Перейти к содержимому

Результаты поиска

Найдено 26 результатов с тегом постриг

По типу контента

По секции

Сортировать                 Порядок  
  1. Монастырь – это Божья овчарня, твое дело – быть...

    Интервью с настоятельницей Рождество-Богородицкого женского монастыря в г. Бресте игуменией Александрой (Жарин).

    – Матушка, расскажите о Вашей семье и Вашем пути к монашеству.

    – Я родилась в семье священника – протоиерея Константина Жарина и его супруги Анны Павловны. Отец стал священником в годы советской власти и испытал на себе все тяготы и гонения того времени. Мама тоже перенесла много скорбей: за то, что она водила нас с сестрой в храм, ее хотели лишить родительских прав. В школе часто подчеркивали, что мы поповские дети, чувствовалось враждебное отношение со стороны некоторых преподавателей. Я видела жизнь моих родителей, и их пример стойкого исповедничества и служения Богу оказал большое влияние на мой выбор жизненного пути. Кроме того, мы с мамой часто ездили по святым местам. Мы посещали Жировицы, Почаев, Свято-Духов монастырь в Вильнюсе, Рижскую пустынь, Корецкий монастырь. На мою детскую душу большое впечатление производили строгость монастырских служб, монашеское пение, монашеские одежды. Уже в то время во мне зародилось желание посвятить жизнь Богу. А когда стала постарше, лет с 13-ти, я каждое лето приезжала на месяц в Жировицы. Там я изнутри увидела монастырскую жизнь. Матушка Евфросиния благословляла меня трудиться с сестрами на послушаниях: на просфорной, на огороде, на уборке территории. Но наибольшее впечатление на меня производила просфорная. У меня там были свои обязанности: принести сестрам обед, убрать посуду, посчитать просфоры. Меня очень трогало, что ко мне относятся как к взрослой, мне доверяют. Очень хотелось оправдать это доверие. Еще мне давал послушания отец Митрофан: сидеть в храме за свечным ящиком. Я этому очень радовалась. Он говорил: «Я отдохну, а ты потрудись». Это значило, что батюшка прямо на табуретках ложится отдохнуть, а я принимаю и сортирую записки, продаю свечи. Пример родителей, посещение монастырей, общение с братьями и сестрами Жировицкой обители сформировали во мне внутреннее стремление к монашеству. К окончанию школы я для себя решила, что монашество – это мой путь. Потом была учеба в Московской духовной семинарии, работа на приходе. Было много новых знакомств, впечатлений, даже предложений о замужестве. Но желание монашества оказалось сильнее.

    – Матушка, Вашему монастырю 16 лет. Расскажите, пожалуйста, как на этом месте начиналась монашеская жизнь?

    – Когда я была насельницей Полоцкого монастыря, меня однажды вызвал владыка Феодосий и сказал, что обо мне шла речь на Синоде по поводу возможного назначения на игуменство. Это было в 1998 году. Мне шел 34-й год. Меня охватила паника, и я сказала владыке, что совершенно не готова. Потом приехали родители, мы поговорили, и я попросила у владыки благословение на поездку к отцу Николаю на остров Залит. По сути, я знала, что в моей жизни должно произойти это событие, потому что в свое время об этом мне говорили и отец Наум из Троице-Сергиевой Лавры, и блаженная Любушка Петербургская. Поехала я к отцу Николаю. Очень хорошо помню выражение его лица. Батюшка вышел из домика, идет, песенку напевает. Я к нему подхожу, а он улыбается и на лоб мне ставит крестик. Я ему что-то говорю, плачу, а он мне ставит второй крестик. Я дальше ему что-то говорю, он ставит третий крестик. Батюшка всегда маслицем святым помазывал. И после третьего крестика он с улыбкой говорит: «А уже поздно, уже поздно, я тебя уже помазал. Воля Божья такая». Три раза помазал. И потом говорит: «Третьим будет твой монастырь». Первый раз были Юровичи, но матушка Анфиса меня отстояла. Вторым монастырем была Корма, а третий – монастырь в Брестской крепости.

    Когда я уезжала из Полоцка, то думала, что не смогу оторваться от преподобной. Ходила к ней каждый день, молилась и плакала. И преподобная меня не оставила, она мне очень помогает. Удивительно, но здесь, в Бресте, я чувствую такую близость преподобной, какой не ощущаю, когда приезжаю в Полоцк.

    В Корме я прожила полгода. 15 августа приехала, а 15 февраля, на Сретение, после литургии, уехала. Я просила владыку митрополита Филарета вернуть меня обратно в Полоцк. Но он сказал: «Нет. Ты в чине настоятельницы. Мы другое место подберем, но в Полоцк ты уже не вернешься». И попросил владыку Софрония (Ющука), бывшего тогда на Брестской кафедре: «Присмотрись к ней и подыщи ей место». Владыка Софроний местный, родом из Бреста, и хорошо знал, что на этом месте, в Брестской крепости, был когда-то Симеоновский монастырь, где подвизался преподобномученик Афанасий Брестский. К этому времени это здание уже было передано Церкви. Оно принадлежало Никольскому гарнизонному собору. Там хотели сделать детский приют. Владыка Софроний вызвал покойного отца Игоря (Умца), настоятеля, и предложил: «Здесь был монастырь, давай создадим монастырь. Мужской у нас есть в епархии. Даже два (уже Хмелево было). А вот женского ни одного». Отец Игорь обрадовался. Владыка вызывает меня и говорит: «Поехали. Покажу, где будет монастырь». Приезжаем, а здесь ни окон, ни дверей, на крыше березы растут. Владыка говорит: «Ну вот, здесь будет монастырь. Здесь подвизался святой Афанасий Брестский. Представь себе: ты будешь ходить по тем местам, по которым ходил преподобномученик!» Мы заходим в корпус, и он говорит: «Здесь будет трапезная, здесь – кухня, а здесь – какие-нибудь мастерские». Поднимаемся на второй этаж, и он продолжает: «Здесь будет храм, а там – кельи». Так нам сразу все распределил и говорит: «Господи, благослови». Полоцк мы тоже с нуля начинали отстраивать, поэтому страха не было. К тому же владыку Софрония я знала еще по Жировицам. Они с моим отцом очень близко общались.

    Был такой случай. Когда владыку Софрония отправили восстанавливать Благовещенский монастырь в Лядах, отец Константин (мой отец), возвращаясь из Полоцка, по старой дружбе заехал в Ляды проведать братию. А они в подвале жили, в каких-то неимоверных условиях, без отопления, спали одетые, в фуфайках. Отец Константин посмотрел на них и спрашивает: «А что вы едите?» Владыка отвечает: «Да тут еще консервочка осталась». А время уже было к зиме. Отец Константин тут же бросил клич по прихожанам, собрали жертву, загрузили машину «Форд», и он повез. Еще и денег собрал. Братия чуть не плакали. Я знала владыку Софрония очень хорошо. Бывало, везем в Полоцк машину, груженую овощами и картошкой, а нам еще и в Ляды передают. Я отвезу: «Владыка, это вам передали». А он: «Нет, забирай себе». Я говорю: «Ребята, разгружайте». Так что мы с владыкой близко общались.

    – А сколько времени он был здесь?

    – Неполные два года. Он пришел на кафедру в феврале 2001 года, а в октябре 2002 года его уже перевели в Могилев.

    – А где вы жили в первое время?

    – В епархии. При Кафедральном соборе есть церковный приходской дом. Внизу – крестилка, а наверху – мансардная комната, где мы и жили. Сюда ходили каждый день пешком, с четками в руках. Примерно, четыре километра. Каждый день ходили в монастырь и обратно. Иногда владыка машиной подвозил, или отец Игорь приезжал забрать нас. А нет – так пешочком. Четки в руки – и пошли. Но было настолько легко и спокойно! Этого спокойствия я не забуду никогда. Наверное, это были молитвы владыки. И все мы делали своими руками. Бывало, владыка нам обед привозил. Пока мы кушаем, он косит двор, ветки таскает. Один раз приезжает и говорит: «Ты дрова пилить умеешь? Пошли». Сестры смеялись: игумения с архиереем дрова пилят.

    – Сколько вас было сначала?

    – Восемь человек.

    – И за какое время вы это здание подняли?

    – Работы здесь начались в апреле 2001 года, а на праздник Введения того же года мы уже заселились. Подготовили несколько келий, трапезную, кухню, склад и переехали. Храм обустроили позже. Мы еще целый год ходили на службы к отцу Игорю в Никольский гарнизонный собор.

    – Средства на жизнь и строительство Вы сами искали?

    – Сначала владыка очень помогал. Он объявил в кафедральном соборе, что восстанавливается монастырь и нужна помощь. И люди откликнулись: приносили продукты, одежду, жертвовали деньги, приходили потрудиться. В субботу приезжало человек 15-20, и женщин, и мужчин. Крышу разбирали своими силами. Владыка Софроний попросил наместника Хмелевского монастыря отца Серафима найти строителей-кровельщиков. Приехала бригада под руководством прораба Моисея Степановича Мазько. Они полностью перекрыли крышу здания в течение двух месяцев. Моисей Степанович очень расположился к монастырю: его поразило, с какой ревностью трудились сестры, перенося кирпичи, расчищая здания, выполняя тяжелую работу. Поэтому, когда владыка Софроний уезжал на Могилевскую кафедру, то попросил его содействовать дальнейшему строительству, и Моисей Степанович согласился. Владыка сказал: «Они женщины. Что они сами тут разберутся? Я тебя прошу: переходи работать в монастырь». Моисей Степанович еще год пытался совмещать свою работу и работу в монастыре, но потом совсем перешел в монастырь. И вот мы с ним уже 16 лет. Он нам очень помогает.

    – И сестры к Вам начали потихонечку приходить?

    – Да. Первыми были чада владыки Софрония. Пришла послушница Ольга, но она потом в Могилев за ним уехала. Потом появилась сестра Стефанида из Узды. Она работала в Минске и ездила в Ляды. Так что потихоньку стали приходить сестры. А сначала кирпичи таскали, все разбирали, и я думала: «Кто сюда придет? С кем я тут жить буду?»

    – Уныние не накатывало?

    – Нет. Мысли приходили: кто сюда придет? Все-таки монастырь неизвестный, святынь никаких нет. Такие мысли посещали, но уныния не было. Владыка очень подбадривал. Он часто нас навещал. Как-то зимой приехал Моисей Степанович, сидим мы с ним на дежурке, решаем какие-то вопросы. Выхожу на улицу – стоит машина, а владыка снег чистит. Он даже не зашел, приехал и пошел снег чистить. Он часто приезжал. Мог просто приехать с нами пообедать, посидеть, пообщаться. И это очень поддерживало, воодушевляло и укрепляло.

    – Матушка, из того периода, когда велось активное строительство монастыря, что больше всего запомнилось?

    – Наверное, помощь Божия, которую мы чувствовали на каждом шагу. Было особое утешение. Это мы чувствовали и в Полоцке, когда переехали из Жировиц и начинали с нуля. Особенно первый год. Сначала нас было 14 человек. Мы приехали 3 июня 1990 года, а остальные сестры – после Воздвижения 1991 года. Но в Полоцке больше утешение преподобной Евфросинии чувствовалось. А здесь – преподобномученик Афанасий Брестский. Мы сразу стали ему молиться. Это же его место. Люди, которые приходили сюда просто потрудиться, говорили: «Какая здесь благодать! Как здесь хорошо! Какое здесь утешение!» И сейчас люди приходят на территорию и говорят: «Мы как будто в другой мир попали. Совершенно другая цивилизация. Какая тишина! Какой покой!» Тишина особая, благодатная, умиротворяющая.

    – Как часто причащаются сестры в монастыре?

    – Раз в неделю. Кто-то два раза в неделю. По-разному. Большая часть – раз в неделю. Кто-то – раз в две недели. Я не хочу навязывать это насильно. Человек должен внутренне чувствовать потребность в Причастии, быть готовым вместить в себя Христа. Я стараюсь не навязывать и не ограничивать. Сестры, как правило, накануне Причащения подходят и говорят, что хотят причаститься. Перед самим Причастием делают поклончик, просят прощение и берут благословение идти к Чаше.

    – Как принимаете в монастырь? Есть ли какие-то правила?

    – Если кто-то изъявил желание, я всегда советую поездить и посмотреть, то есть приехать, пожить, уехать домой, еще раз приехать. Не так, что пришла: «Я хочу в монастырь». И я: «Давай, быстрее приходи». Нет, я так не делаю. Вот одна сестричка к нам ездила с 12-ти лет. Приезжала на каникулы. Закончила 9 классов: «Хочу в монастырь». Я говорю: «Ну что такое 9 классов? Ты еще совсем юная. Я хочу, чтобы ты поучилась, подросла. Вдруг ты передумаешь?» Я не зову, не приглашаю, не хватаю и не держу. Потом мы обратили внимание, что в монастыре она все время бежит на кухню помогать. И поспособствовали, чтобы она поступила в кулинарное училище. Очень хорошая девочка, добрая душа, я бы даже сказала: нежная. Она почувствовала в монастыре ласку, внимание к себе. Я ей и предложила: «Давай поучимся». Закончила она училище и довольная приходит. В дипломе написано: такой-то разряд повара. А я говорю: «Что мне разряд повара? Мне бы такой разряд кондитера. В Гомеле есть техникум. Давай попробуем поучиться еще». Она: «Я не хочу больше учиться». Но я все-таки подтолкнула. Говорю: «Это еще один способ себя проверить. Ты побудешь в миру, увидишь ту жизнь. Ты в Дрогичине жила и училась, из дому уходила в училище – это одно дело. А сейчас ты будешь жить в общежитии, окунешься в это общество и будешь сравнивать, чтобы потом у тебя не возникло вопросов или каких-то сожалений по поводу раннего ухода в монастырь». Она закончила техникум, и как она сейчас благодарна! Поэтому я не тороплюсь. У нас есть форма трудниц, в которую мы одеваем в первый год монастырской жизни. Потом подрясник – до трех лет. Я не тороплюсь одевать. В рясофор – не раньше шести лет. В мантию я склонна постригать не раньше 35-ти лет. У нас нет примера опытных монахинь, проведших всю жизнь в монастыре. Когда я пришла в Жировицы, у нас почти все сестры были пожилого возраста, но с юности посвятившие себя монашеству. Мы смотрели на них, как на Ангелов! Их жизнь была для нас реальным примером. А когда мы переехали в Полоцк, пришли в монастырь женщины пожилого возраста, которые провели жизнь в миру. Их быстро постригли в монашество. Мы смотрели на первых, смотрели на вторых – и разница была огромная! Как два разных полюса. К сожалению, в нашем монастыре еще не выросли сестры, которые могли бы быть примером настоящей монахини для молодых.

    – С какого возраста и до какого Вы принимаете в монастырь? Нижний и верхний возрастной ценз?

    – Нижний – после школы. Вот девочка пришла после школы. Я говорю: «Все прекрасно, хорошее намерение и настроение, но давай мы с тобой поучимся». Она сейчас живет в монастыре и учится в медицинском училище. Я склонна к тому, чтобы до монастыря получить какое-то светское образование. Плюс духовное образование. На данный момент у меня три сестры учатся в Слониме, и одна поступила в Жировицы. Думаю, что со временем направлю туда еще несколько человек. Всех сразу я не могу послать, потому что это монастырь, у сестер большая занятость на послушаниях. Все одновременно не могут быть на сессии.

    – А какой самый старший возраст при приеме в монастырь?

    – На данный момент мы приняли в 60 лет, но скорее как исключение. А вообще где-то до 40 лет. Ведь даже 35 – это возраст. Это уже сложившийся человек со своим мировоззрением, привычками.

    – В скиту сестры живут по одной в келье, а здесь, в монастыре, по две, по три?

    – Раньше так было. Но потом мы переделали кельи. Получились двухместные и одноместные. Новоначальные живут по две, кто постарше – по одной.

    – Распорядок дня в скиту и в монастыре одинаков?

    – Одинаков. В 7 часов полунощница, утренние молитвы, трехканонник и акафист Спасителю. Вечером – малое повечерие с рядовым каноном и акафистом Божией Матери. Раньше мы делали правило в 6 часов, но поскольку мы читаем Неусыпаемую Псалтирь, было тяжеловато. Сестер немного, поэтому получалось, что одни и те же и псалтирь ночью читают, и на правило нужно идти. А еще целый день послушания, службы. И мы все-таки перенесли на 7 часов. Собрались с сестрами, посоветовались: в чем смысл, когда ты не понимаешь, что читают, не участвуешь в правиле ни умом, ни сердцем? Мое мнение, что общий распорядок дня в монастыре должен быть посильным для всех, даже физически слабых сестер. А более крепкие могут взять на себя келейный подвиг, конечно, по благословению. Многие сестры встают намного раньше общего правила и выполняют свое келейное.

    – В какие дни совершаются службы?

    – Вторник, пятница, суббота, воскресенье – вечером. Литургия – среда, суббота и воскресенье. Все вечерние богослужения – в 16 часов. Когда вечером службы нет, сестры посвободнее. После ужина идут в кельи помолиться. В 20:00 – правило в храме. В скиту мы сделали повечерие пораньше, в 19 часов, чтобы вечернее время посвятить келейному пребыванию. Наряду с церковной я придаю большое значение келейной молитве. В монашестве главное – молитва. Молитва за обитель, за своих родных и близких, за весь мир. Бог да душа – вот монах. Келейная молитва очень помогает единению с Богом. Когда монастыри только восстанавливались, на первом месте был, конечно, физический труд. Труд до изнеможения. Это было оправдано необходимостью. И Господь тогда давал особую благодать. Сейчас, когда все обустроено, физический труд должен быть умеренным, чтобы хватало сил на духовное делание.

    – Какое келейное правило у сестер? Вы назначаете правило?

    – Да. Новоначальным – по сотенке, чтобы привыкали. Для инокинь – трехсотница. Для монахинь – пятисотница. Для послушниц – смотрю индивидуально. Есть послушницы, которые и по пять сотен выполняют. Если человек к этому стремится, тянется, почему бы и нет? Есть сестры, которые стремятся к Иисусовой молитве, и я их не ограничиваю, но стараюсь контролировать.

    – Монастырь открыт постоянно? Люди всегда могут посетить храм?

    – Да, летний храм. В верхний храм, который в корпусе, вход открыт только во время службы.

    – Владыка Иоанн бывает в Вашем монастыре, служит?

    – Достаточно часто. На Рождественских днях бывает. В Великом посту, на Пасхальной седмице, на праздник Белорусских святых, на Престольный праздник. В скит приезжает на Смоленскую. Владыка нас очень утешает тем, что всегда говорит хорошие слова и на постригах, и на службах, и за трапезой.

    – Постриги в Вашем монастыре совершает владыка?

    – Да. Совершает постриги и нарекает имена владыка Иоанн. Называет в честь белорусских святых. Мать Валентина – в честь Валентины блаженной. Мать Иулиания – в честь праведной Иулиании Ольшанской. Манефа – в честь преподобной Манефы Гомельской. Мать Евпраксия, мать Харитина – тоже в честь белорусских святых. Постриги проходят очень чинно, спокойно, молитвенно, без напряжения. Заметно, с каким благоговением владыка облачает в монашескую одежду. По-отечески поправит апостольник, клобук. Очень точно подбирает каждой сестре имя, которое отражает ее характер, ее особенности. Господь ему так открывает. И после пострига подойдет, благословит, наставит с большой любовью. Стоит отметить, что владыка Иоанн помнит всех своих пострижениц, к каждой обращается по имени. У благочинной всегда спросит, как дела, как справляется с послушанием, понимая, насколько сложно на этой должности. Владыка часто напоминает нам: «Сестры, монашество – это тяжелый, но и спасительный путь».

    – Какие послушания есть в Вашем монастыре?

    – Церковь, ризница, пошивные. Выпечка просфор, хлеба. Огород, трапезная, кухня. Клиросное послушание. Стараемся певчих не ставить на огород, на кухню. Кухня – это вообще противопоказание для певчих, так как пары сильно влияют на связки. Это полоцкая традиция, чтобы клиросные были на более легких послушаниях. В скиту есть иконописная мастерская, подсобное хозяйство.

    – Послушания назначаются благочинной?

    – Основные – мы вместе. А текущие – благочинная. Она приходит ко мне на согласование. Если мы ставим сестру на какое-то ответственное послушание, мы вместе решаем. А текущие работы она сама распределяет.

    – На службах имеют возможность присутствовать все сестры?

    – Да. Если что-то срочное бывает, тогда нет. Сейчас мы сделали озвучку, поэтому даже сестра на дежурке все слышит. На кухню тоже выведена колонка.

    – Есть ли у вас духовный собор?

    – Духовный собор у нас собирается только с владыкой Иоанном. Когда есть серьезные вопросы, я ему об этом говорю. Владыка назначает день, и мы собираемся в епархии. Все протоколируется. Один экземпляр у владыки, второй у нас.

    – Социальная деятельность ведется?

    – Как таковой нет. К монастырю приписана часовня в Доме ветеранов, но этим больше занимается монастырский священник иеромонах Герман. Два раза в год, на Пасху и Рождество, мы ездим туда с концертом и подарками. А так отец Герман занимается. Служит молебны, совершает требы, наставляет. Он у нас очень хороший. Всех, до последней послушницы и трудницы, называет на «Вы». Он был келейником архиепископа Константина (Хомича), досматривал его. Владыка Софроний предлагал отцу Герману в Афанасьевский монастырь, но он не захотел. А пришел владыка Иоанн и назначил его сюда. Это милость Божия для нас.

    – Как осуществляется духовное руководство монастырем?

    – Наместник Хмелевского монастыря архимандрит Серафим как духовник посещает наш монастырь раз в месяц. И раз в месяц – скит. С ним решаются вопросы, касающиеся духовной жизни: какие-то искушения, брани, взаимоотношения между сестрами и игуменией. Хотя многие сестры приходят и ко мне с этими же проблемами. Я стараюсь расположить их к себе, чтобы они не боялись открывать мне свои смущения относительно меня. Я никогда не наказываю и не ругаю за это сестер. Потихоньку мы такие вопросы разбираем, я стараюсь им объяснить, в чем суть проблемы, откуда начинается, что могло быть основанием искушения и как из него выходить. Общих бесед у нас бывает мало ввиду большой загрузки и разделенности обители. Но у нас проходят частные беседы. Любая сестра может прийти ко мне, и я стараюсь уделить ей времени столько, сколько надо.

    – У сестер существует определенная внутренняя свобода в выборе духовного руководства?

    – Да, конечно. Если у человека нет доверия ко мне, как я могу заставить его к себе ходить? Я не могу этого сделать. Хочешь – иди к отцу Серафиму, хочешь – к отцу Герману. Я позволяю иметь сестрам в этом плане свободу выбора.

    – А если у сестры, пришедшей в монастырь, есть свой духовник, возможно ли общение с ним?

    – У нас на это нет запретов. Я отпускаю сестер, если есть необходимость, съездить к духовнику или позвонить по телефону и поговорить. У меня тоже до монастыря был духовник в Троице-Сергиевой Лавре, отец Наум. За время учебы в семинарии я привязалась к нему, поэтому, когда пришла в Жировицы, не сразу приспособилась к отцу Иоанну (Маслову), монастырскому духовнику. В некоторых моментах мне было очень сложно, потому что они с отцом Наумом были разные. И даже когда мы переехали в Полоцк, я еще несколько лет ездила к отцу Науму за советами. Нужно время. Нельзя резко разорвать эту связь и нанести человеку внутренние раны, которые я не в состоянии буду исцелить. У нас, в основном, духовники монашествующие, например, в Почаевской Лавре. У одной сестры духовник семейный, она выросла при нем. Как я могу ей запретить к нему обращаться? Тем более, я батюшку сама хорошо знаю, мы с ним тоже общаемся. Я знаю его духовное устроение, зачем мне запрещать? Я считаю, что это мои помощники в духовном руководстве сестрами. Не должно быть эгоистического отношения со стороны игумении.

    – Матушка, если к Вам приходит сестра в состоянии смущения, искушения, что Вы делаете в таких случаях?

    – Смотря кто, какая ситуация. Кого-то сразу отправляю в затвор на сутки молиться.

    – Один из методов – это отправить сестру в келью в состоянии искушения и дать успокоиться?

    – Да, это важно – успокоится, отдохнуть, побыть одной, помолиться. Я всегда акцентирую внимание на то, как обстоят дела с келейным правилом. У нас есть сестра, которая всегда мне отчитывается, выполнила ли она правило или нет, потому что у нее проблемы с самоконтролем. Человек не может себя организовать, ей очень сложно. Она каждый день приходила ко мне и говорила, выполнила ли она правило или нет. Прошло, наверное, полгода, и я ей говорю: «Ну что? Настроилась?» Она: «Да. Я все успеваю. Раньше у меня все было кувырком, а сейчас я успеваю, и у меня все получается». Я говорю: «Вот видишь. Это потому, что ты молишься. Ты собранная, и у тебя все в порядке. У тебя все хорошо. И с послушаниями у тебя будет все хорошо. Когда ты весь суматошный, когда у тебя в мозгах все веером, так и с послушаниями у тебя также будет. Ну что, будешь уже самостоятельной?» «Нет, матушка. Можно я буду приходить?» И она до сих пор, вот уже второй год, приходит отчитываться, выполнила она правило или нет.

    – Если Вы видите, что с сестрой происходит что-то не так, Вы сами пытаетесь сделать первый шаг или ждете, пока сестра подойдет?

    – Нет. Если я вижу, что что-то совсем тяжелое, я первая подхожу, вопросик задам, иногда шуткой, иногда невзначай. Бывает, благочинная подходит и говорит: «Матушка, обратите внимание на такую-то сестру. У нее есть проблемы». И я приглашаю сестру на беседу.

    – При приеме в монастырь на что Вы обращаете особое внимание? Бывает так, что человек хочет в монастырь, но Вы видите, что он не сможет?

    – Я позволяю пожить, и тот, кто не может, быстро уходит. Таких случаев было много.

    – А где они живут?

    – В гостинице. С сестрами мы сразу не селим. С сестрами мы селим тогда, когда человек уже поживет, присмотрится, решит остаться и получит благословение архиерея. Я обычно в один из приездов владыки подвожу к нему кандидатов и говорю: «Владыка, вот эта сестра хочет испытать себя в монашеской жизни. Благословите принять ее в трудницы». Одеваем в черную одежду. И тогда заселяем. Но как минимум полгода человек живет в гостинице. Он присматривается, и мы присматриваемся.

    – Игумен, игумения – это тоже люди. Послушники, послушницы, инокини, особенно современная молодежь порой очень требовательна. Да и есть такое выражение: плащ начальника очень широкий на своих плечах и очень узкий на чужих. И бывает ведь, что высказывают вещи очень болезненные. Как в таких случаях внутренне это пережить и не охладеть к этой сестре?

    – Я просто помню себя. У меня характер в молодости был не самый лучший. Вспоминаю мать Марфу, нашу благочинную в Полоцке. Я ей очень благодарна. Она была строгая, требовательная, лишних слов не говорила. А я была себе на уме и достаточно себя ценила. А меня иногда не ценили. Помню, с каким терпением она относилась к моим капризам. Однажды я пришла в келью обиженная, плачу, отвернулась к стене, лежу. Заходит мать Марфа. Подошла ко мне и говорит: «Ну, ничего, ничего, и поплакать надо. Потихонечку все образуется. Но ты должна понять такую вещь, что может пройти время, и Господь тебя поставит на какое-нибудь ответственное послушание, и тогда ты поймешь, как бывает начальствующим тяжело с непокорными сестрами». Мне стало так стыдно! Я это запомнила на всю жизнь. Я очень ей благодарна! Всегда, когда приезжаю в Полоцк, захожу к ней. Матушка игумения Евфросиния (Максимчук) была очень добрая и мягкая. Она своим благостным видом всегда разбивала твои нестроения. Увидишь ее умиленное, тихое и мирное лицо и понимаешь, что то, с чем к ней шел – пустяки. Бывало, заходишь – а она всегда сидела за Псалтирью – и не хочешь уходить. Можно было просто молча возле нее посидеть. Я благодарна Господу, что Он удостоил меня знать этих стариц: матушку игумению Евфросинию, схимонахиню Серафиму, схимонахиню Синклитикию, монахиню Февронию, монахиню Елевферию… Они были очень строгими, но в этой строгости проявлялось их духовное благородство. Сейчас у нас этого нет. Нам до этого надо дорасти. Бывало, заходишь к матушке – два-три слова, и тебе этого достаточно. Поэтому когда ко мне приходит сестра с какими-то претензиями, я сразу вспоминаю себя и говорю себе: «Тебя терпели, и ты потерпи». Где-то нужно смолчать, выслушать человека, сказать мягко. А бывает так, что человеку просто нужно выговориться и уйти, и этого будет для него достаточно. А выслушать он сможет только потом. Нужно смотреть индивидуально. Своих сестер я уже знаю, поэтому знаю, как с ними нужно себя вести. К каждой нужно найти подход.

    – Какие наставления матушки Евфросинии Вам больше всего запомнились?

