вспомнить непрестанные похвалы великого киновиарха, святого Феодора Студита, всякому послушанию, как важному, так и незначительному, и эпиграммы, которые он посвящает каждому послушнику. В этом мы видим полную любви пастырскую миссию Церкви. Каждое материальное занятие освящается, воплощая тем самым духовную жизнь.

    Смиренной и незаметной жизнью святой Ефросиний, скромный монастырский повар, вкушает райские блага. Святая Исидора Тавеннисийской киновии удостоилась поклона и похвал от великого старца-пустынника преподобного Питирима. Таким образом, помимо видимой, в киновии существует и невидимая иерархия, которая, открываясь именитым старцам, заставляет их целовать ноги простых монахов.

    В монастыре повседневность получает большую ценность. Простые действия, такие как участие в богослужении или некое незначительное занятие, не навевают скуку, но помогают душе незримо накапливать Божественную благодать, как капли в водоеме, и уподобляться Богу. Достаточно лишь одного явления благодати, чтобы в монахе утвердилась «полнота веры» [10]. Это помогает человеку почувствовать ценность маленьких и незначительных дел и убедиться, что он идет по верному пути. Большую роль играют и слабости окружающих. В конфликтных ситуациях человек открывает себя, свои немощи. Братья «шлифуются», подобно камням, которые течение реки уносит и сталкивает между собой. Восполняются человеческие недостатки. «Излишки» в молитве, труде, мудрости одного брата восполняют недостатки в этом у другого. Временная слабость одного в общей борьбе не приводит к отчаянию и катастрофе, ни личной, ни коллективной. Как единое тело братия следует по одному пути, противостоит общему врагу и имеет способность поддержать один член, когда он ослабевает, придавая ему сил для возвращения к борьбе и, в свою очередь, оказать такую же помощь другим.

    Главенствующей ролью обладает присутствие игумена, являющегося старцем, отцом братии, которому Господь вверил их души. Благодатью Божьей он истолковывает Его волю для каждого монаха. Наблюдая, он разоблачает козни лукавого и хранит в безопасности свою духовную паству. Подобно боговидцу Моисею и апостолу Павлу, игумен занимает место посредника между Богом и своими духовными чадами, молится за них и направляет к спасению. А братья, слушая игумена, имеют послушание и к Богу, сделавшего игумена их главой и просвещающего его. Послушание приносит благодать Бога, и с ее помощью духовно слепые с легкостью прозревают, как учит нас святой Иоанн Лествичник [11]. Люди, свободные от гнета эгоизма, сосредоточенно идут по своему пути. Так, корабль братии, имея кормчим игумена, который заботится о многочисленных административных и экономических нуждах киновии, а боцманами – старших духовных братьев, которые посредством своего опыта поддерживают более молодых монахов и помогают игумену проложить путь. Монахи, в свою очередь, моряки этого корабля, и каждый из них вносит свой посильный вклад в жизнь монастыря. О пути монастыря можно услышать на еженедельных собраниях, где старец дает руководство по определенным вопросам жизни братии, монастырского служения, раскрывает смысл различных праздников и литургий. Братья разговаривают на повседневные темы, обмениваются опытом, беседуют.

    Неотъемлемой частью монастырской жизни является прием паломников. В последние годы очень многие приезжают на Афон, среди них греки и иностранцы, православные и верующие других конфессий, люди разных возрастов и профессий. Паломники живут по распорядку монастыря. Один монах берет на себя встречу паломников, другие – их устройство в гостинице, третьи – общение с ними. Паломники участвуют в богослужениях и едят на общих трапезах. Они отдыхают от мирских забот и обсуждают волнующие их проблемы.

    Таким образом, киновия, находясь вдали от мира, особенным образом принимает участие в его жизни. Она не состоит в существующих социальных структурах, обладая собственными установлениями во главе с Богочеловеком и в духе самопожертвования. Соответственно, это открытая община, которая может принять каждого и помочь ему вновь обрести утраченную личную или коллективную целостность.

    Характер киновии отражается и в ее архитектуре. В центре находится кафоликон (центральный храм), вокруг него располагаются кельи братии, трапезная, гостиница, места для работы и кладовые. Сердцем монастыря является кафоликон. Во главе всех ежедневных действий (послушания, трапеза, собрания, отдых) стоит Божественная литургия. Она является приношением, даром творения, человеческого труда, всей нашей сущности Богу. «Твоя от Твоих» – неотъемлемое условие для служения Божественной литургии.