    – Когда было принято окончательное решение о моем назначении на настоятельство, я пришла к матушке Евфросинии, и она дала мне совет, который я запомнила на всю жизнь и которому стараюсь следовать до сих пор. Она сказала: «Запомни: монастырь – это Божья овчарня, и какую овцу Господь туда привел – это Его дело. Твое же дело – быть привратником на вратах овчарни, зорко следить, чтобы волки не расхитили стадо. И даже если кто-то ведет себя недостойно, ты не имеешь права ее выгонять. Если какая-то сестра сеет соблазн, Господь Сам знает, как ее удалить. А ты не выгоняй, потому что в вечности Господь спросит: «А где эта душа, которую я тебе поручил?» И что ты ответишь? Что у тебя не хватило терпения понести ее немощь? Если какая-то сестра не может смириться, положи ей первая поклончик. Корона с тебя не упадет. Ты должна назидать сестер личным примером смирения, терпения, кротости, послушания. Покрывай все любовью. Строгость хорошо, но любовь выше».

    – Матушка, Вы пришли в монастырь в 1988 году. Насколько отличаются современные девушки, ищущие монашеской жизни, от той молодежи, к которой принадлежало Ваше поколение?

    – Мы были более сильные. Мы выросли в советское время, во время запретов. Мы были более стойкие. Чтобы пойти в монастырь, нужно было преодолеть много препятствий. Это давалось большим трудом. Даже поступить в духовное учебное заведение было непросто, особенно для дочери священника. Когда узнали, что я подала документы на регентское отделение семинарии в Петербурге, меня сначала отговаривали, потом лишили прописки. Председатель сельсовета сказал: «Вон! Чтобы духа твоего здесь не было! Ты опозорила нашу школу и нашу деревню». Поэтому, уезжая из дома поступать, я знала, что вернуться назад у меня нет возможности. Конечно, я надеялась, что поступлю, потому что была хорошо подготовлена, но не прошла по конкурсу, хотя девочки с худшими оценками поступили. Просто пришла команда меня не брать. Что было делать? Но я положилась на волю Божию, и Господь все устроил самым лучшим образом. То есть мне приходилось стойко идти в том направлении, которое я выбрала. Теперь люди приходят, уже избалованные свободой, условиями. Ведь у нас раньше и условий таких не было. Когда мы пришли в Жировицы, одну неделю была братская баня, вторую неделю – сестринская. А когда в Полоцк приехали, один тазик был на всех. Туалет – за теплицами. Стирали вручную. А теперь все другое. Поэтому они более нежные, более уязвимые. Трудности человека закаляют.

    – К Вам приходит много мирских людей. Если у них есть к Вам вопросы, Вы с ними общаетесь?

    – Если настаивают, я общаюсь. Но, в основном, стараюсь к батюшке отправлять. Особенно, если это касается семейных проблем. У нас отец Сергий прекрасный батюшка, семейный. Он очень добрый. Я считаю, что мирские люди должны обращаться к белому священству. Батюшки имеют свои семьи, поэтому лучше понимают семейные проблемы. А я живу с молодости в монастыре. Что я могу знать о семейной жизни и ее проблемах?

    – Благодарим Вас, дорогая Матушка, за такую содержательную беседу!

    Беседовала инокиня Александра (Купаленко)

    Источник: monasterium.by

    • 12 Сен 2017 19:00
    • от monves
  2. «Мы видели небожителей». Один день из жизни иер...

    Помощник наместника, старший диакон, заведующий монастырским производством – в условиях многозадачности послушаний день иеродиакона Амвросия (Черничука) складывается непредсказуемо. Застать его на одном месте практически невозможно. Самому отцу Амвросию к столь активной жизни не привыкать: бывши келейником старца Иеронима, он постоянно был в гуще событий и людской толпы, которая дневала и ночевала у кельи санаксарского подвижника.


    Поминай последняя твоя


    Осмотрев санаксарский мини-завод по производству угля и ладана, по которому нас с утра провели наместник с отцом Амвросием, делаем небольшой перерыв. В трапезной монастырской гостиницы отцы потчуют нас монастырскими батонами, абрикосовым и малиновым вареньем с горячим чаем, гренками, сыром и прочими приятностями.

    На стенах гостиничной трапезной – галерея портретов усопших – тех, кто жил в Санаксаре, был каким-то образом связан с монастырем, служил здесь, а также фотографии почивших близких и друзей братии. О мире ином напоминает и образ преподобного Феодора Санаксарского «в красном углу» с надписью «Помни час смертный».

    – Над вами висит портрет моего деда, отца Петра, – замечает отец Амвросий. – Он меня сформировал как человека.

    – Санаксар ассоциируется с Пасхой: красные тона в архитектуре, пасхальные детали на колокольне, в храмах, на могильных крестах.

    – Это «напоминалки». Наша задача и главное условие жизни в монастыре – созидание чистоты сердечной. А это и есть Пасха. Надо чаще напоминать себе, что Христос воскрес. Воскресение – смысл нашей жизни, и мы к этому стремимся.

    – На иконах преподобный Феодор изображен со свитком в руке, где прописана одна из монашеских добродетелей: «Помни час смертный». Почему именно эта надпись?

    – Еще одно напоминание о Воскресении. Но к образу старца Феодора, как отца для братии, больше подходят другие слова: «Болезную о вас, чадца моя, пока не вообразится в вас Христос». В этом был смысл его жизни как игумена обители. Раньше преподобного на иконах изображали очень суровым, а потом мы нашли в музее его портрет, где у него кроткий и смиренный взгляд. Это показывает глубину его духовной жизни, во взгляде преподобного – целый мир. Необычный был человек. И еще: при жизни он не закручивал себе так усы, какими они изображаются на некоторых его иконах, – смирения ради.

    Отец Иннокентий:

    – Мощи преподобного Феодора раньше были в склепе. В 1904 году братия их подняли, открыли, старец был абсолютно нетленным. Братия его переоблачили и опустили обратно в склеп. Прошло около ста лет. Мощи обрели и прославили преподобного.

    – В Санаксаре строгий устав?

    – Саровский. Но до такой жизни, какая была раньше, когда говорили: «Кто суров – тому в Саров», мы не дотягиваем.

    Около полудня наши собеседники ненадолго нас покидают: в 12:00 братская трапеза. После обеда следуем за отцом Амвросием на другие послушания, где он должен проверить рабочий процесс.

    Автоскит отца Амвросия


    В силу послушаний отцу Амвросию приходится много ездить. Помощник в этом – большой черный автомобиль. Тот самый, в котором вместе с наместником и братией в 2016 году они перевозили мощи праведного воина Феодора Ушакова в автомобильном крестном ходе по городам России. На приборной панели – длинные черные и рубиновые четки. В магнитоле – диск с церковными песнопениями. На внешних боковых окнах – плакат с изображением Санаксара и иконы святого адмирала.

    – Братия называют автомобиль «амвросиевский автоскит». По послушанию я провожу много времени за рулем. Но основное послушание – контролировать монастырское производство и кричать на трудников (смеется). Возраст уже, ленимся, приспосабливаемся к жизни. Труженики у нас на производстве. Но кто-то должен заниматься и бытовыми вопросами. В монастырь всегда что-то надо закупить: сахар, масло, муку, те же мусорные пакеты. И чтобы продать монастырскую продукцию, сначала необходимо многое приобрести: сырье, тару. Недавно отвезли 200 килограммов ладана и 200 коробов угля для Дальнего Востока. На вырученные средства мы закупаем угольное сырье, смолу и ароматы для ладана.

    Раньше монахи корзины плели. После поста инок взвалит на себя свое рукоделие и идет продавать, что-то приобретет, часть оставит на нищих, на остальное закупит продукты – и опят трудится и молится. Это послушание. Господь за послушание и радость дает, мир, и утешает, и покрывает наши немощи. А вообще, самое главное послушание – это жить в монастыре. Монашество – это каждодневное мученичество: монах делает не то, что хочет, а то, что надо. Тогда он на верном пути. А если монах делает то, что хочет делать, – это не совсем полезно.

    – Отец Амвросий, поездки сильно утомляют в плане духовном? Когда часто вдали от братии, монастыря.

    – Да всякое бывает. За послушание Господь и силы даст, и ободрит, и укрепит.

    Кирзовые сапоги, кушаки и топор


    – Вы упомянули, что до монастыря жили на Дальнем Востоке, в Иркутске, как и отец-наместник. Расскажите немного о себе. Как вы пришли к монашеству? Почему именно Санаксар?

    – Родился я в Приднестровье. Учился в педагогическом институте. Спортом занимался. В армии служил в Амурской области, в Сковородино, в войсках ПВО. У нас в семье очень набожные люди по папиной линии. В Церковь я пришел в 24 года. В государственном музее Иркутска находится подлинник картины Василия Поленова «Христос и грешница» («Кто без греха?»). Эта картина оказала на меня большое влияние, я захотел прочитать все Евангелие.

    Первой книгой, которую я прочитал о монашестве, была «Жизнь пустынных отцов» пресвитера Руфина. Я тогда решил: про какой монастырь первым узнаю, туда и пойду. Через восемь месяцев один священник рассказал, что был в Дивееве, а оттуда в трех часах езды есть Санаксарский монастырь, где похоронен праведный воин Феодор Ушаков и где живет старец Иероним.

    Я приехал в Санаксар в 1995 году, мне было 27 лет. Сначала меня не брали. Спросили: «Кто тебя в Санаксар отправил?» Дело в том, что в Иркутске у раки с мощами святителя Иннокентия Иркутского я часто молитвенно обращался к нему, получал помощь. И возьми да скажи: «Владыка Иннокентий отправил». «Три дня – и домой езжай! Болящий!» Я – в слезы… Я приехал в монастырь на Прощеное воскресенье, братия шли со службы гуськом, вокруг грязища, а я на колени перед всеми встаю, прошу благословения. Руки сложил, как положено, братия мимо проходят, все смиренные, не благословляют. И тут из храма вышел старец Иероним, посмотрел на меня, прищурился, перекрестил...

    Через два дня я засобирался домой, подошел ко мне эконом монастыря, спросил, что умею делать. Тут уж я не сплоховал, начал перечислять: и маляр, и плотник, и столяр, и штукатур. В итоге меня отправили менять полы в монастырском здании.

    Раньше в монастырь со своим добром ходили, целый год собирались. Послушник должен был привезти с собой кожаные сапоги или материал для сапог, подошвы и прочее. В монастырь меня дед собирал. В итоге я приехал в Санаксар подготовленный: со старинным чемоданчиком с маленьким иконостасом и книгами внутри и большим рюкзаком, где были кирзовые сапоги, фуфайка, кушаки, ножовка, топор, рубанок.

    Самое высокое


    – Отец Амвросий, как получилось, что вы стали келейником старца Иеронима?

    – Ну, какой я келейник! Другого не нашлось, чтоб отгонял людей от старца (улыбается). Мы ему из-за этого и стали помогать – народу очень много шло к нему. Келья старца была в братском корпусе. Братия, бывало, и роптали, когда к батюшке народ ночью шел. Отец Иероним был настолько любвеобильным, смиренным, жертвенным – он не мог никому отказать. Люди ждали своей очереди к старцу прямо в братском корпусе, некоторые плакали. Братия просили их разойтись, дать батюшке отдохнуть, но все было бесполезно. Мы заходили к нему проверить, спит ли он. Помню, батюшка лежал на кровати, один глаз у него открыт, другой спит. Ночь, а народ все сидит и сидит. Люди были «голодными» (духовно), всем нужна была «пища».

    Мы тоже приехали в монастырь «голодными» в 1990-е годы. В книгах все понятно написано, а вы покажите нам это на практике. Покажите простоту, любовь, терпение. Обыкновенность покажите. Как апостолы ходили за Спасителем. Много ли они понимали? Они все видели, слышали, но прозрели, только когда благодать Господь дал.

    Старцы наши были любвеобильными, они не стремились быть учителями, никогда нас не учили, не укоряли. Но они были учителями своей жизнью: мы смотрели на них и подражали. Внучок к бабушке с дедушкой когда приезжает, его не ругают, а ласкают. Так и старцы – они нас просто любили. Были нам и мамой, и папой, и дедушкой, и бабушкой в одном лице. Во-первых, они жили в определенную эпоху, во-вторых, у них была внутренняя чистота и огромная ревность по Богу, которую они возжигали в себе и нудили-нудили-нудили… Они были великими тружениками на ниве Христовой. Это очень сильные люди. Планку, конечно, наши старцы задали высочайшую для нас. Мы видели небожителей…

    – Каким вам запомнился отец Иероним?

    – Батюшка – это все самое высокое, что только можно представить и что человек может себе пожелать, живя на земле. Это живая книга. Отец Иероним был человеком любви и необыкновенной жертвенности. Если он при приеме с кем-то обошелся в спешке или что-то не договорил, и человек ушел не утешенным, я по его просьбе бежал в гостиницу, находил этого человека (даже ночью), вел его к батюшке, и тот продолжал общение. Представляете, какая щепетильность! Он учил, что совесть должна быть чиста по отношению к Богу, к ближним и вещам. Так он жил. А все его дары (прозорливость, исцеления) – это Божественное, он считал, что не имеет к этому отношения.

    Для кого-то старец Иероним – чудотворец, для других – целитель, для третьих – очаг, у которого можно погреться. Но прежде всего он был духовником, духовным лицом. Мы не могли его вместить по своей немощи, мы в то время только воцерковлялись, мы же не монахами сюда пришли, и старец нас «кормил молоком».

    Батюшка до последнего ночью вставал на молитву, делал поклоны. А как работать любил! За дверьми его кельи стояла коса. Когда появлялась свободная минутка, батюшка выбегал косить. А летом в Мордовии жара невыносимая. К слову, он с 60 лет не потел. Моя крестная Анна, благочестивая вдова, в Санаксаре стирала облачения и однажды заметила: «У батюшки одежда молоком пахнет, младенцем». Хотя он никакой пищей не пренебрегал, только чеснок не любил. По апокрифу, где Христу в Гефсиманском саду поклонились все растения, кроме чеснока и осины.

    Удивительна история его прихода в монашество – по огромной любви к Богу, что сейчас редкость. Это беспрецедентный случай для нашего времени: их с супругой постригали вместе, обоих в одночасье. В Иоанно-Богословском храме Саранска. Это была необыкновенная, любвеобильная семья. И они ушли друг от друга к Богу. Отец Иероним матушку боготворил: красавица с Украины, он привез ее с целины, где был в армии. У них было 13 внуков. Матушка ушла в Свято-Троицкий монастырь в Наровчате к игумении Евстолии – удивительное место, сестричество там было необыкновенное, дух невероятный. Съездите туда обязательно. А батюшка ушел на приход в Колопино. В 1991 году его назначили духовником в Санаксар. «Да как же я, неграмотный, – говорил он, – всю жизнь около матушки, мирской человек, что я могу монахам сказать, как помочь?» Но Господь открыл ему, он видел сердца людей как на ладони. Не поступки, не дела видел батюшка, а то, что руководит человеком в поступках, видел суть человека. Он имел дар разумения добра и зла. Выше этого ничего быть не может. Вот такие бывают люди – сердцеведцы.

    Когда у старца было много людей, он рассказывал истории, в которых каждый из собравшихся узнавал себя и получал ответ на свой вопрос. Батюшка голову поднимет, поправит епитрахиль, улыбнется: «Вот такой пирог сегодня мы с вами съели». Вот старчество, вот святость! Поэтому Русь всегда была святой. Как бы мы ни падали, как бы ни унывали, ни скорбели – Господь через таких людей подает утешение, ободряет, укрепляет в вере – и все это с любовью. Так было во все времена.

    В последние два месяца жизни отец Иероним не мог спать из-за болей, однако отказывался от обезболивающих. До слез бывало жалко его. Шли пасхальные дни. Народ писал батюшке записки на чем придется – на клочке бумаги, открытке. Я собирал эти записки и передавал батюшке. Однажды кто-то к записке степлером прикрепил… три ампулы с морфием. Люди сострадали старцу. Можно сказать, страдали вместе с ним. Батюшка не принимал лекарственные препараты, потому что пекся о чистоте разума, чтобы в разуме находиться. Иначе он потерял бы связь с Богом, молитву. Такие люди боялись даже на секунду от Господа отлучиться. А наркотики, алкоголь – это все, разум сразу теряется, человек добровольно нарушает связь с Богом. Старцу было 68 лет, а он вскакивал ночью, заходил ко мне: «Помыслы покоя не дают!» Святые терпели, желая умереть не в забытьи, а в молитве, в свободной воле, в произволении. Они держались за Бога.

    Батюшка говорил: «Пока на проскомидии людей поминаю, ничего не болит». Приходил со службы, переступал порог кельи – боль сразу возвращалась, ни сидеть не мог, ни лежать. Метастазы у него были по 15 сантиметров, рак поразил позвоночник, печень…

    Однажды он мне сказал: «Будем с тобой есть из одной тарелки». Я все ждал, когда же это произойдет (улыбается).

    – Поели в итоге?

    – Да, из одной банки. Ставили две табуретки, перекидку между ними сооружали, батюшка на диванчике, я на стульчике, и две банки между нами: с медом и грибами. По очереди ели из банок ложкой. Все было так просто и настолько велико…

    Главное – братство


    Отец Амвросий садится за руль своего «автоскита», мы устраиваемся на пассажирском сиденье позади него. Едем на сероводородный источник вблизи монастыря.

    – Рядом с обителью есть заповедник. К нам приходят лисы, лоси, олени, кабаны, волки. Совы есть. Ежи вместе с кошками из одной миски едят. А где ежи, там и змеи (ужи в основном). Во время наводнения гадюки приплывали. Но на человека никто первым не нападет. Однажды у нас неделю жил лисенок. В тот год выпало много снега, лисенок прятал в сугробах еду, которой угощали его братия, и когда снег потом вывозили вместе с запасами – катастрофа получилась для лисенка.

    В окрестностях Санаксара много источников. Самый большой – в деревне Алексеевке. Это самое высокое место в округе, поэтому братия называют этот источник «верхним». Отсюда несколько раз в день они набирают воду в бочку из-под кваса и привозят ее в обитель трактором. На территории монастыря установлены резервуары, куда потом насосами закачивается вода из бочки. Пищу братия готовят только на этой воде. Мечтают провести водовод из Алексеевки в Санаксар.

    Сероводородный источник находится в лесу. Деревья здесь такие высокие, что едва видно небо. На источнике братия установили деревянную купель с «красным углом» и скамейки, на которых можно посидеть в тишине, подышать лесным воздухом.

    – Когда мы приводили источник в порядок, долго не могли понять, откуда в нем белый налет и почему не вымывается запах серы. Оказалось, это сероводород. Так был обнаружен уникальный источник, который лечит суставы. В регионе такой воды больше нигде нет.

    – Отец Амвросий, для вас время в монастыре быстро идет?

    – Летит. Снаружи этого ничего не видно, это внутренняя жизнь.

    – Что для вас монастырь?

    – Люди. Братство, сила которого – в единстве. Братию сплачивают молитва и общие послушания. Например, надо что-то разгрузить. Братья дружно несут мешки с картошкой или луком, наместник вместе с ними, все помогают друг другу. В этом состоит братство. Трудники обязательно должны жить братским уставом: служба, исповедь, причастие и физический труд. Раз в неделю у нас все стараются причащаться, иные братья чаще – по два-три раза.

    Бог выдергивает Своих из мира


    Вечером отец Амвросий готовился к поездке в Ростов-на-Дону (от Санаксара – 1100 километров), чистил веником «автоскит», заполненный баками с водой.

    – Загрузили с братией тонну воды ростовчанам: местным жителям, многодетным семьям. В Задонск заеду по пути, переночую там. Бог даст, послужу с отцами, потом дальше поеду. Если вам со мной поехать, то получится не «Один день», а «Неделя из жизни» (улыбается).

    Перед отъездом отвезу мусор, потом в Темников за лекарством для одной бабушки надо съездить, в пекарню заеду, потом проверю, как кресты трудники красят. Мы делаем чугунные кресты (Голгофу) для почившей братии, будем менять старые деревянные кресты на могилах. Вес каждого чугунного креста 250 килограммов: чтобы стояли до Второго Пришествия. Форма креста относится к XV-XVI вв. Это каноничный крест с интересными пропорциями, обтекаемой формы, ничего лишнего. На всех чугунных крестах красные буквы «ХВ». Тем более погост у нас воскресенский, с храмом в честь Воскресения Христова. Храм этот старинный, крышу и купол мы отремонтировали с Божьей помощью. В 2005 году рядом с храмом благодарные духовные чада возвели часовню над могилой батюшки Иеронима.

    Первый чугунный крест мы поставили на могиле иеромонаха Филарета (Былинина), у Рождество-Богородичного храма. Он был талантливым архитектором, потом принял монашество, стал настоятелем Санаксара. Уникальная архитектура нашего монастыря – во многом заслуга Былинина.

    – Отец Амвросий, на примере молодых трудников, послушников, которые приходят сегодня в Санаксар, вы ощущаете, что современная молодежь другая?

    – Время на всех накладывает свой отпечаток. Мы люди своей эпохи. После нас пришли другие, у них своя закваска. Мы не имеем права их ни осуждать, ни роптать.

    Недавно страна отмечала 70-летие Великой Победы. Я раньше любил пересматривать фильмы «Аты-баты, шли солдаты», «Они сражались за родину». Какие там потрясающие диалоги! Помните, как Шукшин с Бурковым беседовали о высоконравственных вещах? Для меня это была недосягаемая философия. Большая часть молодежи этих вещей не знает. Однако у нас были Чечня и Афганистан, и сегодня молодые ребята также защищают, жертвуют собой ради матерей, ближних своих, ради родины, ради нас с вами. А мы их недопонимаем, нам кажется, что они другие, современные. Нет! Все там есть – в русском характере – и христианство, и патриотизм. Генофонд передается, просто формы разные.

    Когда после гонений на Русскую Церковь священники возвращались из тюрем, для одного из таких во время литургии Херувимскую по три раза пели, пока он на коленях плакал в алтаре: «Моих друзей расстреляли, они мученики, сподобились, а я грешный, не сподобился». Это другая стать, другая эпоха. Нам, сегодняшним, может казаться, что при святых Антонии и Макарии Великих было лучше, но там еще сложнее было: ереси, убийства.

    Однажды я был на исповеди у отца Валериана Кречетова. Батюшка говорил: «Я застал людей, которые в храме стояли и плакали от того, что у них все хорошо». Такое было христианское мировоззрение у людей: если внешне все ладно и нет скорбей – значит, что-то здесь не так, значит, Господь не посещает. А сейчас откройте молитвослов: молитвы на все неприятные случайности. Только бы ничего не терпеть, не прощать, не примиряться. Это наш образ жизни, от нас все идет. Спрос рождает предложение.

    Тем не менее и в наше время молодежь идет в монашество. Господь все равно призывает Своих. Их меньше, но они есть. Бог берет их, как кошка котенка, за шиворот и выдергивает из мира. И человек не знает, почему оказался в монастыре.

    Миряне, люди философского склада часто задают вопрос: почему человек становится монахом? А как это расскажешь? Как объяснишь? Мир свой внутренний, сердце свое как откроешь? Уловил Господь, и все. Одни приходят к Богу по любви, другие – по грехам. Бывает, в монастырь идут от безысходности, приспособленцы. Вот три формы монашества.

    Но по любви все меньше идут. Как это было у старца Иеронима. Ребятишки у него, матушка – любимейшая супруга. «Собираю чемодан и плачу, не могу, – рассказывал, – так сильно Бога люблю, так Господь посетил! Все оставлю: детей, матушку, буду только Богу служить! Собрался, пошел попрощаться с дочерьми, посмотрел на них, заплакал. Так и уснул, не смог уйти». Прошло девять лет, матушка отца Иеронима заболела и дала Богу обет, что если останется жива, скажет супругу, чтобы они оба послужили Господу в монашеском чине. Матушка выздоровела и озвучила старцу Иерониму его же мысли, которые он думал много лет назад.

    Вот так по любви в монастырь приходят. А я пришел по грехам, от голода духовного, от безысходности. Уперся к стенке в миру, и идти больше некуда. Мне так думается. Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) сказал хорошую фразу своим чадам, монахам: «Ну, какие вы монахи, вы просто хорошие ребята». Ребята!..

    Возможно, когда-нибудь Господь сподобит стать настоящим монахом, достойным священнослужителем. Пару раз Бог «погладил» по голове, и забыть этого уже не можешь. Поэтому и держимся за монастырь, ждем, когда в третий раз «погладит» и управит в жизнь вечную. «Погладит» ли, управит? Ожиданием этим и надеждой мы и живем.

    Кристина Полякова

    «Монастырский вестник» № 8 (44)

    Источник: pravoslavie.ru

    • 01 Сен 2017 16:24
    • от monves
  3. Если я держусь молитвы — я на плаву

    Беседа с епископом Лидским и Сморгонским Порфирием (Преднюком), председателем Синодального отдела по делам монастырей и монашеству Белорусской Православной Церкви.

    Владыка, как происходило Ваше становление в монашестве?

    Мое становление как монаха совершалось постепенно. Предшествовал этому осознанный и осмысленный приход к вере. Хотя я и вырос в благочестивой семье, ходил в храм, как и большинство тогда, на Пасху, глубокого понятия о вере у меня не было. Я задумывался о вечности, о смысле жизни. В период, когда я окончил институт, был такой эпизод. Однажды, можно сказать, случайно, хотя случайного ничего не бывает, я прочитал в газете, что Христос приходил на землю, что Он жил на земле, исцелял людей и пострадал на Кресте. И меня как человека, который искал подтверждения, научные факты, особенно впечатлило то, что существуют свидетельства Воскресения. Одно из них — Туринская плащаница. Когда осознаешь, что ты бессмертен, и жизнь земная — только подготовка к настоящей жизни, вечной — это открытие и серьезное потрясение.

    Можно сказать, что осмысленное обретение веры было связано как бы с новым рождением. Я ощущал себя тогда самым счастливым человеком на земле, и это дало мне сильный импульс. Мир казался таким прекрасным! Я поверил в Бога осознанно, начал регулярно ходить в храм, прислуживать в алтаре, читать святоотеческие книги и в тот же год (1998-й) поступил в семинарию в Жировичах. Мне было 28 лет.

    О монашестве я тогда еще не задумывался, но где-то на курсе третьем начал активно читать святителя Игнатия Брянчанинова, на одном дыхании прочитал все пять томов. Тогда я впервые почувствовал, что монашество — это тот путь, по которому я мог бы пойти. К старшим курсам чаша весов все более и более клонилась в сторону монашества, я стал больше читать других отцов. К окончанию семинарии я уже твердо знал, что мой путь — монашество, и поступил послушником в Жировичский монастырь.

    Вы изначально хотели остаться в Жировичах или у Вас были еще какие-то варианты?

    Я принял решение остаться в Жировичском монастыре еще и по той причине, что здесь у меня был духовник — архимандрит Феодосий (Повный), который мне очень помогал. Как у новоначального послушника, у меня были свои внутренние борения, искушения. Батюшка отличался любовью, добротой, прощением, его духовное руководство действовало на душу исцеляюще и вдохновляюще. Для меня, как, наверное, и для каждого, кто встает на этот путь, было важно, чтобы рядом находился такой человек, который бы помогал, поддерживал и укреплял на монашеском пути. Поэтому относительно выбора другой обители вопрос не стоял.

    С какими сомнениями Вы сталкивались в начале монашеского пути?

    Сомневался я и размышлял, смогу или не смогу понести монашеский крест, когда был семинаристом. Когда же принял решение избрать монашеский путь, сомнений больше не возникало. Были трепет, горячее желание стать хорошим монахом.

    Поделитесь воспоминаниями о Вашем монашеском постриге. Очень хочется услышать от Вас вдохновительное слово.

    Постриг — это новое рождение человека, изменение внутреннего содержания. Поэтому и имя другое дается. Конечно, волнение и переживания были, когда духовник предложил принять постриг. Но, живя в монастыре, я старался следовать такой установке: ни на что не напрашиваться и ни от чего не отказываться. После пострига отец Феодосий сказал мне: «Ты был Олегом, а сейчас стал Порфирием. Вся твоя жизнь до пострига перед Богом находится в забвении. Ты сейчас начинаешь жить с новым именем и несешь ответственность перед Богом за свой осознанный выбор, так как никто тебя к этому не принуждал».

    Я осознавал эту ответственность. Помню, после пострига стоял у иконы с крестом и чувствовал духовное обновление, перерождение, внутреннюю силу. Хотя изначально не настраивался, не ждал каких-то состояний. Я ни секунды не сожалению о выбранном пути: люблю монашество и в другом качестве себя не представляю.

    Постриг — это очень волнующее событие. Умилительные песнопения… Братия… Недаром советуют день пострига почаще вспоминать. Особенно полезно перечитывать чин монашеского пострига, то есть то, что мы обещали Богу исполнить. Важно помнить, что монашество — это не только духовная радость, вдохновение, молитвенное настроение, но и состояния тяжелой борьбы, сухости, оставленности, усталости. Это все обязательно имеет место в жизни монаха. И, претерпевая эти трудности, мы делаемся более опытными, смиряемся, что очень важно, и становимся ближе к Богу.

    На пути монаха порой встречаются такие искушения, которые человеку, далекому от этого образа жизни, даже представить себе трудно. Подобные тяжелые состояния попускаются, чтобы ты мог прийти к смирению, осознанию, что без помощи Божией ничего хорошего сделать не можешь. Нам очень важно понять свою духовную нищету.

    Смогли бы Вы немного описать эти состояния?

    Такие состояния многообразны, как много и разных видов искушений. Хотя, наверное, все же есть какая-то схема. Человеку дается благодать, он вдохновлен, но важно, чтобы он помнил, что будут и тяжелые периоды. Смотришь по братии — вначале человек ходит радостный, а потом вдруг поник. Мне кажется, что в монашестве очень важно понимать необходимость подобных периодов оставленности, духовной усталости, важно пережить это с пользой, стараться в это время не оставлять свое келейное правило, стоять в строю, не выбиваться из ритма монастырской жизни. Как бы ни было трудно, для меня индикатором всегда остается личная молитва. Если я держусь молитвы — я на плаву. Если у монаха этого нет, то его разносит во все стороны. Если монах не понимает, что именно молитва — центр его жизни, то он в принципе не понимает, зачем пришел в монастырь. Он тогда легко увлекается чем угодно: каким-то послушанием, садоводством, рыбоводством, чрезмерным общением, и тогда искушения уносят его в сторону от того пути, который должен вести его к цели — духовному совершенству и спасению души.

    То есть очень важно иметь личную связь с Богом?

    Конечно, очень важна наша личная связь с Богом. Очень не люблю слово «вычитывание» относительно келейного правила. Надо стараться так организовать свою жизнь, чтобы было время для личной, живой беседы с Богом, как у Христа с Богом Отцом.

    И еще очень важно, чтобы участие в богослужениях не было механическим, не превращалось в привычку. В период послушнической жизни мне, например, очень не хватало рассудительности. Где-то больше сил и времени уходило на труды, но тем не менее я считаю, что если человек искренне подвизается, стремится, то Господь его выведет на правильный путь.

    Мне очень близки размышления преподобного Паисия Святогорца, когда он призывал в своих поучениях трепетно относиться к новоначальным, предостерегая их от неправильного духовного руководства. Новоначальные склонны все абсолютизировать, видеть во всем какой-то символизм.

    Здесь очень важна личность игумена или игуменьи, которые смотрели бы за братом или сестрой. Старец Паисий сначала был в одном монастыре, потом в другом… Что-то не складывалось… И он надорвал свое здоровье. Поэтому он советует, исходя из своего опыта, следить за своим состоянием, не только душевным, но и телесным.

    Приведу пример. Когда я был иноком, кроме послушания в саду в нагрузку еще дали присматривать за собаками. И со временем я стал понимать, что с собаками уже не справляюсь. Я подошел к благочинному и сказал: «Батюшка, я уже чувствую безразличие к этим собакам». Он говорит: «Безразличие — это плохо, тебя надо освобождать от этого послушания».

    Не нужно бояться говорить, когда есть какие-то проблемы, потому что некоторые скрывают свои состояния, загоняют себя и в результате теряют мир в душе, надрывают здоровье, молитва уходит. Важно, чтобы игумен следил за ситуацией. Конечно, когда монастыри большие, то бывает сложно уследить за всеми, поэтому самим нужно смотреть, чтобы оставалось время на личную, келейную молитву.

    См. также часть вторую >>

    Беседовала инокиня Иоанна (Панкова)

    Фотографии Дарии Чечко

    Источник: obitel-minsk.by

    • 22 Авг 2017 18:59
    • от monves
  4. О самом страшном искушении современного монаха

    30 января Церковь вспоминает основателя отшельнического монашества преподобного Антония Великого. В этой связи мы решили поговорить с митрополитом Антонием (Паканичем) о современном монашестве и путях его развития.

    Известно, что преподобный Антоний совсем удалился из обитаемых мест и 20 лет жил в уединении. Подвижник страдал от голода и жажды, от холода и зноя, от множества искушений в своем уединении. Но самое страшное искушение пустынника, по слову самого Антония, – в сердце: это тоска по миру и волнение помыслов.


    – Владыко, какое самое страшное искушение современного монаха, на Ваш взгляд?

    – С момента грехопадения прародителей, когда в мир вошли похоть плоти, похоть очес и гордость житейская, враг рода человеческого продолжает действовать при помощи именно этих рычагов. Если мы откроем святоотеческое наследие, то увидим, что методы духовной брани подвижников древности остаются актуальными и в наше время. Ведь главная задача дьявола – оторвать человека от Бога. Поэтому самое опасное искушение для каждого христианина во все времена остается неизменным – это потеря живой связи с Господом. Не случайно преподобный Паисий Святогорец говорит, что «монахи – это радисты Матери Церкви, и, следовательно, если они уходят далеко от мира, то и это делают из любви, ибо уходят от “радиопомех” мира, чтобы иметь лучшую связь и больше и лучше помогать миру».

    – Содержанием жизни монахов всегда считалась неустанная молитва, помышление о Боге, подвиг самоотречения и труд. Как изменились задачи и содержание монашеской жизни в сегодняшних реалиях?

    – Монашество – это ответ боголюбивой души на призыв Господа оставить все и следовать за Ним (Мф. 19:16–26). И как сказал замечательный персонаж Достоевского Алеша Карамазов, невозможно вместо «всего» отдать два рубля на пожертвование, а вместо «иди за Мной» ходить лишь к обедне один раз в неделю.

    Монашество по своему замыслу является подражанием образу жизни Господа нашего Иисуса Христа. Евангельский Христос открывается нам как идеал совершенного монаха: Он не женат, свободен от родственных привязанностей, не имеет крыши над головой, странствует, живет в добровольной нищете, постится, проводит ночи в молитве. Монашество – стремление в максимальной степени приблизиться к этому идеалу. А поскольку «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же» (Евр. 13:8), то и содержание монашеской жизни останется неизменным. Как учит святитель Игнатий (Брянчанинов), «монашеская жизнь есть не что иное, как жизнь по Евангельским заповедям, где бы она ни проводилась, – в многолюдстве или в глубочайшей пустыне».

    – По византийской традиции стать монахом мог любой человек, достигший десятилетнего возраста. Для состоявшего в браке на вступление в монашество требовалось согласие второго супруга. Какие условия вступления в монашество сегодня? Кто может стать монахом?

    – В древних монастырях к постригу готовились очень долго. Прежде чем поступить в монастырь, человек находился в статусе послушника и долго размышлял о своем выборе. И только если человек, проведя много лет в монастыре, понимал, что это его путь, его постригали. Таким образом, постриг был не началом его монашеского пути, а неким итогом долголетнего искуса.

    Каждый православный христианин, который почувствовал в себе призвание к монашеской жизни и не имеет в миру семейных обязательств, несомненно, может прийти в монастырь и попробовать свои силы в качестве трудника или послушника. Дальнейший путь укажет Господь.

    Монашество, в отличие от брака, является уделом избранных – избранных не в том смысле, что они лучше других, но в том, что они чувствуют призвание и вкус к одиночеству. Если у человека нет потребности в пребывании в одиночестве, если ему скучно наедине с собой и с Богом, если ему постоянно требуется что-то внешнее для заполнения, если он не любит молитву, не способен раствориться в молитвенной стихии, углубиться в нее, приблизиться через молитву к Богу, – в таком случае он не должен принимать монашество. «Если хочешь, чтобы вечное спасение было твоим главным делом, будь в этом мире как странник и пришелец», – пишет святитель Тихон Задонский.

    – При вступлении в монастырь человек получает новое имя. Почему?

    – Человек, принимая монашеский постриг, умирает для прежней, мирской жизни, и ему в связи с этим дается новое имя, потому что у христианина начинается новая жизнь в духовном смысле.

    – В средние века монастыри были важнейшими очагами культуры, прежде всего они являлись центрами письменности. В те далекие времена на фоне почти поголовной неграмотности монахи отличались образованностью и начитанностью. Объяснялось это тем, что по Уставу монах большую часть свободного времени должен был проводить за чтением религиозных книг. Поэтому и первые библиотеки появились именно при монастырях. Каково место монастырей в современном мире? В чем их ценность для современного общества?

    – Святитель Иоанн Златоуст говорил, что «монастыри – это тихая пристань; они подобны светочам, которые светят людям, приходящим издалека, привлекая всех к своей тишине». Кроме богослужения, жизнь в монастыре включает в себя также общественную, благотворительную, миссионерскую, катехизическую деятельность, реализацию православных информационно-просветительских проектов. В настоящее время почти каждый монастырь имеет церковно-приходскую школу, электронные ресурсы, возможно, типографию. Из истории мы знаем, что даже в смутные периоды, во время голода, эпидемий, бедствий монастыри оставались для многих страждущих спасительными островами спасения. Обители во все времена врачевали и души, и тела, были религиозной, просветительской, социальной и хозяйственной опорой нашего народа. В наше время монастыри остаются центрами духовного просвещения, светильниками православной веры и благочестия, тихой гаванью для многих душ, ищущих Христова утешения.

    – Что самое главное для современного монаха, исходя из Вашего многолетнего опыта?

    – Древние подвижники веры покидали мир не из страха не спастись, а из-за непривлекательности мира. Они шли в пустыни не как в темную и сырую могилу, а как в цветущую и радостную страну духа. Преподобный Диадох Фотикийский еще в V веке так сформулировал общее правило для ухода из мира: «Мы добровольно отказываемся от сладостей этой жизни только тогда, когда вкусим сладости Божией в целостном ощущении полноты». Поэтому самое главное для нас – стяжать и сохранить полноту благодати, в которой открывается человеку удивительный покой сердца и радость о Духе Святом.

    «Истинная жизнь – это Божия благодать. Земная жизнь с ее постоянной текучестью и временностью – это странный синтез жизни и смерти, это полужизнь, – пишет архимандрит Рафаил (Карелин). – Свет, который стяжал монах в своем сердце, преображает весь мир. Он вдыхает в него жизнь, можно даже сказать, что этот свет реанимирует умирающее человечество, он противостоит разрушительной, центробежной силе греха, и если бы не молитвенники за мир, если бы не носители духовного света, то, может быть, мир уже изжил бы себя».

    Победа над злом, которую человек одержит в своем собственном сердце, вносит колоссальный вклад в спасение всего мира. Отцы Церкви понимали, что обновление мира и счастье людей зависит не от внешних обстоятельств, а от внутреннего делания. Подлинное обновление жизни возможно только в духе. Монахи стремятся не улучшать мир, а преображать самих себя, чтобы мир преобразился изнутри. Как говорил преподобный Серафим Саровский: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся».

    Беседовала Наталья Горошкова.

    Источник: pravlife.org

    • 30 Янв 2017 14:22
    • от monves
  5. Главное — сохранить в обители строгий монашески...

    Как будущему монаху успокоить своих родителей, желающих многочисленных внуков, из чего складывается строгий монашеский дух обители и почему нельзя торопиться с постригами? Журнал «МВ» беседует с архимандритом Варлаамом (Максаковым), игуменом Успенского Свято-Георгиевского мужского монастыря в Башкирии.

    «Верую»

    Отец Варлаам, еще 18 лет назад здесь ничего не было, а сейчас – статный, величественный монастырь. И Вы когда-то были просто гражданином Советского Союза, а теперь – игумен монастыря. Каким был этот путь?

    – Я родился в 1965 году в Башкирии близ города Мелеуз. Понятно, что мое детство проходило в знакомой многим советской, атеистической атмосфере. Просто собирать яйца на Пасху, тем более дарить их было чревато неприятными последствиями. Школьника за такое могли вызвать на линейку, публично отчитать. Это был, конечно, позор. Но, как ни странно, я не боялся такого позора и на Пасху – тайком, но без какого-то страха – ходил к родственникам, знакомым, поздравлял их.

    Молитве меня никто не учил. Семья моя придерживалась традиционного праздничного календаря: Рождество, Пасха – все это как-то праздновалось, но в храм мы не ходили. Я же с детства тянулся к другой, духовной, жизни. Но как это было сделать? Книг не было, о Боге никто не говорил – это вообще было не принято в обществе, в храм бы меня никто не сводил. Но стремление оставалось...

    Помню, на поминках бабушки пели молитвы – канон, 17-ю кафисму. Мне было 9 лет. Вот к этой молитве у меня появилась просто любовь. Я ее как-то особенно прочувствовал, хотелось ее тоже петь, но не знал слов. В силу возраста мне было неловко при взрослых даже перекреститься, хотя этого очень хотелось. Даже от мамы все это скрывал.

    Очень любил ходить на кладбище. Там я перед крестами молился своей молитвой, тут же сам и сочинял, хотя многого и не понимал.

    В армии – я служил в Ярославской области – нас повезли на дежурство. И вот там я впервые услышал колокольный звон – он доносился откуда-то издалека.

    Это было что-то необыкновенное, звон будто бы переполнял меня. Хотелось туда полететь; жаль, крыльев не было...

    Когда командир части отпустил меня в отпуск, я первым делом решил побывать в храме. Приехал в Москву и специально посетил храм Василия Блаженного на Красной площади. Это мой первый храм. И хотя он был недействующий, мне было достаточно просто в нем находиться, почувствовать его атмосферу.

    После армии я решил опять посетить церковь, в Мелеузе. Встал вопрос, как это сделать. И я предложил маме: «Давай освятим пасху в храме». Она: «Хорошо. Я испеку – ты сходишь, освятишь». Это был первый «почти» прямой разговор о Церкви.

    Потом у меня возникло желание петь в храме. Поосле одной службы подошел к певчим, спрашиваю: «Вы какую молитву пели сейчас?» Они: «Верую». Так вот я, чтобы выучить молитвы, купил в уфимском храме книжку «Закон Божий». Эта книга стоила тогда 70 рублей, а у меня зарплата была 120 рублей. Так я начал просто петь в храме, на службе.

    А дальше – пригласили петь на клиросе.

    У батюшки первое благословение брал, очень переживал, думал, как бы что не перепутать. Но рад был очень, что пою на клиросе, с нетерпением ждал воскресенья.

    А меня в то время выбрали председателем профкома колхоза. И многие из моей деревни тоже в храм ходили – я же все-таки старался от них скрываться. Зайду в храм и быстро на клирос поднимусь. Односельчане меня видели, но им было неудобно спрашивать, я это или не я.

    А потом настоятель отец Владимир предложил ехать к Владыке брать благословение на священническую хиротонию. Я еще даже маме не сказал, что на клиросе пою, а тут уже хиротония!

    Говорю ей: «Знаешь, мам, я вот на клиросе пою...»

    Она: «А мне ж все говорят, что видели тебя в храме, мол, поешь ты на клиросе! А я им все отвечаю: “Не он это, не он!.. “»

    Приехали к Владыке, он благословил увольняться из колхоза. В трудовой книжке отметка стоит «Переведен в Казанскую Богородицкую церковь» и печать колхозная.

    «Там все – мои родственники»

    Какое было первое послушание?

    – Рукоположили во диакона, через месяц уже во священника. Это, конечно, очень скоро, очень быстро. Я был молодой, ничего не знал, не понимал. Назначили настоятелем Петропавловской церкви в селе Красный Ключ. Я ехал туда – просто слезы на глаза наворачивались. На месте стоял деревянный сруб, все прихожане – «полтора человека», спеть некому. Подходит ко мне как-то женщина: «Батюшка, можно я к вам в храм пойду песни петь?» Я говорю: «У нас в церкви не песни поют, а молитвы». Разумеется, не взял ее с таким настроем... А потом понимаю, что, действительно, петь некому, пошел к ней, она на торговом предприятии работала. Прихожу: «Петь пойдешь в храм?» Она говорит: «Батюшка, да как муж скажет...» В итоге Татьяна (так ее зовут) с этого предприятия уволилась, вот уже 25 лет в церкви на клиросе поет.

    Вам еще нужно было храм восстанавливать?

    – Да. Сруб просто стоял – без окон, без дверей. А я к строительству никогда не имел никакого отношения. Потихоньку стал односельчан звать то полы сделать, то крышу. Всем миром делали. Кто бульдозер даст, кто машину, кто трактор. У меня было чувство, что там все мои родственники.
    То есть все помогали, негативного отношения к Церкви не было? Это же все люди с советским воспитанием!

    Да, как ни странно, не было. Ничего подобного. Все дружно помогали, и такой красивый храм, в конце концов, построили!

    Ответ отца Наума

    Как в Вашей жизни стала появляться мысль о монашестве?

    – Когда я еще в Мелеузе на клиросе пел, прихожане часто подходили ко мне, говорили: «Тебе надо монахом быть». А я даже не знал, кто они, эти монахи. Рукоположили меня во священники, принял я целибат. Планировал постриг принять. Надо было все маме как-то объяснить, она ведь не понимала всех этих тонкостей. Я ей пробовал намекать, что, мол, нет настроя жениться и вообще нельзя мне, уже рукоположен. Она меня не хотела слушать, это вызывало у нее резкий протест, возмущение! Я тебе, мол, уже и невесту нашла. Даже не знал, что делать... Но потом потихоньку градус ее негодования становился все меньше, а как-то раз она даже сказала: «Из троих сыновей (двое семейные) надежда есть только на того, что выбрал церковный путь», – подразумевая, что у меня все правильно сложится, без ненужных проблем и перипетий.

    Мамы это сердцем чувствуют.

    – Самое интересное, что в итоге всех ее жизненных перипетий я ее постриг в монашество с именем Феодора. А ведь когда-то она говорила, что боится монахов. Папа тоже воцерковился, исповедовался, причащался. А братья мой монашеский выбор приняли сразу, даже разговоров никаких не было.

    Еще был памятный случай, связанный с этим моим выбором. В 1991 году, еще до моей диаконской хиротонии и тем более пострига, мы с мелеузской делегацией приехали в Москву на перенесение мощей преподобного Серафима Саровского из Елоховского собора в Дивеево. Раз прибыли в столицу, решили заехать в Лавру к архимандриту Науму. А у него, как известно, всегда было много посетителей. В первый день не попали, на второй настоятель нашей церкви отец Владимир все же к нему пробрался и спрашивает: «Отец Наум, подскажите, что делать моему послушнику, – может, ему жениться?» Отец Наум отвечает: «Пусть женится, вот тут девушка есть, как раз замуж хочет». «А он вот не хочет жениться». – «Пусть учиться идет». – «А может, ему монашество принять?» – «Пусть принимает, если желание есть». Таков был ответ отца Наума. Конечно, я больше растерялся от его слов, потому что проблема-то осталась. А жили мы в столице у схимонахини Антонии, так вот мы к ней приезжаем из Лавры, а она мне говорит: «Примешь ты священнический сан, потом постриг в 30 лет. Родители будут против, но ты им скажешь, что они народили плоть, которая будет молиться за них. И поставь свечку перед иконой Богородицы «Скоропослушница» – Божия Матерь управит твои дела». Еще что-то говорила, но я тогда растерялся, не запомнил всего.

    Ее слова сбылись?

    – Да, все так и было потом. Принял сан, в монашество постригся без 2-х месяцев в 30 лет. Родители, как я рассказывал, действительно были против. Думаю, схимонахиня Антония была человеком от Бога. Хотя тогда, в 91-м, я вообще не знал ее, мне даже слова ее напомнили много позже другие люди, свидетели того разговора.

    «А ты чего мясо ешь?»

    Но даже после всех этих событий сомнения в выборе оставались?

    Сомнения были, конечно. Как-то владыка Никон приехал ко мне в храм в Красном Ключе, спрашивает: «Когда думаешь постригаться?» А я: «Не знаю, дайте, пожалуйста, подумать года два». Год прошел, опять спрашивает, а я еще времени прошу на размышления. Чувствую, что сердце в нерешительности, в переживании. Но при этом я уже приготовил себе четки, клобук, мантию, но никому никакого ответа не давал. А потом Владыка сам мне говорит: «Приезжай в епархию 16 августа, будешь постригаться». Это я воспринял как благословение свыше. Точная дата назначена.

    Как готовились к постригу? Усилили пост, молитву?

    – Есть мясо я перестал почти сразу после хиротонии. Как-то на общей трапезе в епархии накладываю себе колбаски, а мне один монах – отец Игнатий – говорит: «А ты чего мясо ешь? Тебе ж все равно постриг принимать рано или поздно». С тех пор я от мяса отказался.
    У нас монастырей в то время в епархии не было вообще. Но меня тянуло именно к монастырской жизни. Я и в деревне, в Красном Ключе, готовился к созданию будущего монастыря, мне даже несколько пустующих домиков пожертвовали.

    Вагончик и баня

    Но постепенно Промысл Божий направлял Вас в сторону «Святых кустиков».

    – Да. Одна бабушка из деревни Ежовка подарила мне книгу об этой обители. Прочитав, я уже не мог жить, как прежде – меня просто потянуло на это место. Я, естественно, приехал сюда. Тут поле да лес, пустынь. Но мне просто находиться здесь было приятно, благодатно.

    На приходе я объявил о том, что на праздник Вознесения Господня здесь, в «Святых кустиках», будут совершаться богослужения. Много народу приезжало и до сих пор приезжает в этот день сюда.
    Даже не думая, что здесь будет когда-нибудь монастырь, начал собирать разные сведения о бывшей обители. А бабушка, которая когда-то меня на клирос позвала петь, оказывается, окончила школу при этом Успенском монастыре, и у нее сохранились разные фотографии, документы, рассказывающие историю тех давних лет.

    Однажды встретил здесь, в «Святых кустиках», одну бабушку из Красноуральска. Мы планировали вместе поехать приложиться к мощам Симеона Верхотурского. Поехать не получилось, но она мне прислала письмо, рассказала, что ей приснился сон, будто служу я среди лесов, среди холмов, во «Святых кустиках». Это было удивительно. Так постепенно я стал окончательно понимать, что жизнь моя связана именно с этим местом.

    А в Уфе в это время возобновили Успенский мужской монастырь. С приходов собрали 7–8 монахов, но самой общины не сложилось, монастырской жизни не было. Меня туда определили экономом, а потом «Святые кустики» стали скитом этой обители, а я – его начальником. Женатый священник сюда бы вряд ли пошел – все-таки это пустынь. А я с радостью согласился, мне хотелось настоящей монашеской жизни.

    Как зарождался монастырь? С чего все началось?

    – С вагончика, в нем жил летом. А зимовал в деревянной бане – хоть и маленькая, но собрать легко, протопить не проблема. Жители окрестностей дали и коров, и лошадей. Первое время молился тоже в вагончике. Но у нас климат суровый, зимой холодно, на молитве просто замерзали.

    Первые благодетели меня спросили, чего требуется нашей молодой обители. Мне просить было неудобно. Я попросил пару мешков муки и крышу покрыть железом. А они: «Служи-ка ты лучше, отец, молебен на начало всякого доброго дела». Так началась масштабная стройка на этом месте. 13 единиц приехало сюда, гора просто гудела.

    Первые мои помощницы были, естественно, бабушки, и я им благодарен за все их труды. Но когда было принято решение открыть здесь мужской монастырь, стало понятно, что женщинам здесь уже не место. И приходилось со всеми помощницами расставаться.

    И как они встретили новость о том, что им надо уйти?

    – По-разному. Большинство не хотело уходить, а были и те, кого приходилось убеждать на протяжении долгого времени. Просто им здесь нравилось. Кроме того, они думали, что в будущем здесь будет организована женская обитель. Но организовали мужскую. Причем в другие женские монастыри никто уходить не хотел. Но порядок есть порядок. Сейчас в монастыре из женщин никто не трудится.
    А как шло «строительство» монастырской братии?

    «Строительство» началось с моего смирения. Люди должны были захотеть разделить со мной тяготы этой жизни, остаться здесь, в монастыре, без комфортных условий. Поэтому я должен был смиряться больше, чем они, приходилось с терпением и пониманием относиться к приходящим трудникам и братиям. Только примером собственного смирения можно зародить монашескую жизнь, показателем истинности которой является любовь между братией. Административными методами ее не построить.
    Поначалу разные люди сюда приходили, даже бывшие заключенные. Они по своей культуре, образу мыслей были далеки от Церкви, тем более от монашества. Я хоть и называл их «братией», но чувствовал, что желаемого единства духа нет. И опоры на них не было – они были временными людьми.
    Постепенно стали приходить люди, действительно ищущие спасения.
    «Лучше один раз увидеть»

    Как Вы устраивали этот порядок, ведь Вы же ни в каком монастыре до этого не жили, практическая сторона устройства Вам была неизвестна?

    – Да, не жил и опытно ничего этого не знал. Но я читал книги, в основном древних Отцов: «Добротолюбие», преподобного Феодора Студита.

    Но, самое главное, я на Афон начал ездить, там монашеская традиция не прерывалась, поэтому я надеялся увидеть то, о чем пишут Отцы, своими глазами. Более того, я почти всю свою братию туда свозил, чтобы они сами увидели эту нетронутую монашескую жизнь, впитали в себя этот дух. Потому что как им объяснить на словах, какую жизнь мы хотим построить в нашей обители? Лучше один раз увидеть. Я на Святой Горе начал примечать все «мелочи»: во сколько братия встает, как идет на молитву, как себя ведет с паломниками, как проходит трапеза, сколько длятся монастырские послушания. Все это было важно.

    Вы уже относительно долгое время управляете обителью. Какие уроки Вы извлекли из этих лет игуменства?

    – Нужно не забывать, с какой целью мы приходим в монастырь. В первую очередь, заботиться об исполнении монашеских обетов и не спешить. Особенно с постригами. В уставе написано, что искус должен быть 3 года. Значит, так оно и должно быть. Торопиться с монашеством, искусственно «ускорять» это решение – просто недопустимо. Человек должен созреть, а монах должен созревать в стенах монастыря.

    У нас монашество все еще очень слабое. Из мира люди приходят искалеченные грехом, буквально доползают до монастырских ворот. Не успеет человек прийти в себя, познать устроение собственной души, как на него налагают чрезмерный груз хозяйственных попечений. Еще хуже, если монах вынужден выходить за стены монастыря и идти в мир. Его «загружать» многочисленными задачами внешнего характера пока преждевременно. В город его нельзя пускать: там на него обрушится лавина искушений, справиться с которыми ему не под силу.

    У Вас по сравнению со многими другими монастырями достаточно строгий устав относительно пребывания женщин в обители...

    – Уверен, что это правильно. В мужском монастыре все должны делать сами насельники. Что это за монашество, если за монахов все делают «мамочки»? Как иноков воспитывать? При всем уважении вынужден признать, что женщины вносят свой дух в мужскую монашескую семью. От этого надо сохранять обитель, поэтому у нас ни на кухне, ни в «прачечной» никаких помощниц нет. Свой дух, свою атмосферу мы стараемся оберегать.

    «Неужели обратно?»

    По поводу хозяйства. Какую тут стратегию выбрать: больше производств, если средства позволяют, или меньше?

    – Никакой специальной стратегии нет. Она и не должна быть у монахов, это не его, монаха, дело – экономические стратегии вырабатывать. Главное – молиться. Господь Сам даст, сколько тебе надо, Сам вложит тебе в сердце нужную мысль. Труд важен, но он лишь одно из средств к воспитанию души. Все силы, все свежие силы нужно отдавать Богу. И «Той тя препитает». А монахи – они как птицы Небесные. Какие у них попечения?

    Монастырь и мир – какой Вы видите «формулу» их взаимодействия?

    – Сейчас этот вопрос вдруг стал проблемой, обсуждают его часто. На Афоне, например, я не вижу, чтобы это было проблемой. На Святой Горе монахи занимаются главным делом – прославлением Господа своей евангельской жизнью. Мир сам приходит к ним и учится у них воплощению христианских идеалов. А монахи эту жизнь являют во всем своем облике: в одежде, в походке, в интонациях голоса. Миряне видят это и «вкушают» монастырский дух. Получать духовную пользу паломники должны через участие в монастырских службах, Таинствах исповеди и Причастия от Самого Господа. В этом я и вижу главное направление взаимодействия с миром. Мы же, монахи, от мира отреклись. Неужели нам обратно в мир возвращаться?

    Источник: monasterium.ru

    • 21 Июн 2016 16:42
    • от monves
  6. Квест одиночества, или как я пришла к монашеству

    На сайте журнала «Фома» уже долгое время существует постоянная рубрика «Вопрос священнику». Каждый читатель может задать свой вопрос, чтобы получить личный ответ священника. Но на некоторые из вопросов нельзя ответить одним письмом — они требуют обстоятельной беседы. Какое-то время назад в редакцию журнала «Фома» пришел интересный вопрос «Нужны ли Богу одиночки» (читать письмо).

    Отвечает инокиня Евгения (Сеньчукова), пресс-секретарь епархиального управления Якутской и Ленской епархии.

    Письмо Юлии заставляет задуматься сразу о многом: о свободе, пути, стереотипах, заповедях. Попробую посмотреть на него с разных сторон.