    Божественное служение пронизывает всю жизнь киновии. Любое действие осуществляется сквозь призму этого служения, освящается, так как приносится в дар Богу. Работа делается для Бога, для ближнего, для монаха или паломника. Пища и сон восполняют природные потребности тела, и когда человек должным образом распоряжается ими, это прославляет Бога и Его промысел. И небольшая прогулка, словно ослабляющая тетиву лука, по словам Антония Великого, помогает немощи природы и благодатью Божьей способствует ее взрослению. Все может стать даром Богу, но в сочетании с молитвой. Иисусова молитва является важной в каждый момент жизни монаха.

    Распорядок киновии – это рамки, которые, если они будут оценены по достоинству, смогут в значительной степени связать жизнь монаха с уставом Церкви. Несмотря на то, что в монастырях существуют определенные различия, суть остается единой. День монаха начинается немного после полуночи. Первоочередная забота монаха, первая мысль – это его молитвенное правило: Иисусова молитва с четками и поклонами, коленопреклоненные молитвы, сотницы – все это старец определяет индивидуально для каждого монаха. Таким образом, работа разума в момент, когда он чист, направляется на Бога. С этими святыми мыслями монах отправляется в кафоликон, где начинают служить полунощницу. За тихим прочтением полунощницы, шестопсалмия, псалмов утрени следует прославление и призвание помощи святых и Богородицы в канонах и Песни Богородицы («Честнейшую Херувим...»). Кульминация утрени – восхваление Бога стихирами на «Хвалите» и славословиями. После чтения часов начинается служение Божественной литургии: диалога с Богом, где мы даруем Ему себя и наши деяния, получая от Него как видимым, так и незримым образом нетварную благодать – претворение тварного хлеба и вина в Его Тело и Кровь. В дни великих праздников все службы совершаются более торжественно, со служением агрипнии, которая начинается после захода солнца и продолжается с 7 до 10 часов. Затем в большинстве монастырей монахи направляются в кельи, чтобы сохранить благодать Божественной литургии и отдохнуть, если служение их утомило. Спустя несколько часов приходит время общей трапезы. В праздничные дни сразу по окончании литургии братья с пением гимнов торжественно шествуют в трапезную. После того, как игумен благословляет трапезу, братья принимаются за еду, а чтец читает жития святых, утешительные слова, святоотеческие творения, посвященные монашеской жизни. Таким образом, благословляется даритель материальной пищи – Бог, а разум насыщается святыми смыслами. Так, материальное действие освящается, превращаясь в духовное событие.

    Впоследствии братия отправляются на послушания, различные работы, помогающие функционированию и сохранению монастыря, приему паломников. Каждый монах, в зависимости от его призвания и нужд монастыря, много лет исполняет одно и то же послушание. Каждый выполняет работу, соответствующую его силам. Самые сильные работаю больше, другие – меньше, иначе используя свое время, помогая киновии духовным учением, молитвой, исихией. Все послушания, трудные и легкие, сложные и простые, ручной труд или же нет, если они творятся со Христом, получают одинаково важное значение и несут равную пользу общине. По окончании работ за три часа до захода солнца начинается вечерня, прославление Бога за тот радостный свет, который Он дарует нам по завершении дня. По вторникам, четвергам, субботам и воскресеньям (за исключением периода Великого Поста и Успенского поста, когда это происходит лишь в субботу и воскресенье) за вечерней следует трапеза. После захода солнца служат повечерие, последнее богослужение дня, которое сочетается с акафистом. Затем всякое движение в монастыре затихает, ворота закрываются и братия расходится по кельям, чтобы обдумать перед Богом прошедший день, почитать, помолиться и отдохнуть. День заканчивается так же, как и начинается, – с памятью о Боге. Жизнь монаха – цикл, центром которого является Бог. Он – начало и конец дня, равно как и начало, продолжение и завершение человеческой жизни.

    Примечания:

    1. Большой Аскетикон, вопрос 3.

    2. Там же, вопрос 7.

    3. Там же.

    4. Там же.

    5. Там же.

    6. Сотница, гл.3.

    7. Βίος α΄, ΒΕΠΕΣ τ. 40, σ. 206.

    8. Там же. С. 124.

    9. Там же.

    10. Евр.10:22.

    11. Лествица, Слово 4.

    Источник: afonit.info

    • 17 Мар 2015 17:38
    • от monves