    О пользе общения

    «Не могу выйти замуж!» — этот крик души нередко можно услышать от замечательных православных девушек, скромных и целомудренных. Доходит до того, что девушкам уже прямо говорят: «Зачем тебе твои скромность и целомудрие? Миру это не нужно! Миру нужны напористость и раскованность». Более того: даже верующие люди могут тяжело вздохнуть: «Мир поменялся. Придется где-то поступиться принципами».

    Между тем прямой связи между скромностью и отсутствием супруга нет. Есть совершенно разные молодые люди. Одни ищут в жены «отвязных девчонок», другие — скромниц. А чаще всего никто никого специально себе не ищет: один человек встречает другого человека и понимает (а иногда и оба сразу понимают), что им друг без друга нельзя. Из этого делаем вывод: чтобы найти супруга, нужно общаться. Иначе ваш суженый может и не узнать, что в одном городе с ним живет такое чудо, как вы.

    И вот здесь встает первая и настолько очевидная проблема, что ее обычно не проговаривают. И Юлия тоже прямо ее не упоминает.

    Часто мы не умеем общаться. Да, это касается нас, верующих женщин. Кое в чем мир, действительно, поменялся — и далеко не во всем в худшую сторону. Верующие люди по природе своей консерваторы: мы верим в незыблемые основы бытия, не пытаясь обязательно их рационально анализировать. В самом деле, со времен блаженного Августина известно, что пытаться умом постигнуть Троицу — все равно что в ямку море переливать. При этом изменений в социуме мы не то чтобы боимся — часто мы их просто не замечаем.

    А зря. Женщина уже давно является полноправным субъектом общения, и христианству это не противоречит.

    Когда апостол Павел сообщает, что во Христе нет различия ни в полах, ни в сословиях, ни в национальностях, он не крушит современные ему правила приличий. О них он в другом месте отзывается с глубоким уважением: рабов призывает трудиться для хозяев от всего сердца, женщин — молчать в храме и слушаться супруга… Просто апостол не собирается религиозным откровением ломать устоявшиеся нормы, и нас от этого предостерегает.

    Так вот, не ломайте мир равноправия в лучшем его проявлении. Не бойтесь внимания, активности, общения.

    Возможно, именно тогда, когда вы научитесь общаться, придут к вам и любовь, и семья, и дети — все, что вам так нужно для обретения смысла. Во всяком случае, шансы на это значительно увеличатся.

    Куда податься?

    Но не забегаю ли я вперед? Так ли уж хочет автор письма замуж? Юлия ведь не говорит, что ее никто не любит, а спрашивает: «Как жить без любви?» И поясняет, что без семьи (построенной, разумеется, на любви) жизнь кажется ей бессмысленной. Позволю себе задать встречный вопрос: а почему жизнь без семьи бессмысленна? Одиночество взращивает уныние и гордыню. Но всегда ли человек, живущий вне брака, — одинок? И правда ли, что для верующего не существует иных путей, кроме брака и монашества?

    Скажу дерзкую вещь: путей гораздо больше. Люди ведь разные. Одни склонны к деятельности, другие — к созерцанию. Одни экстраверты, другие интроверты. Одним нужна семья, другим — не нужна.

    Есть ли смысл в жизни человека, посвящающего себя социальному служению?

    Есть ли смысл в жизни горящей любовью к детям учительницы, которая до пенсии ходит со своими учениками в походы и на экскурсии, постоянно придумывает новые преподавательские «фишки»?

    Есть ли смысл в жизни ученого, который отдает всего себя на поиски лекарства от смертельной болезни, разрабатывает новое дешевое и качественное топливо, изучает никому не интересные летописи, способные, однако, открыть глаза на целую эпоху?

    Эти люди, даже если у них нет своей семьи, живут в полном согласии с Божьим определением: «Нехорошо человеку быть одному». Они и не одни. Они — со своими подопечными, учениками, коллегами и будущими потребителями их изобретений.

    И это — ответ на вопрос: «Зачем Богу одиночки?» О, настоящие одиночки — это, пожалуй, особо любимые Богом люди. Это те, кому Он предлагает пройти самый увлекательный квест: «найди свой смысл». Позволю себе передать Юлии этот совет: поищите свой смысл в жизни. Поищите честно и откровенно, без оглядки на то, чтó вы привыкли слышать или видеть. Может быть, у вас нет ни мужа, ни детей, потому что в глубине души вы хотите помогать детям, оставшимся без родителей? Или петь песни, радующие души уставших людей?

    Самое главное, чтобы ответ не был бегством от себя. И, к слову сказать, вполне может оказаться, что, тщательно разобравшись в себе, вы только убедитесь в том, что жизнь без семьи не имеет для вас смысла. Но это будет уже совсем другой уровень понимания своих настоящих желаний. И пусть Господь даст вам долгожданное семейное счастье!

    Каково это — с дырой в сердце?

    Есть еще один ответ. Вскользь я о нем уже упомянула — монашество. В процессе самокопания вы можете вдруг понять, что никакого другого смысла, кроме Бога, в вашей жизни нет. Но я специально вынесла этот вариант ответа в самый конец текста: тут надо быть особенно осторожными. Слишком велик соблазн сбежать от себя в черном длиннополом платье и спрятаться в монастырских стенах. И все же дезертирство — это не христианское решение войны с бессмыслицей. Про человека, который отодвигает решение сложных проблем путем принятия мона­шества (да и вообще принимает монашество для достижения любых целей, кроме духовных), можно мрачно шутить: «Сапер ошибается дважды, один раз — при выборе профессии».

    Монашество может быть ответом на ваши терзания и искания только в одном случае: если вы поняли, что не можете без Бога. Это очень похоже на принятие решения о вступлении в брак. Только о том, что брак нерасторжим, люди сегодня стали забывать, а вот о неснимаемости монашеских обетов пока еще помнят. Поэтому если вы чувствуете колебания — не повторяйте первую ошибку сапера. Подождите.

    Только при этом не перепутайте ваши колебания и сомнения с давлением извне. Юлия пишет, что ей уже с жалостью говорят, что у Бога для на нее могут быть другие замыслы. Увы, наши современники, даже самые верующие, часто не блещут тактом. В словах сочувствия несложившейся чужой личной жизни ясно слышится: «Куда же бедной неудачнице деваться, как не в монастырь!»

    Если вы все же примете решение о мона­шестве, этот мотив тоже будет звучать, причем и от «церковных», и от «нецерковных». Одни будут говорить, как это здорово, что Господь не посылал вам семью, а дал вступить на трудный, но спасительный путь. Другие начнут вас оплакивать. До сих пор я слышу даже от некоторых православных: «Ну зачем ты торопилась? Ты ведь могла еще кого-то встретить!» О, если бы и те, и другие знали, как это дико слышать! Выбор монашества похож на выбор брака, но одно к другому здесь может сводиться лишь символически. Да, от апостола и из святоотеческих трудов мы знаем, что брак призван усмирять страсти. Но брак вовсе не является заменой монашества для «распущенных». Точно так же монашество не является «утешением для неудачников».

    Тут тоже необходима честность. Если монашество — действительно ваше призвание, то, скорее всего, в момент осознания этого вы испытаете чувство одновременно и облегчения, и чего-то напоминающего раскаяние. По крайней мере, у меня это происходило примерно так. Иноческий постриг я приняла полтора года назад. А мысли о монашестве у меня возникали лет с восемнадцати, но я их все время отодвигала на потом. Понять и принять, что их отодвигала именно я, а не внешние обстоятельства, было очень сложно. Монашество некоторые считают не самостоятельным таинством, а разновидностью покаяния. С такой характеристикой я не соглашусь, но что-то в ней все же есть. Если понимать покаяние как метанойю, то есть — перемену ума, то происходит она не тогда, когда ты при постриге ползешь по храму под пение тропаря «Объятия Отча», а когда еще до пострига вдруг понимаешь, что твое сердце целиком и без остатка забрал Бог. Ты сам отдал Ему свое сердце. В груди теперь дыра, и она вечно болит. Вариант один — отдать себя вместе с сердцем, руками и ногами, головой и каждой клеточкой мозга.

    Все, что ты пытался, пытаешься или будешь пытаться оставить себе — измена Ему. И более того: пытаться заполнить пустующую дыру в груди чем-то, кроме Бога, — это все равно что засыпать булавки или иные инородные тела в кровоточащую рану.

    Все вдруг встанет на свои места, когда вы поймете, что лечили следствие, а не причину. Не одиночество надо было лечить поиском семьи, а пустоту на месте уже отданного Богу сердца — Богом.

    На фото инокиня Евгения (Сеньчукова) на стройплощадке: идет реставрация самого старого храма Якутска — Троицкого собора. Фото Анны Гальпериной.

    Источник: foma.ru

    • 10 Июн 2016 12:37
    • от monves
  7. Игумен Петр (Еремеев): узнав о назначении в мон...

    Можно ли удивить человека, прожившего жизнь внутри Церкви, рассказом о служении? Оказалось, еще как. Чтобы убедиться в этом, всего-то и надо было договориться об интервью с наместником Высоко-Петровского монастыря в Москве, настоятелем трех храмов, председателем патриаршей комиссии по вопросам образования монашествующих и ректором Российского Православного университета игуменом Петром (Еремеевым). Так состоялся простой разговор об обычной, нормальной, но — монашеской жизни. О выборе и служении.

    - Отец Петр, начну наш разговор с того, в чем разбираюсь. На некоторые факультеты ВГИКа не принимают сразу после школы: молодому человеку не хватает жизненного опыта, чтобы видеть настоящее и делать выводы. Вы же приняли решение стать монахом очень рано.

    - Я поступал в семинарию в 1991-ом году, и этому предшествовало всего лишь 7-8 месяцев жизни, связанной с храмом, поскольку я родом из семьи, которую тогда нельзя было назвать религиозной. Впервые я пришел в храм в декабре и сразу попал к хорошему священнику. Он был старше средних лет, протоиерей, настоятель храма в моем родном городе Армавире. Увидев случайно оказавшегося в храме и озирающегося юношу, отец Петр спросил: "Что ты здесь делаешь, хлопец?" Я ответил, что зашел в храм, поскольку мне это всегда было интересно. Но раньше я не решался войти, хотя и был крещеным. И, наконец, сделал первый шаг.

    - Это правда? Вы действительно не решались зайти в храм?

    - Действительно. И не потому, что меня что-то пугало или отталкивало. Сам по себе интерес был не той силы, чтобы оторвать у бурной молодости лишние полчаса. На момент прихода в этот храм и знакомства с отцом Петром мне исполнилось 17 лет. Правда, посещая в детстве Санкт-Петербург (тогда еще Ленинград), я оказался на территории Александро-Невской Лавры, где заглянул в Троицкий собор. Краешком глаза заглянул, меня больше интересовал ансамбль монастыря. А потом случайно у одной из церквей увидел митрополита Алексия, будущего Патриарха. Так что тогда в Армавире состоялась первая настоящая встреча с храмом. Слава Богу, здесь меня встретил добрый и яркий человек живой веры, общение с которым зародило во мне интерес к продолжению знакомства. Мы пообщались совершенно коротко, и на прощанье я сказал: "Я, может, еще приду". А потом пришел еще раз. И еще.

    Так как меня крестили в полугодовалом возрасте, то имени, которым меня нарекли при крещении, никто не помнил, а по паспорту мое имя — Руслан. И, когда я в очередной раз пришел к отцу Петру, чтобы пообщаться с ним и с его замечательной семьей, он, как человек достаточно прямой и простой в постановке вопроса, сказал: "Ходишь ты, ходишь, а чего просто ходить? Хоть бы на исповедь пришел, причастился, как делают все православные. Ты же православный?" Я говорю: "Ну да" — "Только имя надо тебе подобрать христианское" — "Что вы имеете в виду? Я же крещеный" — "В русской традиции необходимо носить имя, которое имеется в Святцах, чтобы знать своего небесного покровителя. Святого, жившего прежде тебя". Мы стали искать на 2 декабря имя святого. Выбрали Даниил. Имя, как вскоре выяснилось, и рядом не стоит с этой датой…

    - Искали на 2 декабря, а нашли Даниила?

    - Неизвестным образом мы выбрали имя преподобного Даниила Московского, память которого празднуется в сентябре и в марте. К декабрю он имеет разве то отношение, что был сыном святого Александра Невского, память которого приходится на 6 декабря.

    - Хитроумная связь.

    - Вот так. Не знаю, как смотрели. Так что, придя впервые на исповедь и причащение и потом, поступив в семинарию и обучаясь в ней, я был Даниилом.

    Я начинаю рассказ издалека, потому что образ священника, запечатлевшийся первым при знакомстве с отцом Петром и, наверное, ставший самым ярким, ассоциировался у меня с монашеством. Хотя отец Петр был женатым протоиреем, у него были прелестные дочки, очень добродушная общительная матушка, и в его семье существовали прекрасные семейные традиции, он постоянно говорил о монашестве.

    Шутил, бывало: "Матушка, а может нам монашество принять?" – а я принимал его слова за чистую монету. Самые яркие его рассказы были о преподобном Кукше Одесском. Да и сам образ жизни отца Петра больше был похож на жизнь монаха в миру (ведь существует такая практика, когда монашествующие священники служат на приходах). Оценивая потом свою первую мысль о монашестве, возникшую в семинарии, я находил ее основание в неподдельном интересе к иноческому пути, полученному от отца Петра.

    Но первое время вопрос не стоял ни о монашестве, ни о семинарии. Разговор возник ближе к апрелю. Однажды отец Петр сказал мне: "Ты так про все спрашиваешь подробно, что я уже и не знаю, что тебе говорить. Поступай-ка в семинарию, в Ставрополе открылась. И там тебе все расскажут. А захочешь – священником станешь". С его подачи я впоследствии принял решение поступать в семинарию. Как я понимаю сегодня, оно воспринималось тогда родными и близкими блажью молодого человека. Но все лучше многого другого: на рубеже 90-х многие мои товарищи по двору, по школе выбирали занятия более радикальные. А тут, понимаешь, Церковь. И я стал готовиться к поступлению в семинарию.

    - А до встречи с отцом Петром вы кем думали быть?

    - Меня всегда интересовала история. Было желание поступить на исторический факультет в Краснодарский университет. Так что, когда отец Петр предложил мне подумать о семинарии, я ведь буквально рассмеялся ему в лицо: "Я – попом? Да как вы это себе представляете? Это просто немыслимо". Мои слова ни капли его не обидели, он сказал с улыбкой: "Иди, подумай. Вдруг захочешь". А спустя несколько недель после этого разговора, я вдруг проснулся утром с мыслью: "Буду поступать в семинарию".

    Оценивая сегодня эти до сих пор яркие воспоминания, я понимаю (и тогда понимал), что ощутил то чувство, то мощное движение, которое называют призванием. Все остальное было уже выбором, в том числе и выбор монашества. Выбор как следствие опыта, выбор направления деятельности. Но в то утро я будто стал свидетелем от меня не зависящего явления в евангельском смысле. По слову Христа: "Не вы Меня избрали, а Я вас избрал".

    Поэтому первый год в семинарии (думаю, меня поймут семинаристы, поступающие не из церковной среды) у меня не проходило ощущение жизни в раю.

    - Скажите, что вы не шутите. Это правда?!

    - Никаких дурных впечатлений, помыслов, все принимаешь за чистую монету. Ты легко терпишь любые невзгоды, любые неурядицы.

    Во-первых, несмотря на большой конкурс и определенные трудности, ты поступил. В 1991-ом году препятствий к поступлению в семинарию почти уже не чинили, тем не менее, мне не хотели давать медицинскую справку. Врачи посылали меня из кабинета в кабинет со словами: "Ну что вы, молодой человек. Какая семинария? Вы ненормальный!? Мы вас в психиатрию положим". Но я упорно ходил за ними, не понимая, о чем речь… Чем мне угрожали, я понял позже, когда один из профессоров Духовной академии рассказывал нам о том, как его, ехавшего поступать в семинарию, снимали с поезда. С поступавшими в духовные школы в советские годы случались порой страшные вещи: угрожали увольнением с работы родителей, преследовали родственников. В суровые хрущевские гонения обещали последнего попа показать по телевидению. К началу 90-х небольшое эхо той борьбы с религией осталось, и врачи (они все были в возрасте) боялись дать справку. Я ходил по кругу. Дошел, видимо, до главного врача, который махнул рукой, и мне дали справку для поступления в учебное заведение.

    А во-вторых, поступив в семинарию, я из абсолютно светской среды попал в христианскую общину. Представьте, 91-ый год…

    - Слишком хорошо представляю.

    - Тогда наблюдался всплеск интереса к Церкви, всплеск живого религиозного чувства. Тем не менее, мы, семинаристы, какое-то время еще жили среди людей с предвзятым отношением к нашему выбору. Почти каждый крутил у виска, говоря: "Парень, ты рехнулся". А тут ты живешь в семинарии, где у всех такой же образ жизни и образ мыслей, как у тебя. Видишь верующих преподавателей. Тогда меня поразило, что немалое число преподавателей были выпускниками светских учебных заведений. То есть я попал в очень здоровую, интересную церковную среду. Неудивительно, что первый год обучения был годом эйфории, годом ощущения, что ты попал в древнюю Церковь, о которой читал, поступая в семинарию, готовясь к экзаменам. Выходить с территории семинарии не хотелось вообще, разве что раз в месяц зубную пасту купить с мылом. Учился я первые три года в немногочисленной Ставропольской семинарии. Нас было 30 человек на курсе, а старшие курсы еще менее укомплектованы. То есть нас было во всей семинарии человек 80. Небольшой двор, кафедральный собор, семинария, книжка, люди, богослужения – все, что составляло тогда мой образ жизни. И это мне нравилось. Я вспоминаю то время, как очень живое, насыщенное настоящими духовными впечатлениями.

    И тут событие: постригают студентов старших курсов. На память пришли рассказы протоиерея Петра о монахах, которых он застал в 50-60-е годы. Да еще внезапно преподаватель по истории Церкви дал мне задание написать курсовое сочинение по монашеству. Все это вместе, плюс ощущение приближающего выпуска из семинарии (было начало третьего курса) дало вполне понятный эффект — я впервые задумался, что дальше. Надо решать: жениться, монашество принимать или в академию поступать. Потому что священный сан предполагает выбор образа жизни. Поводом для размышлений стал и постриг старшекурсников-студентов. Вопреки досужим разговорам, что монашество принимают люди отчаявшиеся, потерявшие смысл жизни, хочу сказать, что те, кто в семинарии стоял у истоков самых непредсказуемых, добрых решительных поступков и любых затей – почти все приняли монашеский постриг.

    Сегодня одни из них архиереи, другие служат монахами на приходах и в монастырях на Кавказе и в других местах. Эти яркие люди с живыми характерами, всецело открытые выбору священнического пути, вызывали во мне интерес: "Так можно?" Можно быть живым человеком, можно не закрывать себя для широкого пастырского служения, для миссии и стать монахом? Монашество это необязательно затвор? Оказалось, что кроме кельи и молитвы, это еще и церковное служение. И оно равным образом доступно и женатому, и монашествующему священнику.

    Я посоветовался о возникшем желании пострижения в монашество с архимандритом Евгением (сейчас он ректор Московской духовной академии) и митрополитом Ставропольским и Бакинским Гедеоном, у которого я иподиаконствовал, — они принимали решение о постриге студентов. Может, в силу того, что я был "молод и зелен", владыка и отец ректор сказали: "Ну, брат, рано еще об этом говорить. Похвальное желание. Хорошо, что ты думаешь о будущем выборе. Но пока у тебя главное — учеба. Никогда не поздно принять монашеский постриг. Девушку упустить – опасно"…

    - Что правда.

    - Девушку хорошую, действительно, упустить семинаристу опасно. Если есть хорошая девушка — бойся потерять. А монашество можно принять и позже. Владыка еще сказал: "Ты, давай, заканчивай семинарию, потом мы тебя рекомендуем с другими студентами в Академию. Выбирай: Питер или Москва". Я хотел в Питер, да и мой отец Петр рекомендовал мне в Петербург поступать, у него были там друзья. Думал я, думал и сделал первый в своей жизни выбор, связанный не с призванием, а с осмысленным выбором. Действительно, надо закончить семинарию. Затем, даст Бог, поступить в Академию, а там уже можно принимать решение: женитьба или монашество.

    А к концу третьего курса Синод определил отцу Евгению быть в Москве, где ему поручили возглавить Учебный комитет. Тогда же ряд старшекурсников поступает в Московскую духовную академию. Наша семинария была объединена братским духом, мы все дружили, общались, знали родителей, родных и близких друг друга, ездили по всему региону в гости. И, конечно, знакомые из поступивших в академию подбивали меня перевестись в Московскую семинарию. Тем более казалось, что оттуда потом проще поступить в Академию – к тому времени здесь уже ввели вступительные экзамены. До того в Академию зачислялись на основании рекомендательного письма из региональной семинарии, а тут возник конкурс. Вот мне и говорили: "Данила, переводись в Московскую семинарию, присмотришься, подготовишься и поступишь сразу в Академию". Тогда я подошел к новому ректору, архиепископу Бакинскому Валентину. И он сказал: "Если ты твердо решил, мы напишем тебе рекомендацию. Переводись". И последний учебный год я заканчивал в Москве.

    В Лавре нам преподавали преимущественно старшее и среднее поколение монахов, священников. В Ставропольской семинарии монахов вообще не было, только ректор. Остальные — протоиереи или миряне. А тут половина педагогов — монахи. Они десятилетиями живут в монастыре, в академии. И смысл их жизненной стези – преподавательская практика, священническое служение и монашество, келья. Потому что келью как колыбель спасения для монаха никто не отменял.

    Большое впечатление на меня произвел учебный курс Алексея Ильича Осипова. Я слушал его в семинарии лишь семестр, но Алексей Ильич буквально шокировал меня постановкой вопросов о смысле жизни, о смысле священнического служения, что мне позволило в каком-то смысле "отшелушивать зерна от шелухи". Он говорил: "Братья, вы учитесь четвертый год в семинарии, вы уже многое знаете, но все, что вы изучали, не имеет никакого значения. 20 предметов на пятерки? Все лишнее, пока вы не поймете, что ничто не имеет ценности в этой жизни — ни ваши проповеди, ни ваше знание Нового и Ветхого Завета, ни даже мое основное богословие. Все эти знания – пустота, пока вы не осознаете: только ваше личное спасение, только ваша собственная духовная жизнь имеет значение в глазах Божьих. А, значит, и для вас она должна стать мерилом. Можно изучить весь курс семинарии и академии, быть отличником, но стать сыном погибели". Меня, провинциала во всех смыслах этого слова, его лекции отрезвляли. Ведь я себя мнил образованным и очень воцерковленным старшекурсником.

    - Похоже на дзен-буддизм…

    - Меня это заставило переоценить предшествующий студенческий путь, потому что я считал, что учусь, чтобы "выучиться". А тут тебе говорят, что учиться надо ради спасения собственной души. Алексей Ильич – богатый на образы педагог, тонкий и глубокий в подходах, он заставил меня многое переоценить, за что я ему очень благодарен. И диплом я получал с полной уверенностью, что мой жизненный выбор – монашество.

    Конечно, очень большое значение имело нахождение Московской семинарии в стенах древнего монастыря, где монашеские традиции возродились уже в конце 40-х: так мы могли видеть живую преемственность монашеской жизни. Все это в совокупности - прекрасные преподаватели, сама Лавра, Духовная академия и семинария, братские монастырские молебны, на которые мы бегали перед семинарским подъемом, - создавало правильную направленность духовной жизни. Все встало на свои места. Так что, поступив в Духовную академию, я понимал, что к третьему курсу буду подавать прошение на монашеский постриг. Тогда учеба в Академии длилась 4 года. На предпоследнем курсе Великим постом постриг, а летом, в кругу преподавателей и студентов, практика дьяконского служения. И по завершении обучения я планировал либо возвращение в Ставропольскую семинарию, либо дальнейшее обучение. Так и сложилось в итоге: после окончания Академии по приглашению моих академических друзей из Болгарии и благословению ректора я поехал на специализацию в докторантуру Софийского университета.

    - Я как раз хотела спросить. Конечно, решение принять монашество объяснимо горячностью, эмоциями, присущими молодому неофиту. Но в дальнейшем вы не пожалели об этом? Понятно, что каждый из нас в какую-то секунду жалел о выборе…

    - Вопрос очень важный, потому что двое моих товарищей по Академии, о ком я вспоминаю с добрым чувством и молюсь, кто оказал на меня влияние в выборе монашеского пути, в утверждении на этом поприще, — оставили монашество. А ведь их ревность и неподдельная искренность в монашеской жизни очень меня впечатляла. Такова жизнь.

    - Когда монах подвергается испытанию на предмет правильности выбора пути, однажды сделанного перед алтарем?

    - Об этом можно судить по исполнению трех монашеских обетов. Так об этом пишут опытные духовные авторы. В первую очередь появляется искушение нарушить обет целомудрия, в голове возникают мысли о возможности счастливой жизни с любимым человеком (семейный очаг, дети и внуки), и от этого появляются мысли — не ошибся ли ты? Нарушение обета нестяжания, второго их трех, когда люди оказываются перед неограниченными внешними факторами, материальными возможностями, тоже возможно. И послушание. К сожалению, сегодня это самое сложное испытание для монахов. Оно присутствует в большей степени, чем первое и второе. Там недооценили, не похвалили, тут награду не дали, не туда послали – все это является вызовом обету послушания. Давая его, ты все происходящее в жизни принимаешь с одним ответом: слава Богу за все. Бог милостив, я никогда не был всерьез искушаем ни первым, ни вторым, ни третьим.

    - Простите за вопрос, у вас не возникало таких ситуаций?

    - Может они и были, но проносились как волны надо мной. Так и святые отцы говорят: когда приходит помысел, если возможно, оставь его без внимания. Не рассуждай, не взвешивай, не дай ему возможности зацепить твой ум. Поэтому, слава Богу, мыслей, правильный ли я сделал выбор в жизни, пока не было. И я счастлив, что как черта характера остались у меня готовность к действию и легкость на подъем, которые я помню в себе с детства. Они мне во многом помогают. Потому что главный вред монаху наносит праздность. Наличие свободного времени — главная проблема для монастырей и для монашествующих. У монаха его быть не должно. Надо молиться и трудиться насколько позволяет возраст и здоровье.

    - Это в идеале.

    - Я сужу по тем, кого знаю. Для кого нет иллюзий и самообмана в вопросе смысла жизни. Монахи – это те, кто осознают: что бы ни происходило в этой жизни, даже самое прекрасное, самое полезное — все имеет один знаменатель. Он называется совершенно нейтральным словом "смерть". Смерть — знаменатель всего, что есть в твоей жизни. И в условиях этого, казалось бы, асоциального взгляда, есть у тебя дети, нет у тебя детей, состоялся ты в жизни как профессионал или не состоялся, сделал головокружительную карьеру или остался разнорабочим, не имеет решающего значения.

    Все происходящее в жизни не имеет никакой ценности само по себе, а только как условие и среда, в которых формируется вечная человеческая личность, которая не умирает в смерти, но переходит в состояние вечного бытия. И когда человек это понимает, тогда все крючки, которые его удерживали на устойчивых, но ложных временных земных ценностях, исчезают. Когда начинаешь по-настоящему, по-евангельски верить в Бога и Богу, ты понимаешь, что есть ты, как созидающаяся за годы земной жизни личность, и есть Бог, который тебя сотворил и который тебя ожидает в Небесном Отечестве. И что тебе надлежит жить там. И кем ты был по профессии, видел ли ты вулканы Камчатки, ничто не имеет значения для Вечности.

    - Но, по идее, этими же принципами должен жить и настоящий семейный христианин. Любой.

    - Да. Но я говорю о монашестве, имея в виду образ жизни. Это форма, в которую мы облекаем свою жизнь. Такой же удобной для спасения души формой в земной жизни является и семья. И Бог, как мы видим в Священном Писании, дает человеку возможность выбирать между одним и другим жизненным путем. Они являются равными друг другу. Потому что, вступая в брачный союз с другим человеком, рождая детей, человек сознательно идет на самоотречение, на жертвенность, без которой любовь и счастье в семье невозможны.

    Человек в браке сознательно подставляет свои бока обстоятельствам жизни, сложностям, болезням, которые переживаются всей единой семьей. Центрифуга под названием "семейная жизнь" отшелушивает постороннее. И в таком случае в завершении земного христианского брака мы наблюдаем удивительных стариков: когда люди, прожившие жизнь, воспитавшие детей, внуков и правнуков, становятся по образу мысли и даже по внешнему виду похожи на почитаемых нами стариц и старцев, которых мы видим в монастырях. Я порой не нахожу различий, когда вижу стариков в миру ближе к 80-90 годам. Я поражаюсь им не меньше, чем неотмирным старцам, жившим с юности на Афоне.

    Монашество как форма организации земной жизни – такой же путь совершенствования души, с теми же условиями самоограничения, самопожертвования, которые ты сознательно выбираешь, которые тебя воспитывают и возводят тебя от одной к другой ступенечке духовного опыта. И тут, и там есть взлеты. И там, и тут есть падения. И то, и другое учит преодолевать каждое следующее испытание с большим усердием и, наверное, с большей легкостью.

    - Практически продолжу вашу мысль. Известно такое выражение, как "монашеский подвиг", но выражения "семейный подвиг" нет.

    - Ну, почему? Есть тоже. Мы нередко можем слышать о семейном подвиге. Есть такое выражение.

    - Оно употребляется куда реже. Как человек, проживший жизнь в Церкви, я понимаю: быть монахом, что в миру, что в монастыре, то есть в общежитии, непросто. Не каждому такое под силу. С другой стороны, отрешение от общечеловеческих проблем иногда легче. В чем же заключается монашеский подвиг? Вы нашли ответ?

    - Пятеро моих будущих собратьев по монашеству и я, мы принимали постриг подобно постриженникам Троице-Сергиевой Лавры — у мощей преподобного Сергия. И мы не отделяем себя от лаврского монашеского братства, потому что, как и они, мы дали обеты Богу у раки этого великого праведника. Я и сейчас приезжаю в Лавру с одной только просьбой: как родного отца просить его о помощи на поприще монашеского служения и его ходатайства у Престола Вседержителя о прощении грехов и немощей.
    В Академии монахи живут почти в тех же условиях, что и лаврская братия. Это тоже келья и особый режим. Когда по окончании Академии меня направили в докторантуру богословского факультета Софийского государственного университета, я там тоже жил при семинарии. Это был новый, относительно, конечно, богослужебный опыт. В Болгарии принято византийское пение, но тексты молитв – церковно-славянские или болгарские. И эта новая богослужебная культура меня настолько воодушевила, настолько понравилась, что я, по возможности, каждый день ходил на богослужения. Утром и вечером.

    - Разве ежедневное хождение в храм не обязательно для студента-богослова?

    - Докторант — все же в большей степени свободный в выборе человек, чем семинарист. Надо лишь приходить в положенные часы на докторантские испытания, участвовать в научной работе. А проживание при семинарии — это пансион, который выделил Священный синод Болгарской Церкви, позволяющий жить в центре города и в шаговой доступности от богословского факультета.

    Я старался соблюдать устав семинарии: колокольный звон будил всех в шесть утра, трапеза здесь была согласно церковному уставу. С удовольствием выезжал служить в болгарские монастыри, что приводило к казусам, особенно в первый год, когда я еще не знал хорошо болгарский язык, поскольку в ряде монастырей и храмов служат по-болгарски, а не по-церковнославянски. Однажды оказался на Страстной Седмице в женском монастыре единственным священником, и мне пришлось совершать многочасовые богослужения по болгарскому служебнику. К тому моменту я уже несколько месяцев жил в стране, так что более-менее читал и понимал на болгарском, но этот экспресс-метод освоения языка был для меня настолько интересным, что я часто вспоминаю о нем.

    Я вернулся из Софии и был оставлен при Академии: нас с отцом Владимиром Шмалием Святейший Патриарх назначил проректорами. Его по научной работе, меня – по организационно-административной. Академия тогда находилась в стадии реорганизации образовательного процесса, и отец Владимир отвечал за создание научных направлений, оформление их в виде кафедр и тому подобное. Совершенно потрясающую живую волну энтузиазма в жизни корпорации внес тогда и новоназначенный Секретарь Ученого совета отец Павел Великанов. Мне же было поручено заняться системой делопроизводства, соответствующей требованиям высшей школы и курированием вопросов, связанных с выделением грантов и благотворительной помощи. В семинарии дали преподавать Историю Поместных Православных Церквей. Снова потекла монашеская жизнь в условиях родного монастыря.

    Первый опыт приходской жизни (по-настоящему приходской) и опыт личной ответственности за конкретный проект я получил в Хабаровске. В праздник Троицы 2005-го года владыка Евгений сообщил, что Патриарх Алексий направляет группу преподавателей из Московской и Санкт-Петербургской духовных академий в Хабаровск: принято решение об открытии на Дальнем Востоке Духовной семинарии. Владыка сам занимался формированием нашей группы, которая, к сожалению, значительно "ужалась": некоторые отказались поехать. В итоге мы выехали вшестером. Каждый год к нам добавлялись выпускники Петербургской и Московской академий, мы принимали и преподавателей из местных вузов.

    Это был замечательное время, благодаря которому я получил опыт и знания, пригодившиеся позднее в работе в светском учебном заведении – в Московском православном институте святого Иоанна Богослова. Потому что, кроме строительства комплекса семинарских зданий, куда архиепископ Хабаровский Марк поставил меня куратором от епархии, мы занимались и лицензированием образовательных программ, и формированием образовательного процесса с нуля. Пройдя за короткое время вместе со всем нашим коллективом лицензирование в части религиозного образовательного стандарта, а также государственных образовательных стандартов по теологии и, параллельно занимаясь организацией остальных сторон жизни семинарии, я понял принцип организации и работы вуза. До того самостоятельного опыта у меня не было.

    И, вы знаете, мне это пригодилось сразу после окончания командировки. Когда неожиданно для себя я получил решение учредителей Православного института св. Иоанна Богослова выбрать меня ректором. Первое, что я узнал по вступлении в должность: у вуза, который должен через месяц выпускать специалистов, закончилась лицензия. А последние несколько месяцев институт вообще не имел права вести образовательную деятельность. Соответственно, мы не могли никого выпустить. Тогда же на меня свалились проверки по факту обращений в Трудовую инспекцию и прокуратуру о задержках по заработной плате и следом судебные претензии от коммунальщиков.

    - То есть вы согласились стать ректором, не зная о предстоящих трудностях?

    - У меня не было такой возможности. О своем новом послушании я узнал, когда вопрос уже был решен. Но из Хабаровска я вернулся на подъеме: это были пять лет позитива, поэтому никакие проблемы не пугали.

    И все же какие-то вещи пришлось делать впервые. Например, в срочном порядке проходить процедуру лицензирования всех направлений подготовки, вначале уровня бакалавриата, а затем и магистратуры. С нуля разработать всю документацию для лицензирования и программ бакалавриата по целому перечню: религиоведение, история, филология, психология, экономика, юриспруденция. Параллельно требовалось ускорить процесс получения лицензии на образовательную деятельность по специалитету, провести госэкзамены и выпустить ребят, завершивших обучение. Опыт служения в Хабаровске пригодился и в части приходской работы. Владыка Марк доверил мне настоятельство в историческом Христорождественском соборе Хабаровска, что было совсем в новинку. Зато было легче, когда меня назначали настоятелем в Покровское-Стрешнево. Храм до моего назначения был приписным, то есть не имел юридического лица, у него не было постоянного клира, приход нужно было по сути создавать.

    - Как же монах жил на приходе? Насколько это правильно?

    - Приехав в Москву, я на два года поселился в комнате отдыха при ректорском кабинете — больше негде было. Оттуда ездил на богослужения на приход. Спустя два года Священный Синод определил меня наместником в Высоко-Петровский монастырь с оставлением прежних послушаний ректора Института св. Иоанна Богослова и воссоздаваемого Российского православного университета. Тут уже все встало на свои места.

    - Вас, наконец, настигла карьера?

    - Нет. К этой новости я не был готов. Меня поразило внезапное изменение оси координат жизни. Ведь постриг я принимал не в монастыре, а в Духовной Академии. Я не боялся монастырей, не выбирал Академию вопреки Лавре. Я Лавру очень люблю. И сегодня она для меня иллюстрация настоящей монашеской жизни. Я выбирал Академию потому, что мне тогда была близка идея научной работы и преподавательской деятельности. А тут – в монастырь. Неожиданно совершенно.

    - Что такое монастырь у Красной площади?

    - Для меня не имело значения Петровка это, Покровка или Васюки. И я знал Петровский монастырь. Помнил его еще с 90-х - студентом, курьером возил документы из Духовной Академии в Отдел религиозного образования. А прекрасный Петровский собор — один из моих любимейших московских храмов.

    Впечатлило и потрясло совсем другое. Знаете, что я почувствовал, узнав новость? У меня было такое состояние, будто спустя много лет плавания по бескрайним морям, я внезапно увидел землю. Земля, понимаете? Та самая земля, на которой ты должен жить и умереть.

    Но до конца я осознал, что монастырь – то, чего действительно не хватало, только оказавшись здесь.

    - Вы хотите сказать, что в центре современной Москвы живет и процветает настоящий монастырь со своим монастырским укладом?

    - Я могу о себе честно сказать, что ощущаю себя членом этой монастырской семьи, а стены нашего уютного монастыря считаю духовной оградой моей жизни, в которой я хочу достигнуть спасения. Что еще имеет значение для самоидентификации монастыря, для братии, кроме ощущения духовного единства членов этого братства? Архитектура, святыни – прилагательные к нему.

    Конечно, Петровский монастырь — то место, где я никогда не ожидал оказаться. Если бы я выбирал лет 15 назад монашество вне Духовной академии, точно не пошел бы в городской монастырь. Может потому, что я — перфекционист, я хочу всегда все максимально хорошо сделать, довести до конца. Может, это был бы лаврский скит или монастырь вдали от городского шума и суеты. И тут внезапно будто сам Господь вразумляет тебя, посрамляет самомнение: "А потрудись–ка ты здесь". И верю Богу, и знаю, что это мне — во благо.

    Так что я братьям по приезде в обитель сказал: "Давайте настраиваться на долгие совместные труды, даст Бог здоровья и сил. Мы здесь собрались, чтобы спасаться, а это самое главное. Мы должны стремиться к этой главной цели, объединяясь в Боге едином". Прошло три года, как мы с братией вместе. Порой я забываю, что нахожусь в центре Москвы, настолько здесь тихо, спокойно и уединенно. Только на пути в университет или в другое какое место ощущаешь ритм и атмосферу большого города.
    Слава Богу, все так происходит в жизни, что есть возможности и силы потрудиться на разных поприщах и быть полезным людям.

    Мария Свешникова.

    Источник: vesti.ru

    • 30 Май 2016 19:01
    • от monves
  8. Как монах прославляет Христа. Слово на постриг

    Великим постом в монашеских обителях совершается особое торжество – постриги сестер и братий. И это можно назвать торжеством всей Церкви, славой Церкви. Настоятельница обители игумения Домника поздравила новопостриженных сестер и сказала им и всем сестрам несколько слов о высоте монашеской жизни.

    ***

    Дорогие сестры, я поздравляю вас с тем, что еще несколько наших сестер вступили в монашество. Всякий раз, когда человек вступает в ангельский чин, – это великое торжество для Церкви земной и небесной! Это слава Церкви! Задумаемся: каждому христианину Господь дает какой-либо особый дар, чтобы этим даром человек прославлял Бога. Одному Он дает дар слова, чтобы тот мог говорить другим о Христе, о силе и красоте веры. Другому дает милостивое сердце, чтобы он, помогая другим, таким образом проповедовал любовь Божию. Третьего Господь наделяет художественным даром, чтобы он писал образы Христа или возводил для Него храмы. Но есть у Господа еще один несравненный дар. Этот дар – чистая, девственная, целомудренная жизнь. Эта жизнь и является величайшей славой Церкви, ее украшением. И одна самая простая монахиня прославляет Христа не меньше, чем самый одаренный проповедник, самый талантливый художник, самый щедрый благотворитель! Она прославляет Его не какими-либо внешними делами. Она прославляет Его уже одним тем, что она монахиня, она избрала девственную жизнь.

    Каждая монахиня – это живое и неложное свидетельство о том, что Христос истинно существует. Потому что если бы не было Христа, то кто и зачем стал бы вести девственную жизнь? Сам человек не способен даже помыслить о такой жизни! Именно Христос избирает человека для девства, Сам наставляет его на эту жизнь и дает силы для нее. Как говорит преподобный Иоанн Дамаскин:

    «Сам Христос – слава девства. И хотя Своим законом Он и не предписал нам девства, но самым делом, то есть Своим примером, Своей жизнью, наставил нас и дал нам силу для девственной жизни. И потому девство теперь живет между людьми».

    И этот дар – дар девства – превосходит все земные дарования, потому что он вообще не принадлежит земле. По словам святых отцов, монахиня – это украшение неба. Так, например, говорит святитель Григорий Богослов:

    «Супружество послужило украшением земли, а девство – украшением Божиего Неба».

    А святитель Афанасий Великий называет девство путем ангельским, чистым и надмирным. И он говорит, что тот, кто вступил на этот ангельский путь, обязательно получит чудные и щедрые дары, если будет подвизаться.

    Велика любовь и милость Господа! Он поставил нас на этот чистый и надмирный путь, Он непрестанно вдохновляет и утешает нас на этом пути. И этого мало. По учению Церкви, каждому монаху и монахине Господь даром подает чистоту! Это совершается в чине пострига. Вот как описывает это старец Эмилиан:

    «Постригаемый получает особую силу чистоты, без которой невозможно жить в Боге. То есть он получает силу жить так, как будто никогда не совершал ничего дурного. Конечно, он сознает и чувствует греховность своей природы, но при этом он ощущает Бога и наслаждается благами духовной жизни. У него нет греховных воспоминаний, он не чувствует желания возвращаться к старому, над ним не властвуют прежние немощи и привычки. Они чужды его обнов-ленной жизни. И таким человеком Бог может управлять», то есть Бог может действовать в нем, в его жизни.

    В самом деле, каждую монахиню Христос в таинстве пострига делает чистой, непорочной. Откуда в нас безразличие к миру, к нашей прошлой жизни? Кто дал нам силу любить Христа, любить молитву, духовное чтение, наших ближних во Христе? Все это подал нам Сам Христос. И наше дело – только хранить эту внутреннюю чистоту, как мы хранили бы очень дорогой, хрупкий и благоуханный цветок, например, редкую орхидею.

    А что значит хранить внутреннюю чистоту? Это значит хранить верность Христу. Вся монашеская жизнь – это таинство брака со Христом, каждодневное свидание с Женихом Небесным. Ради этой каждодневной таинственной встречи все мы удалились из мира, можно сказать, ушли в пустыню. Как пишет святитель Николай Сербский:

    «Великая любовь к Богу не выносит мира, чуждается общества, ищет уединения. Такая любовь подвигла тысячи душ уклониться с широкого пути мира и уйти в пустыни, чтобы быть наедине с любимым Господом. Чтобы иметь втайне свидание с Создателем своим, Который весь – любовь, и по имени, и по существу. Чтобы удостоиться этого созерцания и встречи, монахи и монахини принимают и пост, и труд, и смирение, и бдение, и бедность, и послушание, и другие обеты, только чтобы удостоиться этого духовного свидания с Господом своим».

    Монашеская жизнь – это истинно жизнь пустынная, независимо от того, где монастырь находится. Пустынная она потому, что мы не видим мира, ничто земное не привлекает наших взоров, мирская суета не касается нашего слуха, мы изгоняем все мирское из нашей жизни и из нашего сердца.

    И когда мы вступаем в монашество, то все мы чувствуем великую красоту этой жизни, наше сердце горит ревностью к ней. Нас уже не волнуют те вещи, которые волнуют людей в миру: например, чтобы у нас все было не хуже, чем у других, чтобы нас уважали, не нарушали наших прав. Впереди мы видим Царство Небесное, а не какую-либо земную цель. Мы видим Христа, радуемся жизни евангельской, не устаем благодарить Бога за то, что Он удостоил нас стать монахами. И как же нам сохранить эту горячую ревность? Как сделать так, чтобы повседневность не отняла у нас живого восприятия духовной жизни? Чтобы всегда, с первого до последнего дня нашей монашеской жизни пребывать в неком горении духа, в покаянии по Богу и радости по Богу?

    Одно из главных условий для этого – сохранять ощущение, что мы поистине отреклись от мира, вышли из него, совершенно умерли для него, не принадлежим ему больше ни одной частичкой нашего сердца, ума, памяти. Это и значит вести жизнь пустынническую, удаленную от мирских тревог и забот. У владыки Николая Месогейского в одной его беседе есть такой хороший образ. Он говорит, что монах должен закрыть четыре двери: две для выхода и две для входа. Когда эти двери у нас закрыты, тогда мы и находимся в пустыне, в сокровенном уединении с Господом. Что же это за двери?

    Две двери, как мы уже сказали, должны быть закрыты для выхода, то есть через них мы не выходим наружу. И первая из этих дверей – это дверь нашей кельи.

    Мы пришли в монастырь именно для того, чтобы пребывать в келье – то есть каждый день проводить какое-то время в уединении со Христом. Все остальные обстоятельства нашей жизни могут меняться – сегодня мы исполняем одно послушание, завтра другое, сегодня пишем икону, завтра мы в прачечной, послезавтра – в трапезной. Но одно остается неизменным и незыблемым – каждый день мы приходим в свою келью, чтобы побыть со Христом. Это суть, ядро монашеской жизни. Монашеская келья – это истинная, глубокая пустыня. Там царствует безмолвие, там во всей полноте мы совершаем отречение от мира, то есть отрекаемся от всех земных впечатлений, желаний. И там происходит наша встреча с Богом.

    И мы призваны очень ценить наше пребывание в келье и не поддаваться тому искушению, о котором говорит в одной беседе владыка Афанасий Лимасольский:

    «Духовного человека диавол не будет бороть напрямую, то есть не будет говорить тебе: “Знаешь, пойди-ка вступи в беззаконную связь, соверши грех”. Прямо он этого тебе не скажет. Ведь если он это скажет, значит, вступит с тобой в борьбу. Но он сначала приблизится, посмотрит: “Так, чем он тут занимается? А... он очень бдителен, следит за собой, постится, подвизается...”. Враг в первую очередь найдет способ, как отклонить тебя от того, что ты делаешь. Он отыщет для тебя множество хлопот, чем-то тебя займет, лишь бы ты перестал молиться и устремился к другим вещам. Он создаст для тебя такие условия, чтобы ты оставил свое правило и духовную жизнь, а как только ты обессилишь, схватит тебя и заставит делать то, что хочет он. Враг сломает тебя, как соломинку».

    Будем помнить, что наше пребывание в келье наедине с Богом – это стержень нашей духовной жизни и наше главное приношение монастырю и всей Церкви. Как говорит преподобный Порфирий Афонский:

    «Живущий в пещере, может быть, и не сажает деревья и сады, не пишет книги, не делает еще чего-то, что помогло бы жизни и успеху, но он там творит и развивается. Своей теплой и чистой жизнью, а главным образом своей молитвой он помогает Церкви. Я вам скажу нечто, что покажется вам преувеличением. Но, чада мои, я хочу, чтобы вы мне поверили.

    Предположим, что у нас есть семь богословов-священнопроповедников, которые проводят святую жизнь. Их красноречие непревзойденно. У каждого — свой приход, в котором по десять тысяч прихожан. Каждый день их слово слышат семьдесят тысяч человек. Слушая их, тысячи людей умиляются, каются, обращаются ко Христу, спасаются целыми семьями.

    Но один монах, которого никто не видит, который сидит в какой-нибудь пещере, своей смиренной молитвой оказывает гораздо большее влияние. Один по сравнению с семерыми имеет бόльшие плоды. Вот так я считаю и уверен в этом. Вот каково значение молитвы монаха».

    Именно в келье, в уединенной молитве мы напитываемся подлинным монашеским духом, то есть умираем для мира и оживаем для Христа.

    И пусть нас не беспокоит то, что мы, может быть, долго не чувствуем преуспеяния от своего пребывания в келье. Израильский народ сорок лет ходил по пустыне, прежде чем достиг земли обетованной. Для чего нужно было это долгое, трудное странствие? Для того чтобы в израильском народе исчезла всякая память о Египте, чтобы переменилось само мышление этого народа, чтобы он смирился вконец и впредь верил только Богу. Так и нам нужно долгое, терпеливое пребывание в пустыне, нашей келье, пребывание, по видимости, без особых духовных плодов – пока окончательно не умрет наше «я», пока полностью не изгладится из нашей памяти все мирское. В этой борьбе может пройти и десять, и двадцать или даже тридцать-сорок лет. Но как говорит старец Эмилиан, «только представьте: двадцать лет борьбы вместе со Христом, неотступное пребывание со Христом!» Пребывание в келье, даже когда мы еще не имеем особого преуспеяния, все равно полно утешения. Это в любом случае пребывание со Христом, Который нас невидимо поддерживает, духовно питает и утешает.

    Уединенная молитва – это главный из монашеских, пустынных подвигов. Но и вся жизнь в монастыре должна быть пропитана духом пустыни. Если мы только в келье пребываем в безмолвии, а выходя из нее, начинаем жить рассеянно, по-мирски, то наше пребывание в келье обесценивается. Получается, что в келье мы возжигаем огонь ревности, а выйдя из кельи, тут же его погашаем. И потому, кроме двери своей кельи, нам нужно закрыть еще три двери.

    Вторая из этих дверей – это дверь наших уст. Когда эта дверь закрыта, тогда и находясь на послушании, и в храме, и в любом другом месте, мы находимся в пустыне, в уединении с Богом.

    Конечно, это не значит, что мы должны стать нелюдимыми. Например, сестра говорит нам что-то от любви к нам, от желания нас приветить. Конечно, мы не будем в ответ упорно молчать. Это было бы неестественно. Мы ответим ей так же приветливо и с любовью. Подвиг истинного монашеского молчания состоит в другом. Закрыть свои уста – означает, что мы не проявляем любопытства, не стремимся узнать все про всех, обсудить все, что делается в монастыре и в мире. Старец Эмилиан говорит об этом:

    «Не может быть монахом тот, кто получает удовольствие от шума, разговоров, кто с легкостью задает вопросы и отвечает на них. Если я задаю много вопросов, это означает, что внутри меня протекает интенсивная душевная, а не духовная жизнь, внутри меня живет напряженная заинтересованность миром и всем, что меня окружает. Но заинтересованность, любопытство – это узы. Это означает, что для меня не существует ни Бога, ни пустыни. Монах не может и отвечать на все вопросы подряд. Потому что ответ означает, что он участвует в человеческой жизни и ее ритме, наполняется человеческими понятиями, интересами и ценностями. Он делает все, что угодно, но только не пребывает в пустыне с Богом».

    Наоборот, наше молчание, нелюбопытность означают, что мы истинно удалились в пустыню. Мы умерли для мира и живем только для Христа. Мы отрекаемся от мелкого, пустого знания о мире, чтобы обрести подлинное знание. Единственное истинное знание – это Христос. И мы удаляемся в пустыню молчания для того, чтобы все свое любопытство и любознательность устремить ко Христу. Как делал это один монах, о котором рассказывает преподобный Варсонофий Оптинский:

    «Жил у нас на кухне монах, отец Феодул, совсем простой, может быть, даже неграмотный. Никто о нем ничего не знал. Даже отец Архимандрит не знал, чего он достиг душой. Ну, а мне как духовному отцу известно все. Он постоянно молчал и проходил Иисусову молитву. Все видели, что четки постоянно при нем и всегда в движении, но никто не предполагал, что делается у него внутри. Редко мне приходилось с ним беседовать, но когда это случалось, то это доставляло мне великое утешение».

    Благодаря молчанию этот монах был настоящим пустынником, истинно умершим для мира. И потому его душа была наполнена духовной жизнью и цвела, как райский сад.

    Но, конечно, подвиг молчания состоит не только в том, чтобы не открывать своих уст для любопытных расспросов. Монах призван навсегда закрыть свои уста и для того, чтобы не высказывать свою волю, свои требования. Хочу рассказать вам такой случай.

    В одном монастыре был брат, который подвизался в молчании. Однажды другие отцы решили испытать его. Они собрались плыть вместе на лодке в соседнее селение, и когда все спустились на причал, то сказали этому брату: «Лодка мала, места на всех не хватит. Ты самый молодой, возьми свою котомку и иди пешком». Услышав это, прежде молчаливый брат сразу открыл свои уста и начал возмущенно спорить. Тогда отцы сказали: «В его бочке очень горькое вино» (то есть его молчание не по Богу). Брат понял обличение и положил земной поклон. С этого времени он стал понуждать себя к тому, чтобы освободиться от всякого самолюбия, поняв, что подвиг терпения обид и несправедливости выше даже молчания.

    Стать монахом – это значит не только разорвать все внешние связи, например связи с миром, родственниками, друзьями, мирскими привычками. Стать монахом – это значит разорвать и все внутренние узы. По словам старца Эмилиана, «внутренними узами может быть, например, моя несвобода, поскольку во Христе человек совершенно свободен. Другими узами может быть мое мнение. Все что угодно может оказаться для меня узами, которые нужно окончательно разорвать. Если они не разорваны, тогда сомнительно, подлинно ли я шествую за Христом».

    Ревность по Богу горит только в том сердце, которое отрекается от всего мирского, в том числе от самолюбия, гордости, доверия своему мнению. Обычно во время пострига мы чувствуем особое смирение. Мы с большой ревностью желаем всех слушаться, перед всеми отсекать свою волю, свое самолюбие. И я желаю, чтобы эту горящую, живую ревность мы сохраняли всегда!

    Итак, вот первые две двери, закрыв которые, мы оказываемся в пустыне, в уединении со Христом: дверь нашей кельи и дверь наших уст. Через эти двери мы не выходим из своей пустыни. Но это только половина дела.

    Еще две двери мы призваны закрыть для входа – то есть для того чтобы к нам, в нашу пустыню никто не входил. Что это за двери?

    Одна из них – это дверь помыслов. Если мы закрываемся в келье и затворяем уста, но при этом наш ум открыт для помыслов, то мы не в пустыне. Мы, можно сказать, среди мира, в толпе, и у нас нет подлинного уединения со Христом. Как говорит старец Эмилиан:

    «Монах не может иметь внутри себя разговоры, тόлпы мыслей и помыслов, воображение, которое снует туда и сюда, фантазирует, грезит о чем-то великом, творит целые миры. В противном случае монах еще не достиг той высоты, к которой его призывает Бог, он живет в мире тления, по законам суеты, в мире, который создал грех».

    С помыслами в наш ум входит яд мира сего, и наша душа заболевает: она становится расслабленной, нерадивой. При этом, если мы приглядимся, о чём мы обычно думаем, то увидим, что большая часть наших помыслов – это всего лишь фантазия, действие воображения. Наш ум наполнен грезами. То мы представляем себе предстоящий день, события, которые еще не произошли, или наоборот вспоминаем что-то, чего давно уже нет. То мы начинаем мысленно с кем-то спорить или оправдываться: «А я ей скажу то-то, а она мне ответит так-то. А если она ответит иначе, тогда я скажу вот что». Иногда воображение действует более тонко: мы фантазируем о том, что думает другой человек, какие он имеет чувства. «Она не улыбнулась на мои слова, значит, она меня не уважает». Или мы представляем себе, что мы сами будем думать и чувствовать завтра или послезавтра. Например, мы из-за чего-то огорчились и думаем, что будем огорчаться еще несколько дней, и от этого еще больше огорчаемся. И эти пустые помыслы и всю нашу жизнь делают какой-то пустой и скучной. И только когда мы закрываем для них двери ума, тогда начинается для нас подлинная, реальная жизнь.

    Монах призван не только внешне удалиться в пустыню, он призван и ум свой сделать пустыней. По сути, без общения со Христом наш ум и так подобен безводной и дикой пустыне. Обычно эта пустыня наполнена миражами – помыслами, и нам кажется, что она полна жизни. Но это ложное чувство. Только когда мы перестаем обращать внимание на эти миражи и зовем Христа, тогда истинно наша пустыня расцветает и наполняется жизнью. Христос – не мираж, Он живой и истинный. И в общении с Ним наша душа живет своей подлинной жизнью.

    Одного старца его духовные чада как-то спросили: «Отче, расскажи нам о твоей прошлой жизни. Как ты жил до того, как принял на себя благое иго монашества?» И старец ответил:

    «Чада мои, у меня нет прошлого. У монаха нет ничего собственного. Прошлая жизнь — если она была хороша — Бог это ведает; если дурна — Бог простил меня, призвав ко спасению. Нет у меня и моего настоящего: спасаюсь ли или нет, живу ли угодно Богу или нет? — не ведаю; это ведает только Бог. Слышал я, вы меня называете “блаженным старцем”. Братья, только тогда я блажен, когда пребываю в молитве, потому что тогда моя душа соединяется со всесвятым и блаженнейшим Богом; а иначе — я грешный и убогий. Нет у меня ни моего будущего, потому что и оно всецело в руках Божиих. Единственное, что есть у меня, это мой Спаситель, мой Бог, мое Радование, а другого ничего у меня в жизни нет. Бог, ангелы и душа — единственная реальность во веки веков».

    Подобным образом и мы можем сказать себе: «Нет у меня ни прошлого, ни настоящего, ни будущего – не о чем мне размышлять. У меня есть только Христос – единственная подлинная реальность». Так мы закрываем двери для пустых, бесполезных и обманчивых помыслов. И тогда дверем затворенным в нашу душу входит живой и неложный Христос.

    Наконец, есть еще одна дверь, которую монах призван всегда держать закрытой. Это дверь чувств. Конечно, мы закрываем дверь не для всех вообще чувств. Как говорит в своей беседе владыка Николай, «мы не должны позволять входить внутрь недостойным чувствам: досаде, горечи и малодушию. “Вы плохо ко мне относитесь”; “Я сижу одинокая, бедная и брошенная: вы про меня забыли”; “Я делаю для вас все, а вы даже забыли поздравить меня с Днем ангела”. Все это собирает в нашу душу болезненные ощущения и вместе с болезненными помыслами укореняется в душе и не дает нам меняться. Каким же мудрым будет поступок – просто закрыть перед всем этим дверь!»

    Мы закрываем дверь перед всякой обидой, огорчением и любым эгоистическим чувством, потому что подобные чувства недостойны человека, живущего во Христе. Они заставляют человека вращаться вокруг самого себя. Они обедняют душу, делают ее убогой.

    Но как мы можем закрыть двери сердца для этих чувств? Если в нашей душе будет самое главное и самое сильное чувство – любовь к Богу и ближнему, – то оно будет изгонять мелкие эгоистические чувства. Владыка Афанасий Лимасольский говорит: «Опытом доказано, что человек, который имеет личные отношения с Богом, не чувствует в себе пустоты. Благодать Божия имеет удивительное свойство: независимо от того, великий ли святой подвизается, чтобы встретить Бога, или обычный человек, каждый получает знание и опыт благодати, вкушает ее, переживая Божественное присутствие. Независимо от того, много благодати в человеке или мало, у него не появляется чувства, будто в его душе пустота. Человек, который живет с Богом, чувствует полноту, абсолютную полноту. Потому он не испытывает тяги к чему-то другому».

    Любовь к Богу и ближнему – это настолько сильное и глубокое чувство, что оно в совершенстве удовлетворяет человека. Больше его сердцу не нужно ничего. А возрастает любовь к Богу и ближнему от непрестанной молитвы и жертвы.

    Итак, вот четыре двери, которые мы затворяем: дверь нашей кельи, дверь наших уст, дверь помыслов и дверь чувств. Мы отбрасываем все ненужное: ненужные впечатления, ненужные разговоры, ненужные, ветхие помыслы и чувства. И взамен мы обретаем все, что истинно ценно, что может наполнить наше сердце подлинной жизнью.

    И я искренне желаю нашим новопостриженным сестрам, чтобы они сохраняли в своем сердце ту любовь и тот мир, который они почувствовали, пребывая в эти несколько святых дней в храме. И чтобы они, закрывая те двери, о которых мы сегодня говорили, тем самым открыли бы себе дверь в Небеса. И конечно, всем нам я тоже желаю, чтобы мы в нашей благословенной пустыне очистили и освободили свое сердце и украсились любовью ко Христу, как говорит святитель Николай Сербский:

    «На тесном монашеском пути душа удостаивается встречи со Христом, когда освободится, очистится и украсится. От чего должна освободиться душа пустынника? От всех земных уз и пристрастий. От чего должна очиститься? От всякой так называемой любви телесной и земной, от любви к плоти, к родным и друзьям, к своей деревне или городу, к одежде, еде, вещам. Чем должна украситься душа? Одной только любовью ко Христу, которая вмещает в себя все украшения, весь жемчуг веры, все изумруды надежды, все самоцветы добродетелей».

    26.04.2016

    Источник: sestry.ru

    • 11 Май 2016 13:04
    • от monves
  9. Монастырь — это не хобби на пенсии

    Владыко, поделитесь своим опытом: почему Вы решили принять монашество?

    — На мое духовное воспитание повлиял Вознесенский женский монастырь на окраине моего родного села Чумалево: туда в период хрущевских гонений свезли монахинь почти со всего Закарпатья. Их молитвенный дух и глубокая вера зажгли во мне, будто лампадку, желание быть священником. (Кстати, из нашего села вышло много священнослужителей.) У меня не было болезненного выбора: кем быть. Помню тот миг, когда окончательно понял, что стану священником. Это произошло во время богослужения, которое впервые в нашем монастыре совершал епископ Мукачевский и Ужгородский Савва. Я тогда учился в пятом классе. Впоследствии я в течение нескольких лет был у него иподиаконом, несмотря на то, что дорога в Мукачево — более 100 км. Я часто пропускал из-за этого уроки. Мою маму даже вызывали к директору. Но она меня не укоряла, поскольку понимала, что я твердо и всерьез выбрал путь к церковному алтарю. Мама тихо молилась по ночам, чтобы все обошлось и получилось. А образ епископа Саввы — строгого монаха, богослова и хорошего архиерея — сыграл решающую роль в выборе учебного заведения — семинарии в Свято–Троицкой Сергиевой Лавре, которую окончил и он.

    Чем жизнь монаха в архиерейском сане отличается от бытия простого инока?

    — Архиерейское служение — это тоже послушание. Оно не в меньшей степени (а может, даже и в большей) подразумевает аскетизм и всецелую сосредоточенность на стяжании благодати Святого Духа. Для епископа не отменяются монашеские обеты, но добавляется еще больший груз колоссальной ответственности перед Богом, Церковью (которая доверила ему апостольское служение) и людьми, видящими в нем пастыря доброго и непререкаемый церковный авторитет.

    Иногда далекие от Церкви люди говорят, что постриг можно принимать лишь после того, как воспитал детей и завершил служебную карьеру. Как Вы относитесь к такому мнению?

    — Самое распространенное и пагубное заблуждение — это ошибочные мысли о том, что дело спасения якобы можно отложить «на потом». Тот, кто провел молодость по закону плоти, вряд ли сможет освободиться от страстей в старости, когда наиболее трудно бороться с многолетними привычками и привязанностями. Если человек состоялся как семьянин, воспитал детей и сделал карьеру, то совершенно не понятно: зачем ему монастырь? Ведь речь идет не о хобби на пенсии. Монашество — горение духа, когда для тебя весь мир вменяется в тщетность, и ты ищешь лишь единое на потребу — Царство Божие.

    А если говорить о старости как об опыте и мудрости, которые необходимы для монаха?

    — Монашество — не удел лишь стариков. Духовная опытность как раз и приобретается через иноческую жизнь. Разумеется, надо избегать крайностей. Если для вступления в брак наилучший возраст — 20-30 лет, то для монашества — 30-40. Можно, конечно, принять постриг и раньше, но тогда степень риска повышается. Полагаю, что с лицами, не достигшими 20-летия, лучше повременить.

    В каком возрасте постригали в древних монастырях?

    — В древности к монашеству готовились очень долго. Никто не настаивал, чтобы юноша шел в монастырь. Придя во святую обитель, человек долго находился в статусе послушника. Если он разочаровывался, то мог вернуться к жизни в миру.

    Что делать тем, которые мечтают о монашестве, но имеют семейные обязанности?

    — Бросить семью, мечтая о монашестве, — дело не богоугодное. Зачем предаваться мечтательности, которую святые отцы называют прелестью бесовской? Если Господь призвал к семейной жизни, нужно с христианским терпением и любовью нести этот крест, который не меньше монашеского. Уходить в монастырь следует лишь по благословению духовника и обоюдному желанию супругов, тяготеющих к иночеству и не обремененых заботой о детях. А главное — если нет любви к молитве, тогда от мыслей о постриге нужно отказаться.

    Ваше Высокопреосвященство, как известно, с монашеским самоограничением соглашаются даже многие миряне: они, к примеру, говорят, что посты полезны для здоровья. Но стоит монаху лишь заговорить о «памяти смертной», как от него сразу же отворачиваются. Что значит «память смертная»? Действительно ли для поддержания такой памяти нужно чуть ли не спать в гробу?

    — Древние подвижники веры отказывались от мира сего, руководствуясь не страхом, а из-за его непривлекательности. Пустыня для них — это цветущая и жизнерадостная страна духа, а не темная и сырая могила (как ошибочно думают многие). Еще в V в. блаженный Диадох Фотикийский сформулировал общее правило для ухода из мира: «Мы добровольно отказываемся от сладостей этой жизни только тогда, когда вкусим сладости Божией в целостном ощущении полноты». Истинная жизнь состоит в стяжании Божией благодати, которая освящает и преображает. Ее оскудение приводит к умиранию мира и апокалиптическим катастрофам как видимым признакам его агонии.

    Еще один аспект монашества — особое, ни с чем не сравнимое служение миру: через очищение сердца, молитву и аскезу Божественный свет входит в душу. Этот свет — стержень мироздания, преображающий весь мир и реанимирующий гибнущее человечество. Если не станет носителей духовного света, мир себя изживет. А для того, чтобы противостоять разрушительной силе греха, и принимают монашеский постриг.

    Что Вы можете посоветовать тем, кто желает стать монахом?

    — Решение о постриге может быть принято только при трезвом и серьезном размышлении. Нужно иметь глубокое желание и убедиться (после долгого испытания) в том, что это — твое призвание. Мне часто приходится общаться с молодыми людьми, которые стоят на распутье. Некоторые из них говорят: мол, подумываю о монашестве, но есть колебания. В таких случаях я обычно отвечаю: пока сохраняется хотя бы тень сомнения, монашество принимать не следует. Не надо спешить. Лучше подождать хотя бы три года, а затем проверить: не ослабло ли это желание, не охладело ли оно? Ошибка может иметь роковые последствия: нарушив обеты, человек зачастую не способен вернуться к нормальной жизни, поскольку получил духовную травму.

    Записал беседу протоиерей Владислав Софийчук.
    Церковная православная газета.


    Источник: pravlife.org

    • 19 Фев 2016 16:12
    • от monves
  10. Епископ Тарусский Серафим (Савостьянов): О ветр...

    — Владыка, какое у вас самое первое воспоминание детства?

    — Говорят, что первые годы жизни человек не помнит. Но мое самое яркое воспоминание относится явно к первому году жизни: открываю глаза, вижу перед собой огромное пространство, а сам я лежу на какой-то возвышенности. Остальные воспоминания более поздние, лет с четырех, как мы жили в своем деревянном доме, у нас тогда была живность — кошки, собака, куры. В пять лет мы с родителями переехали уже в обычную городскую квартиру, потому что ветхий деревянный дом должны были снести.

    Потом мы с бабушкой часто приходили на то место, где когда-то стоял наш дом.

    Помню, как я болел в детстве, и как радовался, когда у меня прошла ветрянка. Ведь после нескольких недель заточения дома можно было выходить на улицу, гулять, бегать.

    Радостные моменты моего детства были связаны с православными праздниками: с Пасхой и Рождеством. Бабушка ходила на ночные службы, а с вечера ставила тесто. Когда возвращалась со службы рано утром, начинала сразу пироги печь. Когда мы просыпались, часов в восемь, по всему дому разносился запах свежеиспеченных пирогов.

    — Значит, у вас бабушка была верующая?

    — Да, благодаря ей я и пришел к вере, хотя уже и в сознательном возрасте — в 17 лет. А до этого она молилась и за меня, и за всю семью. Так что, думаю, по ее молитвам Господь меня и привел к Себе. Через мой интерес к предмету истории.

    Лет в пятнадцать я написал на городскую олимпиаду работу на тему «Причины Крещения Руси» — олимпиада была приурочена к тысячелетию этого события. Пока работал над докладом, выучил его наизусть — так мне было интересно. Я занял первое место.

    А спустя два года был уже в Церкви, начал ходить в храм. Еще через год поступил в семинарию.

    — Как родители отнеслись к такому стремительному воцерковлению?

    — То, что я стал ходить в храм и в семинарию решил поступать, они восприняли спокойно.

    А вот когда я задумался, чтобы уйти в монастырь… Я окончил первый курс семинарии, приехал домой и рассказал о своем желании родителям.

    Они, так скажем, были очень удивлены моим решением. После каникул я уехал в семинарию. И вот за две недели до пострига получаю очередное письмо от родителей (тогда ведь еще смс-ку послать нельзя было или написать электронное письмо — общались с помощью обычных писем). Родители, как обычно, писали о том, как обстоят дела в семье и, что удивительно, сами возвратились к нашему летнему разговору по поводу принятия мною монашества.

    — Как сверстники, друзья-знакомые реагировали на ваше решение о принятии монашества?

    — По-разному. Друзья — поддерживали. Но многие знакомые смотрели косо. На дворе стояли как раз 90-е годы, переломный момент в жизни страны, стало развиваться предпринимательство, часто — дикое. Люди просто не могли понять, что это я делаю, и думали, что я иду в Церковь ради корыстной выгоды. Хотя это звучало смешно. До того, как меня позвали быть алтарником, я работал на заводе и получал там 280 рублей — большая зарплата по тем временам. А когда перешел трудиться в храм, то она стала 115 рублей.

    — Перед самым постригом не было каких-то сомнений, страхов?

    — Нет. Ни страха, ни сомнения. Желание было. Только желание принять постриг и послужить Богу, людям.

    — А потом, когда вы уже вступили на этот путь — были какие-то внутренние испытания, искушения?

    — Конечно, были. Если бы их не было, то тогда можно было бы уже задуматься о правильности выбора своего жизненного пути.

    Тяжело было, когда входил в монастырскую жизнь, и возникали, в том числе, и личностные разногласия.

    Многие из моих сокурсников, которые со мной учились в семинарии и потом приняли монашество, к сожалению, не устояли.

    Что мы знали о монашестве? Вот есть два старца — отец Иоанн (Крестьянкин), отец Кирилл (Павлов), но к ним тяжело попасть: вся Россия к ним едет. Так что многие, начитавшись книг, представляли себе монашескую жизнь восторженно-идиллически.

    Для меня, например, был трудным момент личных отношений, даже с теми людьми, с которыми я пришел из семинарии в монастырь. Когда мы учились вместе, были друзья «не разлей вода», а как только в монастырь пришли — сразу у нас начались разногласия. Это было удивительно для меня, и сложно, и непонятно. Сейчас, конечно, понимаю, что дьявол, он же не дремлет и старается посеять вражду между людьми. В особенности между теми, у кого есть дружба, чтобы нарушить единство. Для меня это было серьезным испытанием.

    Ну и нагружали себя не по разуму. Первое время вставали в три утра, совершали ночную молитву. Хватило нас ненадолго, на месяц. Потом всё равно физиология взяла свое — спать хочется, как бы там ни было. Просто взяли для себя неподъемное, опять же под книжными впечатлениями. Начитались мы Святых Отцов, как они ночами молились, и решили тоже быть подвижниками. Только Святые Отцы годами шли к этому.

    — Как вспоминаются первые годы преподавания в семинарии?

    — Студенты — это в любое время студенты. И хотя есть такая тенденция сравнивать: а вот мы были, а вот сейчас, но какая была молодежь, такой и осталась. Для чего человек идет в учебное заведение, то и получает. Если человек пришел, чтобы получить знания, он получит знания. Если он пришел просто для времяпровождения, он долго в семинарии не задержится.

    Были ребята, которые с большим интересом воспринимали те предметы, которые я преподавал (а это — литургика, церковнославянский язык, общая церковная история, основы социальной концепции Русской Православной Церкви, нравственное богословие), кому-то это было не интересно. Но они сами уходили потом из семинарии и, к сожалению, порой даже из Церкви.

    — Вы как-то сказали, что, став наместником монастыря, слышали только поздравления. И лишь один человек сказал: «Сочувствую». «И время показало, что он был прав», — говорите вы. В чем он был прав?

    — Святитель Тихон в своей речи на наречении в епископы сказал, что раньше он думал — архиерейство, епископство,— это торжественные богослужения, когда люди тебя встречают цветами, кланяются тебе. Такая вот прекрасная жизнь. А потом он осознал, что это такое, жизнь архиерейская — труд, ответственность, подвиг.

    Стоять во главе монастыря — то же самое. Почему человек мне сказал «сочувствую»? Потому что он — руководитель и прекрасно понимает, что это такое. Что это и ответственность за людей, и необходимость вести хозяйство. Нужно было восстанавливать монастырь, искать и финансы. И тот человек понимал, что во всей этой круговерти времени для молитвы будет минимум.

    Мне тогда всё казалось не по силам. Мне было 28 лет. Да, уже восемь лет я был в постриге, работал секретарем епархии. Но это опыт чиновничий: бумаги, письма составлять и тому подобное. А опыта управления у меня не было.

    Самое сложное — когда я пришел, помощников у меня не было совсем. Тех, кто бы мог помочь обустраивать монашескую и хозяйственную жизнь. Первые три года было особенно трудно.

    — Где черпали силы, поддержку?

    — В то время был жив еще мой духовник, который меня рекомендовал для поступления в семинарию, архимандрит Лука (Сентябов). Я звонил ему, спрашивал у него совета. Молитва, естественно, помогала. И еще — я всегда любил и люблю служить Божественную литургию. Стараюсь как можно чаще служить. И в этом я всегда черпал и черпаю силы.

    — Какие традиции монастыря в нем сохраняются, а что изменилось и говорит о том, что это — современный монастырь?

    — Время влияет и на монастырскую жизнь. Когда преподобный Пафнутий основал монастырь, в обитель был запрещен вход женщинам. Сейчас такого запрета нет.

    А есть традиции из завещания преподобного, которые сохраняются и по сей день. Преподобный завещал, чтобы всякого человека, приходящего в монастырь, не оставлять без внимания. Если пришел человек с нуждой, помогите ему. Помогите словом, если он нуждается; помогите ему по возможности материально. Поэтому с момента открытия монастыря у нас есть и благотворительная столовая.

    — В связи с монастырем говорится о послушании. А что такое послушание в вашем монастыре?

    — Человек приходит в монастырь уже со своим определенным опытом, и часто каждый свой собственный смысл вкладывает в это понятие. Вспомним, как преподобный Амвросий проверял человека — насколько тот исполняет послушание. Он предлагал пойти и на грядку посадить лук вверх корнями. Послушник говорил: «Батюшка, ну как вверх корнями, он же расти не будет». На что преподобный отвечал: «Ну, лук-то мы приобретем, а вот как быть с послушанием?»

    Одна игуменья вспоминала, как она пришла в монастырь послушницей. Матушка привела ее обедать, и вот первое блюдо, второе, третье… Послушница ест и думает: «О, пришла в монастырь поститься, а тут — объедаюсь». Но игуменья потом сказала: «А я нарочно велела тебе тройную порцию принести. Посмотреть, насколько ты послушна и съешь ли всё. Не думай, что тебя каждый день так будут кормить».

    За 16 лет настоятельства могу сказать, что с послушанием у братии сложно. Есть люди разного уклада и развития, в том числе и интеллектуалы, которые не привыкли идти и копать картошку. Они считают, что должны только заниматься просветительской деятельностью. Ну, простите, вы есть хотите каждый день. А для того, чтобы есть, пропитание нужно добывать.

    Еще порой послушание понимают как перекладывание ответственности. Это уже лукавство получается. Как и случаи, когда люди подходят, особенно весной, осенью: «Благословите». Благословляешь. А потом такой человек отходит в сторону и вполголоса добавляет: «На службу не ходить, пойти в огород».

    — Как вы принимаете новых насельников?

    — Для этого и есть время испытания — трудничества и послушничества. В этот период проявляется подлинное стремление человека — как он посещает богослужения, какое у него отношение к богослужению, исповедуется ли он, причащается ли он, какие отношения у него с братией, как он относится к своему послушанию.

    Были случаи, когда послушники уходили обратно в мир, женились, семьей обзаводились. Здесь ничего предосудительного нет. Для этого и есть время послушничества. Человек себя проверяет, насколько он сможет понести монашество. Может, у него первый порыв был: «Хочу быть монахом», а потом, когда он столкнулся с реальностью в монастыре, он уже начинает всё переосмысливать. И многие понимают, что для них это тяжело. Многие из послушников, которые уходили, сейчас священники в миру, у них прекрасные семьи.

    — А были случаи у вас, когда люди поздно поняли, что это не их путь?

    — У нас был один насельник в монастыре, который тоже в молодом возрасте пришел в монастырь, и то, что это не его путь, понял, к сожалению, уже после пострига. Он поступил по-христиански. Написал правящему архиерею прошение, чтобы с него сняли сан, то есть служить отказался. И чтобы ему можно было причащаться, жить нормальной христианской жизнью.

    — Вы говорите: «Не нужно бегать по России и по загранице, искать духоносных старцев, которые скажут — и всё, так оно и должно быть». Но ведь в Боровский монастырь едут в том числе к схиархимандриту Власию (Перегонцеву). Как отделить действительно духовные поиски и нездоровое стремление, как у г-жи Хохлаковой?

    — Я имел в виду, что если тебя мучает какой-то вопрос, ты хочешь получить ответ на него, чтобы правильно поступить в той или иной ситуации, то не нужно метаться. Вот если ты приехал, к примеру, к старцу, к отцу Власию, спросил у него совета, получил ответ — ты должен следовать этому совету.

    А то бывает часто — человек едет за советом, а сам уже внутри себя решил, как он будет поступать. Вот он приезжает к одному старцу, спрашивает. Он ему ответил. «Нет, так мне это не подходит, нехороший старец, пойду-ка я к другому съезжу еще»,— думает такой человек. Едет к другому старцу. Тот ему дает совет. Тоже не подходит, едет к третьему старцу. А вот совет третьего — устраивает: «Это хороший старец, он сказал то, что мне и нужно». Преподобный Амвросий Оптинский говорил: «Первое, что я вам сказал — это правильно. А вот то, что потом, — это вы меня просто уговорили».

    — Приезжают в монастырь люди, которые воспринимают всё как некое духовное шоу, не понимая сути?

    — Много таких людей едет. И отца Власия называют экстрасенсом, целителем, как только не называют. Ну, как правило, эти люди не получают то, что они хотели бы получить. Они уезжают неудовлетворенными. Есть люди, которые приезжают действительно с настоящей верой, которым нужна поддержка, молитвы. И они получают эту помощь. И много есть хороших примеров. Вот приезжала бесплодная пара, например, обоим — уже по 50. Отец Власий помолился, сказал, что им делать нужно в духовном плане. Люди стали выполнять. И вот у них появились дети.

    — За то время, как вы находитесь в этом монастыре наместником, вы почувствовали, что стало больше освобождаться времени для молитвы?

    — Существенно. Понимаете, если правильно выстроить систему, то тебе уже намного легче будет: у тебя будут помощники.

    — Монастырь как-то работает с городской молодежью?

    — Насильно к вере мы никого не тянем — это невозможно. Человека можно ведь по-разному заинтересовать. Вот, например, есть у нас при монастыре православная молодежная дружина. Когда начинали, мы не брали всех за шиворот и не вели в храм, не говорили, что молиться, поститься должны все. Нет, встречи организовывали, разговаривали. Были совместные мероприятия: помощь какому-нибудь храму по расчистке территории и так далее. Совместный труд сближает людей. Потом — картошку тушеную сделаем или ухи наварим, чай попьем. И вот таким вот образом, потихонечку, люди начинают привыкать друг к другу, начинают общаться. Узнают, что священники — такие же люди, потом, смотришь, кто-то утром на службу пришел, начал исповедоваться, причащаться.

    — К вам люди могут обратиться с вопросами?

    — Конечно. Вопросы бывают разные. Например, недавно ко мне приходил один человек, он развелся по определенным причинам с супругой, дети остались с ним. Он познакомился с другой женщиной, которую дети восприняли как свою маму, расписался в ЗАГСе. И вот он пришел с сомнениями, можно ли ему венчаться, потому что осознавал прекрасно, что такое венчание и какая это ответственность. Я побеседовал с ним, и он решил, что повенчается обязательно.

    — Что делаете, когда затрудняетесь с ответом?

    — Ну, мне в этом смысле легче: у нас есть замечательный духовник — отец Власий. И людей с теми вопросами, на которые я не могу ответить, я направляю к схиархимандриту Власию.

    — Вы говорите: «За опытом преподавания «Основ православной культуры» приезжают к нам в район не только из других районов, из совершенно отдаленных, из Сибири». А что за опыт?

    — Дело всё в том, что у нас в районе основы православной культуры преподаются с девяностых годов. На базе монастыря у нас два раза в год проходят курсы повышения квалификации для педагогов по основам православной культуры. Около 60 учителей в нашем монастыре и примерно 50 педагогов при Тихоновой пустыни в Калуге проходят эти курсы.

    Самое главное здесь — это заинтересованность самих учителей. Когда они приезжают к нам, мы для них не просто лекции читаем. Да, конечно, без лекций никуда. Но после ужина мы проводим различные встречи. Приезжают благочинные из других районов или кто-то из нашего духовенства встречается с педагогами за чаем. Отвечают на возникающие вопросы, разговаривают. Утром учителя имеют возможность прийти на богослужение. То есть люди и знания получают, и могут помолиться. Многие учителя, которые приезжали на курсы, по окончанию благодарили, что у них была такая возможность.

    — Сейчас название монастыря на слуху у всей страны — обсуждают иеромонаха Фотия (Мочалова), его участие в шоу «Голос». Как вы к этому относитесь?

    — Лично у меня отношение двоякое. С одной стороны, это миссионерство. Я знаю много молодых людей, которые следили за программой. И не то чтобы прямо стали воцерковляться, но, по крайней мере, стали интересоваться православием.

    Но как игумен монастыря я переживаю за отца Фотия. Чтобы он устоял, не переступил тонкую грань, за которой — тщеславие, гордость, потому что дьявол не дремлет. А ведь его выступление транслируют на всю страну. Поэтому мы все усиленно молимся за него, чтобы у него не произошло подмены духовной жизни. Ведь в первую очередь у иеромонаха должно быть служение Богу. А остальное уже второстепенно.

    — Как проходит ваш обычный день?

    — Утром подъем в половине пятого. Умылся, оделся. В 5.30 братский молебен, полунощница, затем Божественная литургия. В 8 часов, в начале девятого богослужение заканчивается. Пришел к себе, чаю попил и дальше разные хозяйственные дела по монастырю, или совещание с руководителями подразделений. Бывают разные официальные встречи.

    Сейчас, вероятнее всего, у меня будет график меняться, будут и другие обязанности, поездки на приходы. Вечером богослужение в 17 часов, ужин, потом вечерняя молитва и спать.

    — Вы сейчас учитесь в магистратуре Калужского государственного института на факультете юридической психологии. Для чего вам психологическое образование?

    — Психология и такой предмет, как нравственное богословие, между собой перекликаются. Конечно, видишь в психологии и разногласия. Но, как бы то ни было, психология — это наука о душе.

    — Какие, на ваш взгляд, проблемы у современных верующих — у монашествующих и у мирян?

    — Я хотел бы выделить одну самую большую проблему — это отсутствие у всех молитвы. Люди подменяют ее непонятной борьбой, думая, что борются за истину — с ИНН, новыми паспортами и так далее. В советское время было такое выражение: «Так за мир боролись, что камня на камне не оставили». А один из афонских старцев сказал, что смысл жизни человека заключается не в борьбе с дьяволом, а в единении со Христом. Потому что в этой борьбе, которую человек начинает вести, порой забывает, ради чего он борется. Уже далеко и не за Истину, не за Христа, а просто — борьба ради борьбы.

    Источник: pravmir.ru

    • 11 Янв 2016 12:57
    • от monves
  11. Опыт духовного воспитания сестер в свете отечес...

    Доклад игумении Варвары (Третьяк), настоятельницы Свято-Введенского Толгского женского монастыря на научно-практической конференции «Монастыри и монашество», проведенной в рамках регионального этапа XXIV Международных Рождественских образовательных чтений (Спасо-Яковлевский мужской монастырь Ростова Великого, 23 ноября 2015 года).

    Ваше Высокопреосвященство, Святый Владыко, Всечестные отцы, досточтимые матушки игумении, дорогие братья и сестры!

    Мы все с вами знаем от святых отцов, что «свет миру – монахи, а свет монахам – ангелы». «Монахи, – говорит свт. Игнатий Брянчанинов, – это жертвенная часть общества».

    Монашество тесно связано с эпохой, в которой оно живет и развивается. Благочестивое общество поставляет благочестивых монахов, а нечестивое – противно первому. Однако, «претерпевый до конца, той спасен будет» (Мф. 10:22). Сегодня мы, яко овцы заблудшие, ищем добраго Пастыря, чтобы взял нас на рамена благодати Духа Святаго и упасал нас на пажитях духовных Слова Божия и молитвенного делания.

    Богу благоугодно, чтобы человеческая способность разделять свою жизнь с другими легла в основу бытия, по которой устраивается монашеская община. Еще святой псалмопевец Давид сказал похвальное слово о житии братии вкупе (Пс. 132:1).

    На протяжении всей истории монашества путь этот был исполнен многих скорбей. Враг рода человеческого особенно завидует «любимым чадам Божиим», которые, по слову Христа, оставили все имение свое и, взяв крест свой, пошли за Ним.

    Не случайно святые отцы сравнивали монашеский подвиг с подвигом мученичества. Нередко бывает, что самый неприметный, ничем не выдающийся монах доблестно ведет непримиримую войну внутри своего сердца. Брани бывают так жестоки, что если бы не помощь Божия, не устоять в ней никому.

    Но мы по опыту знаем, что в духовной брани за нас борется Спаситель наш Господь Иисус Христос. Наша задача – пребывать в трезвении и призывать Его помощь. Это есть главное делание монаха. Боголюбивый геронда афонский Паисий сравнивал монаха с радистом, который всегда должен находиться на связи со Христом, тогда он окажет существенную помощь своим собратьям, воинам о Христе.

    Святейший Патриарх Кирилл говорит в своих проповедях о верности Спасителю, которая предполагает в первую очередь духовное трезвение: «Мы должны быть духовно трезвыми. Мы должны быть способны различать духов. Мы должны быть способны отличать подлинные ценности бытия от ложных, суетных лжеценностей. Всякое отвлечение нашего сознания от Бога, всякое нарушение нашей внутренней молитвенной жизни через средства массовой информации, через литературу, кинематограф, через образ жизни, моду и т. д. уводит нас в духовное беспамятство, в духовный сон, и страшно, если смерть застанет нас в таком состоянии».

    Не случайно в тропаре монашествующим, стяжавшим святость, поются такие слова: «приимши бо крест, последовала еси Христу, и деющи учила еси презирати убо плоть, преходит бо, прилежати же о души, вещи безсмертней». Это есть задача монаха и условие принятия Святаго Духа.

    Господь благословил мне, недостойной, быть игуменией первого женского монастыря, открывшегося в России после нескольких десятилетий гонений на Церковь. До закрытия монастырь наш был мужским, монашеской преемственности не сохранилось, обитель была передана в страшном разорении. Но, несмотря на все это, желание соприкоснуться с миром иным, более возвышенным и духовным, постоянно быть в общении с Богом и единомысленными сестрами привело в обитель ревностные души первых ее насельниц. Изобильная благодать Божия, невидимый, но благодатно ощутимый покров Царицы Небесной, физические труды, растворенные молитвенным подвигом, вдохновенные наставления опытных духовников и старцев, посещавших вновь открывшуюся обитель, наложили на души первых насельниц неизгладимую печать, то семя, которое сейчас приносит плоды мира, долготерпения, благости, милосердия. Эти сестры, которые не заглушили в себе благодатного семечка, сейчас являются примером для новоначальных послушниц. Великой милостью к нашей обители считаем пренесение в нее мощей святителя Игнатия (Брянчанинова). Нахождение в обители отца современного иночества накладывает на нас обязанность изучать его творения, руководствоваться его духоносными наставлениями, испрашивать его молитвенной помощи в прохождении монашеского пути и просить дара разумения личного пути спасения.

    Приходящим в монастырь сейчас гораздо труднее. От лица всех нас преподобный Феодор Студит сказал: «От юности моея мнози борют мя страсти». В наше время людей порабощают еще современные электронные технологии, лавина информации, привычка к комфорту.

    Но их избрал Господь по молитвам Царицы Небесной и привел в обитель; меня же, грешную и немощную, поставил руководить ими. Сколько нужно духовных сил, материнской заботы о каждой из них. Каждую нужно одеть, накормить, научить, вразумить. Но где набраться самой духовных сил? Только в молитве слезной ко Господу да в обращении к святым отцам. Здесь столп и утверждение истины. У них узнаю, каким должно быть воспитание сестер и духовное шествие ко Христу. Господь сподобил меня познакомиться с афонскими старцами, в которых особенно чувствуется любовь к Богу и Его образу – человеку. Также перенимаю монашеский опыт на конференциях и чтениях, организуемых Синодальным отделом по монастырям и монашеству. Часто привожу сестрам слова председателя Отдела владыки Феогноста: «Ходи в храм, ходи в трапезную, ходи на послушание – и спасешься».

    Монастырь многие святые отцы называют или сравнивают с больницей. В больнице же главенствует врач, он изучает болезнь пациента и, соответственно ей, назначает единственно правильное лекарство, которое может болезнь остановить.

    Если же больной пренебрегает советом врача и сам избирает лекарства, то нередко обеспечен летальный исход или уродство.

    Св. Иоанн Лествичник предлагает руководителю набор средств, которыми можно врачевать пасомых: пластыри, порошки, глазные примочки, пития, губки, орудия для кровопускания и прижигания, мази, усыпительные зелия, ножи, перевязки:

    «Имей и сам Бога руководителем и наставником твоим. Наставляемый Им как превосходнейшим правителем во всех своих внутренних и внешних действиях, и перед волею Его отсекая свою волю, будешь и ты без попечения водимый единым Его мановением (Лествица. Слово к пастырю 11:4).

    Примечай благодушных и без всякой вины уничижай их в присутствии немощных, чтобы тебе можно было врачеванием одного исцелить болезнь другого и научить малодушных терпению (Слово к пастырю 13:13).

    Во всем ты должен быть терпелив, кроме преслушания повелений твоих» (Слово к пастырю 13:15).

    В наше время все эти вспомогательные врачевства приходится применять с особенной осторожностью, потому что очень стали ранимы души человеческие, исполненные самолюбия.

    Мы, с сестрой игуменией Нектарией, знали о послушании и находились в послушании у схиархимандрита Никифора, духоносного старца, а потом в монастырях, Покровском, в Киеве, и Иерусалимском, мне также был известен этот очищающий сердце и смиряющий душу подвиг. А также благодать, которую Господь щедро подавал за исполнение этой добродетели, которую отцы называли главной и ублажали выше поста и молитвы.

    Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что «послушание должно проходить со всей тщательностью, со строгим хранением совести, веруя, что такое прохождение послушаний необходимо для нашего спасения».

    Зная, какую боль испытывает самолюбивое сердце, когда назначают послушание, противное его желанию, я очень сочувствую послушницам и стараюсь постепенно вводить их в этот новоначальный подвиг.

    Мне приходится тщательно наблюдать не только за вновь прибывшими паломницами и послушницами, а также пострижеными инокинями, монахинями, схимонахинями, у которых тоже враг тщится отнять эту фундаментальную добродетель, потому что только она дает, по святым отцам, истинное смирение и духовный разум. Ссылаясь на святых египетских великих отцов, святитель Игнатий утверждает, что монах, в особенности юный, будет не в силах обуздать самых похотений вожделения, если прежде не обучится умерщвлению своей воли посредством послушания.

    Поистине, когда монах делает что-то по своей воле, враг рода человеческого может даже ему помогать, но только кончится все это надмением, гордыней, прелестью и нередко исходом из монастыря, по его лукавому совету, дескать, здесь ты не спасешься, или тебя мало ценят.

    Еще святитель Игнатий высказывает мысль, что от послушания и откровения помыслов очищается сердце и уготовляется таинственная клеть для молитвы и встречи с Богом. Монастырь – это место молитвы, это духовная академия, где изучается искусство из искусств, монашеское делание – умное трезвение при помощи Иисусовой молитвы. Об этом написано много и в древности, и в наше время. Задача моя, как игуменьи, заключается в том, чтобы дать возможность сестрам приблизиться к пониманию главнейшей задачи, помочь стяжать царицу добродетелей – молитву Иисусову умно-сердечную, через которую обильно подается благодать Святаго Духа и Его дары, перечисленные святым апостолом Павлом.

    В наше непростое время преобладания техники человек рассеивается и нередко пытается молитвенное правило доверить телефону. По этому поводу приснопамятный старец Паисий посмеивался: «Разве не лучше совершать всенощные бдения, лежа в кровати? А рядом с кроватью можно поставить магнитофон и включить любое песнопение. А еще можно завести себе маленького заводного аскетика на пружинках, чтобы он делал за нас поклоны и тянул четки». Это, конечно, шутка, но в ней есть доля правды.

    Чтобы привилась молитва, нужно монаху напитаться Священным Писанием, которое просвещает душу, читать святых отцов о духовном делании, участвовать в церковном богослужении и обязательно в Таинствах Исповеди и Причастия. Понимая важность этого, мы в нашей обители неопустительно совершаем весь суточный круг богослужения. День в монастыре начинается и заканчивается молитвой. По окончании вечернего правила мы с сестрами просим друг у друга прощения: я – у них, они – у меня, по слову апостола Павла: «солнце да не зайдет во гневе вашем; и не давайте места диаволу» (Еф. 4:26–27).

    Свой доклад мне хочется закончить словами Святейшего Патриарха Кирилла, обращенными к братии Валаамского монастыря в 2013 году, но и ныне актуальными для всех монашеских обителей, мужских и женских: «Главными в обители должны стать духовная жизнь братии (сестер), взаимная поддержка, молитва, исполнение послушаний, совершение келейного правила, совместная молитва в храме, доброе, исполненное благодати, отношение к паломникам, чтобы люди видели перед собой отца или брата (сестру), исполненную любви и понимания, снисхождения и мудрости – не своей собственной, а опирающейся на великую благодатную традицию Церкви».

    Да поможет Всемилостивый Господь предстательством Царицы Небесной всем, вступившим на путь, проложенный нашими святыми отцами, смиренно шествовать по нему и достичь врат Блаженной Вечности.

    Благодарю Вас за внимание и прошу прощения.


    Использованная литература:

    1. Игнатий (Брянчанинов), свт. Приношение современному монашеству. – М.: «Правило веры», 2009.

    2. Марк (Лозинский), иг. Духовная жизнь мирянина и монаха по творениям и письмам епископа Игнатия Брянчанинова.

    3. Полное жизнеописание святителя Игнатия Кавказского. – М.: Изд. им. свт. Игнатия Ставропольского, 2002.

    4. Паисий Святогорец, прп. Люди Божии. – М.: Изд. Сретенского монастыря, 2015.

    5. Святейший Патриарх Московский и вся Руси Кирилл. Проповеди. 2013 год. – Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2014.

    Источник: monasterium.ru; фото: montolga.ru

    • 10 Дек 2015 16:28
    • от monves
  12. Советы ищущим монашества

    — Сейчас больше или меньше людей хотят выбрать монашеский путь, чем раньше?

    — Нельзя точно сказать, больше или меньше. Я думаю, что сам контингент наших верующих другой, чем он был двадцать или тридцать лет назад. Теперь мы в целом имеем большее число верующих, соответственно его росту возрастает и число монашествующих. Наверное, в то время, когда люди живут в бедноте, они не настолько склонны к монашеству, как в то время, когда они живут в полном довольстве. Человек может легче отказаться от того, что он имеет, чем от того, что он не имеет.

    — Что сегодня ожидают от монашества те, кто к нему приходит? В чем разочаровываются?

    — Труднее всего — не только в наше время, а во все времена,— это послушание, отказ от своей воли. Оно воспринимается с бОльшим трудом, более остро в наше время, когда человек живет в полном довольстве, когда в материальном мире все у него есть. Когда никакой нужды нет, то приходится отказаться от всего этого внешнего блеска, что, как мы говорили, не так уж сложно. Но главное — от своеволия. Вот это самое трудное.

    — Можно ли учиться монашеству по книгам?

    — Книги могут помогать, могут наводить, но помимо опыта нет другого пути, чтобы познакомиться с какой-нибудь отраслью жизни по-настоящему.

    — Что бы вы порекомендовали читать новоначальным монахам в наши дни?

    — Прежде всего древних отцов: святого Макария Египетского, Антония Великого. Есть, конечно, и более современные руководства, скажем, святого Игнатия (Брянчанинова), которые помогут найти правильный путь. Но это не даст возможности обойтись без личного руководства

    — Как выбирать себе монастырь?

    — Тут надо различать между страной, где есть множество монастырей, и странами, где нет даже одного. У нас в Германии много лет не было женской обители. Мы посылали своих кандидаток то в соседнюю Францию, то в Святую Землю.

    Потом нам пришлось открыть свой женский монастырь, потому что собралось несколько женщин, которые никуда не могли уехать из Германии. Таковы были внешние условия, которые привели к этому.

    Здесь выбор не такой легкий, как это казалось бы, как это, наверное, бывает в России, Сербии или Греции.

    Поэтому нельзя поставить общего правила. Многое зависит и от духовника монастыря. Скажем человек приехал паломником в какой-то монастырь, ему там понравилось. Он имеет возможность просто привыкать к тому монастырю, где ему понравилось, но у него есть возможность познакомиться и с другими монастырями, с их уставом, их жизнью, выбрав в конечном итоге тот, который ему подходит больше всего.

    Я всегда советую познакомиться с разными монастырями. Один монастырь может иметь такое правило, которое не каждому подходит и есть, слава Богу, много разных уставов. Человек должен выбирать именно то, что ему кажется подходящим.

    — Раньше были многодетные семьи, и, если молодой человек или девушка хотели монашества, они могли легко оставить своих родителей на попечении братьев и сестер. Сегодня родители остаются фактически одни. Как быть?

    — Есть семьи, где духовная жизнь течет настолько естественно, что они с легкостью соглашаются с тем, чтобы сын или дочь ушли в монастырь. Есть другие семьи, где это просто шок. Они с этим смиряются с большим трудом.

    Никак нельзя здесь обобщать: есть самые разные пути. На днях в Сербии я слышал о таком случае: отец с братьями пришел, чтобы "освободить" своего сына из монастыря, я знал и раньше такие случаи. Так что это нередкое явление.

    С другой стороны есть такие семьи, которые полностью сочувствуют выбору своих детей. По моему опыту, нет существенной разницы, большая это семья или маленькая.

    — А что делать, если родители остались в миру, потом они состарились и заболели. Получается, под монашество их ребенка все равно закладывается бомба: не придется ли ему однажды по крайней мере на время выйти в мир, чтобы ухаживать за ними?

    — Здесь, в нашем обществе почти никто не остается без присмотра. Главное, это духовная связь, но при этом я не требую от монашествующих, чтобы они полностью разорвали и другие связи с родителями или с ближними и в разной мере позволяю им сохранять их: по телефону, письмами, как удобнее.

    Ведь есть и другая проблема. Бывает, родителей настолько огорчает уход их ребенка, тем более единственного, в монастырь, что они сами прекращают всякое общение. Или превращают его в какую-то каторгу: настоящего общения уже не остается, а присутствуют лишь суровые требования вернуться назад или формальное "здравствуй, как дела".

    При этом в целом мы благословляем ездить к родителям, посещать их. Бывают даже случаи, когда монашествущий посылается домой на какое-то время, чтобы он ухаживал за родителями. Тут есть самые разные варианты, которые в основном зависят от зрелости самого монашествующего.

    — Как такой монах сохраняет связь с монастырем?

    — Все зависит от того, на какой срок он уезжает из монастыря. Обычно в таких случаях он приезжает время от времени и сохраняет связь со своим духовником по телефону или по электронной почте.

    — Насколько монах может быть активным в интернете? Можно ли давать духовные советы через интернет?

    — Какие-то советы можно давать, но в виде исключения из правил. В целом, конечно, нужен личный контакт. Мы можем пользоваться современными средствами, но должны следить, чтобы они нас не поглощали. Интернет не изменил ситуацию принципиально. Скажем, когда люди имели главным средством массовой информации, они также должны были учиться выключать его. Также было с телевизором.

    Монашествующие пользуются интернетом только в меру их послушания. У нас в монастыре типография, и монахи нуждаются в том, чтобы принимать документы по электронной почте, приводить их в порядок, делать верстку.

    Однако я всегда настаиваю на том, чтобы они пользовались им в ограниченной мере. Все остальное затягивает, и потом уже не отпускает человека, лишая его свободы.

    — Насколько решительным нужно быть в стремлении монашества. Какие усилия нужно прикладывать самому, а где ждать осуществления промысла Божия о тебе, какого-то знака свыше?

    — Я лично никогда не уговариваю человека принять монашество, наоборот скорее советую откладывать и проверять себя. Я ожидаю, пока человек не будет однозначно убежден, что без монашества не сможет дальше жить. Если же человек имеет сомнения, то я советую отойти в сторону, проверить себя еще раз, а потом снова прийти.

    Слишком это ответственный шаг, так же, как и женитьба, кстати. У нас сегодня, к сожалению, все иначе. И монашество и брак воспринимают как нечто преходящее: попробовал, не понравилось, ушел. Я этого не принимаю и настаиваю на четкой проверке себя каждым кандидатом.

    Помимо этого мы достаточно долго держим людей в послушниках и иноках. Если кандидату свыше 25 лет, то он остается в нашем монастыре Прп. Иова Почаевского в Мюнхене трудником минимум 1 год, послушником — 3-4 года, в качестве инока 5-7 лет, в зависимости от зрелости.

    — Есть мнение, что у тех, кто имеет настоящее призвание к монашеской жизни, не бывает раздвоенности — принять постриг или вступить в брак. Разделяете ли Вы его?

    — Все зависит от того, насколько человек духовно созрел для того или иного. Только духовник может определить, насколько человеку может подходить монашеская жизнь. Каждый случай индивидуален. У нас были совсем молодые люди, которые четко знали, к чему они стремятся, и были пожилые, которые не были уверены в своем желании пострига и которых мы не могли принять.

    — Как готовиться к монашеству в миру, до трудничества в монастыре?

    — Я советую себя проверять: насколько ты готов к монашескому распорядку дня. Вставать среди ночи почитать Полуночницу, потом опять ложится, или читать ее рано утром, поститься еще до принятия пострига. Но мера подвига каждого человека зависит от его индивидуальных возможностей.

    — Что Вам дал постриг?

    — Я принял постриг как осуществление своих чаяний. Я шел к нему восемь лет. Я никогда не отчаявался и даже не сомневался в своем выборе.

    — Вы знали прп. Иустина (Поповича). Что он говорил о современном монашестве?

    — Покойный отец Иустин смотрел на нас, разъезжающих по всему миру, и называл нас jet-set монахи (от англ. jet - самолет, также jet-set принято называть светское общество, людей перемещающихся по миру от одного фешенебельного места к другому, "тусовку" — ред.). А так он считал, что монашество при разных внешних формах по сути всегда останется неизменным.

    — В России, особенно в 1990-х гг., нередко возникала такая ситуация: открывалось много храмов, молодых монахов вскоре после пострига рукополагали и назначали на приход. Технически это было удобно: у них нет семьи, и они могут посвящать все свое время только восстановлению храма, их можно назначить туда, где священнику с женой и детьми придется слишком тяжело. Но в этом есть и другая сторона молодой человек, только-только давший обеты нестяжания, целомудрия и послушания, оказывался один на один с миром и всеми его соблазнами. Есть ли такая проблема в Германии?

    — В России это делается, конечно, из-за нужды в священниках на приходах. У нас тоже была такая ситуация в 1950-60-е гг. (владыка Марк сам 5 лет служил на приходе в Висбадене, будучи иеромонахом, а затем архимандритом — ред.). Но мы всегда осознавали, что это ненормально, неестественно и неправильно. Вот поэтому в дальнейшем я эту практику совершенно прекратил. В моей епархии нет ни одного иеромонаха на приходе. Нет даже того, чтобы иеромонах жил в монастыре, а на приход приезжал служить. И слава Богу! Если человек поступил в монастырь, то он оставляет мир и не должен возвращаться в него.

    — Является ли священство необходимым условием для занятия административных должностей в монастыре?

    — Игумен обычно имеет сан священнослужителя, и это имеет основания в русской традиции на протяжении уже нескольких сотен лет. Все другие должности в монастыре может совершенно спокойно занимать простой монах.

    — В России в православных СМИ обсуждался вопрос, не перенять ли практику монашеских орденов с четким управлением и задачами. Как Вы считаете, было бы полезно?

    — Не думаю. Введение орденов — это излишняя регламентация монашеской жизни. Западное монашество уже очень давно связано с различными орденскими школами. С одной стороны они весьма разнообразны, с другой каждая из них несравнимо более регламентирована, чем православное монашество. Ты приходишь в один бенедектинский монастырь, как в другой, а у нас каждый монастырь имеет свои особенности. Мы рассматриваем как плюс свободу для индивидуального подхода каждого монастыря.

    — Как монастырям сохранить молитвенность при том, что им приходится заниматься большой социальной работой?

    — Главное в монашестве — служение Богу в той форме, как оно практикуется в том или ином монастыре. Оно может иметь более литургический или более практический характер. Подходы могут различаться. Есть монастыри, которые в большой мере посвящают свою жизнь внешнему служению, а есть такие, которые его ограничивают. У нас, в монастыре прп. Иова Почаевского, все основано на богослужебном порядке.

    — Какие в Германии сегодня отношения между государством и монашеством?

    — В целом, мне кажется, в Германии и в государстве, и в обществе еще сохранилось уважение к монашеству. Оно, к сожалению, уходит, потому что православного монашества почти нет, нас очень мало. Представьте себе, из всех Поместных Православных Церквей имеет здесь свои монастыри лишь Русская Церковь.

    В католичестве остались единицы монахов, которые живут в огромных древних обителях и пытаются их сохранить, фактически сделавшись дворниками (в июне в Баварии были выставлены на продажу здания католического монастыря XII-XV вв. — ред.).
    Монашество не бросается в глаза и следовательно не может сохраняться уважения. Дети уже не знают, что это за странные фигуры в длинных черных одеяниях, которые проходят мимо.

    2013 г.

    Беседовал Арсений Загуляев.


    Источник: nsad.ru, фото: rocor.org.uk

    • 14 Сен 2015 13:44
    • от monves
  13. Что такое тайное монашество

    Как выглядит тайный скит, были ли в богоборческую эпоху настоящие духовники и как осуществлялась «бытовая маскировка» монахов — об этом можно узнать на выставке «Тайные монашеские общины Высоко-Петровского монастыря в 1920—1950-е годы», которая открылась 3 сентября в Нарышкинских палатах Высоко-Петровской обители. О работе над выставкой рассказывает куратор Алексей Беглов.

    — Алексей Львович, Вы в своей работе встречались с последними тайными монахинями петровских общин, какие были впечатления от личной встречи?

    — Действительно, и я, и те, кто изучал петровские общины, встречались с последними тайными монахинями. Кстати, на выставке есть раздел, посвящённый хранителям наследия петровских общин, их имена там названы. Но последние из них ушли от нас в 2004—2006 годах. И в каком-то смысле эта выставка — дань памяти тем, кто хранил память о петровских отцах.

    Здесь надо назвать, прежде всего, матушку Игнатию (Пузик), с которой мы довольно долго и плотно общались, монахиню Серафиму (Кавелину), Анну (Васильеву)… Что можно сказать о них в нескольких словах? Это были очень цельные люди.

    Конечно, все они работали на светской работе. Ольга Александровна Кавелина — в издательстве, матушка Игнатия — в научно-исследовательском институте, но отделить их «светскую» жизнь от церковной было нельзя. Просто их работа была включена в их духовное делание, в их церковную и монашескую жизнь. Их приучили с самого юного возраста принимать жизнь в миру как монашеское послушание, как дело ради Бога, это и оставалось для них всю жизнь.

    Жизнь Церкви и жизнь страны для них были неразделимы. И вот этой своей цельностью они производили очень глубокое впечатление. Люди более позднего времени, те, кто приходил в церковь в 70-е, 80-е, 90-е годы, очень часто основывались на каком-то противостоянии Церкви и окружающего мира, а для этих тайных монахинь, переживших глубокие потрясения, репрессии, допросы, высылки, гибель близких, — такого трагического разрыва не было.

    — Что представлял собой Высоко-Петровский монастырь к 1921—1922 годам? И почему именно в этом месте возник импульс нового монашеского движения?

    — В каком-то смысле это стечение обстоятельств, но стечение промыслительное — именно в Высоко-Петровский монастырь осенью 1923 года пришли насельники закрытой Свято-Смоленской Зосимовой пустыни, которая была крупным духовным центром до революции. А поскольку Петровский монастырь в этот момент возглавлял постриженник Зосимовой пустыни епископ Варфоломей (Ремов), он и приютил этих духовных отцов в московской обители. Вот почему Петровский монастырь стал центром новой духовной жизни.

    Есть очень интересные воспоминания: в одном мемуарном тексте говорится, что в конце 1923 — начале 1924 года по церковной Москве прошел слух, что в Москву приехали старцы из Зосимовой пустыни. И народ потянулся в Петровский монастырь, который в этот момент действовал как приходской храм. От старой братии остались буквально 2-3 человека, которых мы знаем по именам, и духовная жизнь как бы началась на новых основаниях из Зосимовой.

    Возникновение тайных монашеских общин было естественным следствием соприкосновения духовных руководителей и мира. Думаю, какого-то четкого рационального плана действий изначально у них не было. Но когда старцы, общаясь с приходившим к ним народом, с молодыми людьми, видели в них духовное горение, предрасположенность к монашеству, они предлагали им встать на этот путь. Так естественным образом стали возникать тайные монашеские общины в рамках большого прихода Высоко-Петровского монастыря.

    Другое дело, что петровские отцы очень ответственно подошли к этому служению и осознали создание тайных монашеских общин как свою миссию, как свое призвание, нацеленное на то, чтобы сохранить святоотеческую традицию православного монашества в новых условиях.

    Было очевидно, что монастыри в старом формате существовать не могут: неизвестно, как долго продлится время гонений. Петровские отцы осознавали, что монашество как хранитель духовной культуры православия не должно угаснуть. Поэтому тайные монашеские общины возникли как необходимая дань времени и успешно существовали довольно продолжительное время — наша экспозиция хронологически заканчивается кончиной последнего зосимовского старца отца Исидора (Скачкова) в 1959 году. В этот период они перестали существовать как цельные общины, окормлявшиеся у одного духовного руководителя, а отдельные их члены дожили до нашего времени.

    — Но мужчины очень быстро выходили на открытое служение и попадали под репрессии?

    — Изначально членами общин были и мужчины, и женщины. На выставке есть интересные фотографии, которые иллюстрируют смешанный характер этих общин. Но действительно большая часть мужчин очень быстро принимала сан, выходила на открытое служение и в последующем подвергалась репрессиям. К началу 40-х годов петровские общины фактически были женскими.

    Были, конечно, духовники, но среди молодых членов петровских общин мужчин уже не было, они все погибли в конце 30-х — начале 40-х годов. Например, представитель молодого поколения монахов отец Федор (Богоявленский) погиб в 1943 году, был замучен в тюрьме.

    Можно, конечно, задаваться вопросом, какова была бы судьба этих общин, если бы в подполье остались духовники, воспринявшие зосимовскую традицию, смогли бы они передать ее следующим поколениям, но этот вопрос остается риторическим.

    — А каковы были основные принципы духовного руководства, на котором основывалось воспитание монахов? Например, наверняка спорным вопросом для монашествующих оставалась работа. Как это осуществлялось на деле?

    — На выставке есть специальный стенд, посвященный принципам духовного руководства. Вообще, экспозиция состоит из двух больших блоков, первый из них — это биографические стенды, которые показывают зрителю образы жизни семи главных духовных руководителей петровских общин. В этой биографической части есть большие репродукции эскизов Павла Корина с его картины «Русь уходящая», на которой он запечатлел некоторых из петровских насельников. Эти изображения нам передал филиал Третьяковской галереи, дом-музей П.Д. Корина.

    А второй блок — тематический. И здесь рассказывается о принципах духовного руководства внутри монашеских общин, о мученическом пути представителей этих общин и о хранителях предания. Здесь представлены и фотографии, и документы, которые показывают, как строилось окормление духовными отцами молодых монахов и монахинь, а также документы, формулирующие принципы поведения в миру.

    Есть очень интересное письмо одного из наиболее известных духовников архимандрита Игнатия (Лебедева) своей духовной дочери, когда она была в ссылке, — о том, как надо выбирать работу и как вести себя в церкви и на работе. Можно сказать, что там были заложены определенные принципы бытовой маскировки.

    Понятно, что если люди ходили в церковь, можно было догадаться, что они верующие. Даже про матушку Игнатию в ее научно-исследовательском институте говорили, что она верующий человек. Но монашество скрывалось и маскировалось очень тщательно, это было тайной, которую монахи хранили в сердце, так это отец Игнатий в письме и формулирует.

    Именно маскировка позволяла членам монашеских общин входить в окружающую их среду — работать на светской работе, общаться с другими людьми… В том числе это приводило к тому, что к ним тянулись новые люди, и общины, когда были живы духовники, пополнялись новыми членами.

    Но и когда последний зосимовский старец Исидор (Скачков) скончался, все равно тайные монахини несли определенную миссию в миру, приводили к Церкви, к Богу тех, кто был рядом с ними. Так что установка на определенную маскировку давала жизнеспособность общинам, они не были разгромлены целиком. Да, члены общин подвергались репрессиям, наиболее заметные духовники и отдельные сестры были арестованы, но в целом общины продолжали существовать. И это был важный результат тех установок, которые были выработаны зосимовскими отцами во второй половине 20-х годов.

    — Те, кто выжил, посчитали нужным открыться спустя время?

    — Это был естественный процесс, нельзя сказать, что в какой-то момент они решили снять покров тайны со своего монашества. Нет, но вокруг каждой из монахинь существовал определенный круг людей, которые не принадлежали общине, но были посвящены в тайну их монашества.

    Например, старшая сестра духовной монашеской семьи отца Игнатия (Лебедева) мать Евпраксия (Трофимова) всю жизнь была регентом в нескольких московских храмах. Последнее место, где она служила, — храм Покрова Богородицы на Лыщиковой горе. Сейчас издана книга воспоминаний об этом храме, и там есть свидетельство, что одна молодая прихожанка, а также её семья, были посвящены в тайну монашества матери Евпраксии.

    В какой-то степени публичной фигурой стала только матушка Игнатия, и то из-за своего литературного творчества: после того как стали публиковаться ее работы, о ее монашестве стало известно, у нее появились почитатели в разных городах. Остальные оставались в достаточно узком кругу, но при этом продолжали свидетельствовать о петровских отцах, делились своими воспоминаниями о них — и письменно, и устно.

    — Можно сказать, что Высоко-Петровский монастырь стал в те годы духовным центром Москвы?

    — Безусловно, и мы можем хронологически четко обозначить, когда он был таким центром — между 1923 и 1935 годом. В 1935 году община была разгромлена, а духовники арестованы. Община больше не имела одного постоянного центра. Уцелевшие к 1935 году духовники жили вне Москвы, к ним ездили в Волоколамск, например, и так далее.

    В октябре мы собираемся провести круглый стол, посвященный духовным связям Петровского монастыря в этот и более поздние периоды. Возникают очень интересные параллели и связи. Например, с общиной известного московского духовника священномученика Романа Медведя, поскольку недалеко от монастыря находился храм, в котором он служил. Когда отца Романа арестовали, часть его общины влилась в Петровскую общину.

    Существовала косвенная связь с общиной отца Валентина Свенцицкого: несколько человек пришли в Петровскую общину от отца Валентина. Причем отец Валентин, как известно, занимал вначале довольно последовательную позицию критики священноначалия после декларации 1927 года, а Петровский монастырь, напротив, занимал позицию последовательной поддержки священноначалия, лояльности по отношению к нему. Но при этом отец Валентин и Петровская община имели духовную связь.

    Правда, в стенах самого Высоко-Петровского монастыря община находилась только до 1929 года — с 1923 по 1929-й. А с 1929-го по 1935-й она скиталась по другим храмам: была в храме Сергия Радонежского на Большой Дмитровке, потом в храме Рождества Богородицы в Путинках. Но до больших арестов февраля 1935 года все в Москве называли эту общину именно Петровской, хотя она уже находилась вне стен Петровского монастыря. «Пойти в Петровский» — это означало пойти на приход к отцам Петровской общины.

    — Петровские общины в основном состояли из людей, которые не были монахами до революции, но приняли постриг уже в условиях гонений?

    — Именно так. Среди членов тайных монашеских общин Петровского монастыря дореволюционных монахов было очень немного — сами духовники, в основном. Но были и духовники нового поколения, например, священномученик Герман (Полянский), священномученик Федор (Богоявленский). Они приняли постриг и сан после революции.

    Сами члены общин выделяли два поколения. Первые постриги были совершены примерно между 26-м и 28-м годом. И в конце 20-х годов был сформирован первый круг, первое поколение тайных монахов и монахинь. А потом, в начале 30-х годов, примерно между 1931 и 1933 годами, появилось новое пополнение. Пришло очень много совсем юных, 16-17-летних девушек и юношей. Их называли «поколением маленьких», в 30-е годы они даже еще не принимали пострига, и были пострижены во второй половине 30-х — в 40-е годы. Но они стали верными членами тайных монашеских общин и верными помощниками своих старших сестер и братьев.

    Петровские общины — самые крупные из известных нам тайных монашеских общин этого периода. Там было более ста пятидесяти тайных постриженников, возможно, около двухсот. Это были несколько духовных семей, которые формировались вокруг духовников и объединялись общими принципами руководства.

    Петровские отцы видели свою миссию в том, чтобы сохранить монашество в богоборческих условиях. Они это осознавали, они эту стратегию последовательно реализовывали. И в этом, конечно, уникальность Петровских общин.


    Алексей Беглов — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН. С 1996 года публикует документы тайных монашеских общин советского периода. Им подготовлены к изданию книги схимонахини Игнатии (Пузик) «Старчество на Руси» (1999) и «Старчество в годы гонений» (2001), сборник «Путь к совершенной жизни: О русском старчестве» (2005).


    Исследование монашеских общин Высоко-Петровского монастыря началось с середины 90-х годов. Прежде всего это были встречи с еще живыми представителями общин и сбор материала, который хранился в личных архивах. Во второй половине 1990-х и в начале 2000-х годов был сделан ряд публикаций на эту тему. Но в визуальном формате история Высоко-Петровских общин не была представлена до сегодняшнего дня.

    Выставку «Тайные монашеские общины Высоко-Петровского монастыря в 1920—1950-е годы» подготовили кураторы — Алексей Беглов и Кирилл Вах, директор Научно-издательского центра «Индрик». Экспозиция сформирована на основании нескольких собраний, находящихся как в личных архивах, так и в различных церковных мемориальных центрах. Например, в исследовательском мемориальном центре «Бутово», который передал для выставки несколько очень ценных экспонатов, а также в храме Сошествия Святого Духа на Лазаревском кладбище и в других центрах.

    Экспозиция в основном построена на фотографиях и фотокопиях дошедших до нас документов. Фотохудожник Владимир Асмирко фактически воссоздал многие фотографии, оригиналы которых представляли собой отпечатки маленького размера или требовали реставрации. При участии Владимира Асмирко сделана и специальная видеоэкскурсия по выставке — она демонстрируется в рамках экспозиции.

    Кроме фотоматериалов на выставке представлены и подлинные вещи петровских отцов, и документы — книги, рукописи, материалы самиздата. Интересная деталь экспозиции — инсталляция интерьера тайного скита, который был создан насельниками, членами тайных монашеских общин. Он существовал в Москве с конца 20-х годов по начало 60-х годов.

    Со всеми фотографиями к статье "Что такое тайное монашество" можно ознакомиться на Pravmir.ru.


    Источник: pravmir.ru

    • 07 Сен 2015 13:07
    • от monves
  14. Служа Богу, послужить и людям

    Монах в переводе с греческого означает «один». Основным принципом истинного монашества святые отцы считали полное отречение от мирской суеты, а потому монахи и уходили в пустыни и леса, где пребывали в непрерывной молитве и ежедневных телесных подвигах. Монастыри становились опорой Церкви, ее оплотом и, говоря современным языком, ее передовым отрядом. Изменились ли задачи монашества за прошедшие сотни лет, что сегодня представляют собой монастыри и оправдывается ли их существование в современной церковной жизни? Беседа на эту тему состоялась с Епископом Покровским и Николаевским Пахомием.

    — Скажите, Владыка, почему, чтобы спасти мир, надо уйти из него?

    — Чтобы увидеть реальность, то, что на самом деле происходит в мире с человеком, нужно, прежде всего, посмотреть на самого себя. Это невозможно без уединения и отречения от всего вещественного, земного, порабощающего дух. В прежние времена люди понимали, что если хочешь изменить мир, надо начинать с самого себя, очиститься от собственных грехов и немощей.

    Мне часто приходится видеть, как малоцерковному человеку, обремененному мирскими заботами, невыносимо тяжело находиться в храме, наедине с Богом. Современный человек абсолютно неспособен сосредоточиться на собственном душевном состоянии. Для этого требуется отойти от каждодневной суеты, а он порабощен ею. Поэтому монахи в старину уходили в пустыню и там наедине с Богом творили молитву.

    Вспомним преподобного Сергия Радонежского. Его уход от мира имел одну цель — послужить Богу. Никаких высоких идей о спасении мира и исправлении всего человечества не было. Он не искал для себя славы, но Господь дал ему великий дар наставлять, утешать и помогать людям. Уникальность преподобного Сергия состоит в том, что он первым на Руси стал проповедовать пустынническое жительство, за ним последовали его ученики. Как в спасительную гавань устремлялись люди в благословенный Радонежский лес за исцелением истомленных грехом душ, за ответом на вопрос: как жить, чтобы спастись? Прошли годы, столетия, и к преподобному Сергию собралась вся Россия. Этот человек оказал колоссальное влияние на всю российскую историю, российскую государственность и прославился на весь мир.

    — Вот Вы вспомнили о преподобном Сергии Радонежском, недавно Церковь отмечала день памяти другого почитаемого святого — преподобного Серафима Саровского. Но мы знаем, что только после долгих лет уединения эти и другие святые выходили из затвора, становились доступны людям. Сейчас монастыри открыты, они строятся в городах, находятся в центре мирской жизни. Возможно ли в таких условиях жить уединенно и достигать тех целей, которые были заложены в монашество?

    — И в прежние времена обители располагались не только в пустынных местах. По традиции Православной Церкви монастыри создавались в крупных селах, городах как центры распространения христианства, центры культуры, образования. Это была лучшая возможность христианизации народа. Монахи становились примером христианского образа жизни для многих тысяч людей. В монастыри шли, чтобы увидеть благочестивую жизнь монахов, почерпнуть знания о православной вере, спасении.

    Спастись можно и в миру, но там много соблазнов, и только в монашестве, когда иноки пребывают в ежедневных трудах, посте и непрестанной молитве, появляется возможность подниматься выше, к духовному совершенству. Насколько это достижимо, зависит от самого человека, его произволения и Промысла Божиего о нем. В Евангелии есть история о встрече Христа с богатым юношей, который спросил: «Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?» (Мф. 19, 16). Христос ему ответил: «Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди» (Мф. 19, 17) и перечислил заповеди, данные человечеству. Юноша сказал: «Всё это сохранил я от юности моей; чего еще недостает мне?» (Мф. 19, 20). Тогда Господь предложил ему: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Мф. 19, 20). Но для молодого человека, имевшего положение в обществе, имение и деньги, эта жертва оказалась непосильной. И Господь его не осудил. У каждого человека своя мера и свой предел возможностей.

    — В последние годы у нас в стране появилось большое количество монастырей, много молодых людей принимают монашеский постриг. Чем объяснить такое стремление к иночеству у современной молодежи?

    — Я бы уточнил: период активной монашеской жизни пришелся на 90-е годы прошлого столетия. Изменился общественный строй, и Церковь получила свободу после многолетнего притеснения. Молодежь устремилась в духовные семинарии, было открыто множество женских и мужских монастырей по всей России. Молодые люди, придя в монастыри, открыли для себя красоту православной веры, истинно христианскую жизнь. Сегодня, на мой взгляд, этот процесс приостановился, желающих стать насельниками монастырей поубавилось. Это нормальное течение жизни, развития истории, в которой есть периоды подъемов и периоды спада.

    — Бывает, что человек принимает монашеский постриг, не обдумав серьезно этот шаг. Как быть, если монашеская жизнь не приносит радости? Возвращаться в мир или оставаться в монастыре и быть плохим монахом?

    — Для этого есть проверенный способ, установившийся в Православной Церкви много веков назад. В монастырях существует институт послушничества или трудничества. Каждый кандидат на монашеский постриг несет послушание, подвизается вместе с братией, но при этом он пока не связан никакими обетами. Порой проходит не один год, прежде чем послушник станет настоящим монахом.

    Здесь очень многое зависит от наставника, духовника. В монастырях — это игумен, который видит изменения, происходящие в душе будущего монаха. Он поможет, подскажет, поддержит или, наоборот, поймет, что молодой человек выбрал не свой путь.

    Не все склонны к монашеской жизни, но в Православии любому человеку, с любым душевным устроением дается возможность послужить Богу. Это может быть и монашество, и священство, когда христианин становиться «белым» батюшкой, заводит семью. Для кого-то это пение на клиросе, работа в свечной лавке или даже уборка в храме. Это тоже служение Богу в той мере, которая доступна человеку.

    — Расскажите о Вашем выборе монашеского пути.

    — Мысль о монашестве зародилась рано, когда я только начал воцерковляться. Это было в Троице-Сергиевой Лавре, куда я приезжал сначала с родителями, а потом и один. Господь свел меня с очень интересными людьми, оказавшими огромное влияние на мою дальнейшую судьбу. Очень помог архимандрит Кирилл (Павлов), знаменитый старец, лаврский духовник, ответивший мне на самые важные жизненные вопросы. Я общался со старейшим насельником Лавры схиархимандритом Михаилом — замечательным и очень мудрым человеком, встречался со многими священниками, монахами. После таких встреч укреплялась во мне мысль о монашестве и решимость посвятить свою жизнь Богу.

    Я ездил по разным монастырям, трудился и жил вместе с братией, пока не понял окончательно, что монашество — тот самый верный путь, на котором я принесу бОльшую пользу Церкви и обрету спасение. И в это время по воле Божией я встретился с игуменом небольшой монашеской общины — нынешним Митрополитом Саратовским и Вольским Лонгином. Обитель находилась в Москве, городе, где я родился и вырос. В то время это было совсем маленькое Подворье Троице-Сергиевой Лавры в центре столицы с полуразрушенным храмом — ничем не примечательная обитель, лишенная каких-либо святынь.

    Со стороны мой выбор мог показаться странным, у нас обычно стремятся попасть в известные монастыри — в Оптину пустынь или на Валаам. У меня даже были мысли отправиться на Афон. Но потом я понял, что должен остаться здесь и участвовать в восстановлении монастыря, крайне расстроенного и запущенного. В этой скромной обители я и принял монашеский постриг. Главное — слушать голос своего сердца, прислушиваться к тому, что говорит тебе Господь. А Он, как правило, говорит через людей, которым доверяешь. Если не ищешь чего-то для себя, а готов служить Богу на любом месте, то Господь все правильно устроит в твоей жизни.

    — Бытует обывательское мнение, что молодые люди уходят в монахи либо от житейских проблем, либо потому, что ничего лучшего не сумели добиться. Сочувствуют родителям, что их сын или дочь избрали мало кому понятное служение Богу вместо того, чтобы преуспеть в жизни, сделать карьеру, создать семью. Люди не могут понять: что же за «изъян» такой есть в молодом человеке, что он добровольно отказывается от всех земных благ и уходит в монастырь?

    — У нас в монастырях всегда говорили так: «В монастырь не уходят, в монастырь приходят». Очень важно, с каким настроением отправляются молодые люди монашествовать. В свое время преподобный Амвросий Оптинский говорил: «Если бы мир знал все скорби, трудности, с которыми монах сталкивается в монастыре, никто бы в монастырь не шел. Но если бы мир знал те радости, те утешения, которые Господь посылает монахам, весь мир давно бы оказался в монастырях». Земное счастье непрочно, временно и зыбко. О себе могу сказать: самые счастливые моменты в жизни я испытал в монастырских стенах.

    — Но есть другие радости, которых лишены монахи: радость любви, семейных отношений, радость продолжения рода. Это тоже огромное счастье, угодное Богу.

    — Все правильно, Господь нам предлагает много путей достижения Царствия Божиего. Это заключено в Его словах: «Могущий вместить, да вместит». То есть у каждого свой путь достижения Бога. Благочестивая семья, воспитание детей в православной вере — один из них. Как и все на земле, семейная радость дается людям Богом, но у монахов свой путь и иные радости, которые так же дает им Господь. «Ничто не было для меня столь вожделенным, — говорит святитель Григорий Богослов,— как, еще на земле пребывая, оставлять землю и духом возноситься горЕ». Огромное количество радостей дает Господь на выбранном мною поприще. Самое главное — служа Богу, ты можешь послужить и людям, быть им полезным.

    — Сегодня монахи несут свое послушание и вне монастырей. Они преподают в духовных учебных заведениях, служат на приходах, занимаются миссионерством. Но эта задача далека от той, что стояла перед древними монахами: молиться за всех, пребывая вне мира.

    — Есть такие обстоятельства, которые от нас не зависят. Если Церковь дала послушание — его надо выполнять. Так было и со мной. Уйдя из монастыря, я все время служил на приходах. И не потому, что хотел покинуть монастырь, но в этом была церковная необходимость: духовенства не хватает, особенно в больших городах.

    В нашей Церкви есть традиция: в епископы рукополагают только из монашествующих. Поэтому каким-то монахам приходится жертвовать своим пребыванием в монастырском уединении и выходить на общественное служение.

    — Вы об этом сожалеете или, принимая монашеский постриг, надеялись в дальнейшем на высокое назначение?

    — Нет, конечно. Есть поговорка у военных: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом». В отношении монашества можно сказать по-иному: «Плох тот монах, который хочет быть епископом». В монашестве человек ищет прежде всего духовного роста, самоотречения, уединения. Я с трудом расставался с монастырем, куда пришел именно с этими целями. Но монастырь — это еще и хорошая жизненная школа, которая помогает мне сейчас на месте церковного руководителя.

    — На Ваш взгляд, по какому направлению будет развиваться монашество в России?

    — Трудно сказать. Знаете, жизнь стремительно меняется, и сегодня в ней остается мало места для жертвенного служения, аскетических подвигов, как это было во времена преподобного Сергия Радонежского. Святитель Игнатий Брянчанинов на вопрос: «Почему в монастырях нет хороших старцев?» — ответил, что для этого в миру должен быть иной дух. Это было сказано в XIX веке, с тех пор мир изменился, и не в лучшую сторону. В современном монашестве я вижу много проблем, на мой взгляд, количество монастырей не всегда соответствует их качеству. Новые обители, воздвигнутые на святых местах, должны пройти испытание временем, трудностями, искушениями, прежде чем в их стенах будет накоплен духовный опыт, появятся учителя, подобные великим русским святым. Уверен, что Господь не оставит нашу Церковь, каждого из нас.

    — 19 августа Церковь отмечает Преображение Господне. Как известно, множество монашеских обителей во всем мире посвящено этому празднику. Каков внутренний, сокровенный смысл этого праздника для монашества, стремящегося к совершенству?

    — Преображение — монашеский праздник. Все мы помним Евангельскую историю о Преображении Господа на Фаворской горе. Господь явил ученикам Свое Божественное естество, тем самым дал им знания и силу, укрепил веру. Для монаха, который отрекается от мира, от его искушений и забот, очень важно найти то, ради чего совершается это отрешение. Несчастен тот монах, который не нашел в своей жизни Преображенного Христа и не задумался о собственном преображении. Именно поэтому в монастырях так много внимания уделяется непрестанной молитве, стяжанию Духа Святаго.

    Всем нашим читателям я желаю поступать по совести, искать встречи со Христом в своем сердце. Достигнув этого, человек обязательно будет счастлив.

    Беседовала Ольга Стрелкова.

    Источник: pravpokrov.ru

    • 20 Авг 2015 20:02
    • от monves
  15. Современные старцы: кто они и чему учат

    «Новый афонский патерик» — так называется книга о современных православных старцах, в подготовке которой участвовал иеромонах Пантелеимон (Королев). Мы говорим с ним о том, почему старец не фокусник, чудеса не всегда полезны, а приход в монастырь — это путь «не к стенам, а к духовнику».

    Старец без послушника — не старец

    — Отец Пантелеимон, кто такие старцы? Чем они отличаются от духовных учителей или просто от мудрых людей?


    — Определяющим здесь, в первую очередь, являются взаимоотношения старца и послушника, потому что как не может быть сын без отца, отец без ребенка, так и не может быть старец без послушника. Это очень тесные и абсолютно доверительные отношения, когда послушник готов ради Христа всю свою волю предать в руки старца, готов учиться у него монашеской жизни. Старца, в отличие от отца, выбирают, но когда выбрал — пути назад нет. Неважно, какой твой старец, вспыльчивый, не вспыльчивый, мягкий или строгий — тебя это уже не волнует, ты любишь его как родного отца. И другого для тебя быть не может. Преподобный Иоанн Лествичник говорит: до того, как ты выбрал себе духовного отца, ты имеешь право рассматривать черты его характера. Если ты уже стал его чадом, то, рассматривая его критическим взором, ты страшным образом разрушаешь ваши взаимоотношения.

    — Наверное, как и в супружестве: выбрали друг друга, вышла замуж или женился — не разженишься.

    — Да, действительно. Вступил в брак, и вдруг обнаружил, что у второй половинки характер немно­жечко другой, чем казалось сначала, но у вас уже очень тесные взаимоотношения и отступаться от них будет катастрофой.

    Иногда послушники, зная особенности своего характера, умышленно выбирали себе старцев очень суровых. Например, в нашей книге есть повествование о старце Ефреме Катунакском, у которого был очень строгий наставник: он почти не давал никаких монашеских наставлений, но по бытовым вопросам был всегда очень жестким. И для отца Ефрема это оказалось невероятно полезно! Он своего старца любил от всего сердца, о нем заботился. И вот когда его наставник, отец Никифор, умирал, то неоднократно просил прощения у своего ученика и окружающим говорил: «Это не человек, это ангел!»

    В таких взаимоотношениях послушника и старца наибольшим образом и раскрывается понятие старчества. Сложно описать любовь отца к сыну. И та любовь, которой старец любит послушника — хотя она может никогда не проявляться в этих взаимоотношениях, старец может быть строг и суров к послушнику, — та любовь, которую дает Господь, очень сильна. На Афоне старчество и послушание старцу воспринимается как таинство, и, соответственно, обоими участниками этого таинства руководит Господь. Во взаимоотношениях со старцем послушник научается слышать и слушаться Бога.

    — То есть он воспринимает волю старца как волю Бога?

    — Именно. Древний патерик сохранил такие слова аввы Пимена: «Воля человека — это медная стена, которая стоит между ним и Богом». И послушник потихонечку, кусочек за кусочком разбирает эту медную стену, слушаясь своего старца, хотя его указания могут быть зачастую непонятными или даже меняющимися каждую минуту. Но если с любовью к Богу, с любовью к старцу послушник старается эти указания выполнить, то в его душе происходит особая работа, он чувствует веяние Святого Духа. Зачастую и Господь от нас ждет тех вещей, которые мы не хотели бы — по лени, по недоверию Богу: мы хотим, чтобы нам вначале объяснили, почему так надо делать, а уж потом мы сделаем. А старец послушнику не обязан ничего объяснять.

    Бывают разные взаимоотношения. Если есть послушник, который со всей искренностью оказывает старцу послушание, то старец получает от Бога вразумление, как его правильней вести в Царствие Небесное. Если же послушник оказывается очень строптивым и своевольным, то старцу остается проявлять снисхождение и милосердие, которое проявляет к нам Бог, терпя наше непослушание и своеволие. Например, про одного из старцев — отца Кирилла Карейского — говорится, что он очень любил молиться ночью, совершал, в полном смысле, всенощные бдения, а послушник его за это ругал. И вот старец старался свои подвиги от него скрывать, терпел укоризну.

    Старчество младшего

    — Можно сказать, что монашество — это такой авангард христианства, а старчество — авангард монашества? Люди «на передовой», которые передают свой опыт дальше?


    — В общем-то, да. Есть даже такой живописующий это пример. Старец Иосиф Исихаст, известный в России, в юности обладал очень горячим характером и свою горячность сохранил до старости; однажды ему было видение, что он на передовой в битве с демонами. И он не испугался, не прятался за чужими спинами, а, наоборот, рвался в бой! Действительно, есть такие пламенные бойцы, и в каких-то исключительных случаях они вырастают почти без духовного руководства.

    Собственно, отец Иосиф был из тех, кто искал по всему Афону и не мог найти себе духовного руководителя. Его сподвижник, отец Арсений, хотя и был старше отца Иосифа по возрасту и по монашескому подвигу на десять лет, не взял на себя бремя духовного руководства, а сказал младшему собрату: «Прошу, будь старцем ты, а я обещаю, что пребуду у тебя в послушании до смерти». Здесь не столь важно, кто старше по возрасту! Огромную роль играет духовный опыт: человек должен учить исходя из собственного опыта, а не быть «торговцем чужой мудростью». Только говоря от своего опыта, отцы понимали, что их слово действенно.

    Эти взаимоотношения старца и его послушника, которые каждый день с утра до вечера находятся рядом, лишь в некоторой мере могут быть перенесены на взаимоотношения духовно опытного человека и мирян, но здесь тоже огромную роль играют доверие и послушание.

    — Это должно быть абсолютное послушание? Разве оно возможно для мирянина?

    — Нет, абсолютного послушания в таком случае никто не требует. Но если человек приходит с конкретным вопросом и старец ему отвечает, вразумляемый Богом, то, каким бы ни был странным этот ответ, вопрошающему следует поступить по сказанному. Иначе получается, что он пришел вопрошать Бога и воротит нос: «Господи, Ты что-то такое странное говоришь, я все-таки сделаю по-своему».

    Наличие веры, искреннего доверия и готовность выполнить тот совет, который может казаться странным, очень важны. Зачастую, если этой веры нет, Господь старцу и не открывает ничего о конкретном человеке — отсутствие ответа будет полезней, чем ответ, который не будет принят. «Бог отнял у старцев благодать слова, — говорится в „Достопамятных сказаниях“, — и они не находят, что говорить, оттого что нет исполняющего слова их».

    — А многие ли вообще готовы к такому послушанию? Или большинство из нас все-таки слушает волю Божию по принципу «Если мне не понравится, я как будто бы не слышал ничего»?

    — Всегда есть люди, которые готовы с чистым сердцем воспринять то, что они слышат. А бывает и так, что кто-то с большой гордостью берет на себя непосильный подвиг абсолютного послушания и одно­временно взваливает неподъемную ношу на другого, ведь для старца нести бремя своих послушников — тоже тяжелый подвиг, старец должен быть действительно крепким молитвенником. Послушанию невозможно научиться за пять минут. Это долгий путь, на котором будет немало падений. Здесь важен и опыт старших, и трезвый взгляд на самого себя — «сын ошибок трудных». Осознание своей немощи — один из ключевых моментов православной аскетики. Но ведь и человека, который только-только встает на горные лыжи, прежде всего учат падать правильно — так, чтобы он не покалечился, а смог встать и двигаться дальше. Так и в духовной жизни: под присмотром старших мы научаемся и падать не насмерть, и вставать с юношеской ревностью.

    — Кто такие младостарцы и как уберечься от попадания в ложное послушание к ним?

    — Только Господь Бог наш воистину свят, все же люди, даже святые, имеют те или иные человеческие немощи и недостатки. Какие-то несовершенства имеют и те священники, которые поставлены Церковью нести духовническое послушание, направлять духовную жизнь людей. Их задача — пасти церковное стадо, не давая овечкам срываться в погибельные бездны ересей, колдовства, богоотступничества и прочего зла, но и не лишая их внутренней свободы. Во многих вопросах даже апостол Павел давал лишь советы, а не навязывал свое решение — так и добрый пастырь не выдает свои человеческие рассуждения за Божественное откровение. Послушание — это дело любви и доверия, а не армейской дисциплины. Но бывает, что священник из-за примешавшейся гордости считает свое мнение единственно верным и силой пытается затолкнуть чадо в Царствие Небесное: делает за него жизненно важный выбор или указывает в мелочах, не получив на то никакого Божественного просвещения.

    Духовника надо искать «не глазами, а слезами», просить у Господа, чтобы Он сам вручил нас доброму пастырю. Научимся сначала быть прос­тыми овечками стада Христова, полюбим храм, будем следить за своим языком и поступками, проявим уважение к нашему приходскому священнику — и если Господь сочтет это полезным для нас, то обязательно устроит и встречу со старцем.

    Чудо полезно не всем

    — Говорят, на старцах, на их молитве держится мир. Это правда или, скорее, такое клише?


    — В русской поговорке говорится, что не стоит город без святого, а селение без праведника. Даже в быту это бывает видно: есть человек, на котором держится школа, — и не обязательно это директор; есть человек, на котором приход, — и не обязательно это настоятель. И там и там это может быть тетя Маша, уборщица, которая просто всех ласково встречает и обо всех тихонечко молится.

    Вместе с тем очень ясно ощущается, насколько в нашей жизни все шатко и хрупко, в один момент может все разрушиться. И Господь хранит мир Своей милостью по молитве Своих угодников: кто-то из них уже на Небе, а кто-то еще живет на земле и совершает свой путь восхождения.

    — Откуда же тогда мнение, что старцев в наше время нет?

    — Отчасти оттого, что человеку хочется видеть в старце некоего, грубо говоря, фокусника, который мановением волшебной палочки решит все его проблемы. И, не найдя такого, люди говорят: «Нет, не буду слушаться того, кто мне говорит что-то делать, трудиться, мне нужен прозорливец, чудотворец! Нет нынче таких…»

    Надо понимать, что не всем полезно чудо — чаще всего нам надо рукава закатать и самим решать проблемы. Если у тебя зарос огород, а нет в этом селении тракторов, которые его расчистили бы, придется взять лопату и тяпку и самому работать. А если всю работу за тебя будет делать чудо-трактор, то ты сам обленишься, жизнь твоя станет простой, но нехорошей.

    В каких-то случаях действительно надо, чтобы было явлено чудо. Чтобы безнадежно больной ребенок вдруг вскочил и радостно побежал, и у всех, благодаря этому, укрепилась вера. Но это не означает, что при всяком чихе ребенка нужно бежать к старцу и просить об исцелении. Поиск старцев, которые решили бы наши проблемы за нас, психологически вполне понятен.

    — Зачастую старцы были людьми без образования, простыми, и это смущает приходящих…

    — Господь может сделать старцем и не очень образованного человека — он и через ослицу объявил Свою волю. Просто надо открыть свои уши, открыть свое сердце, чтобы услышать.

    — У Паисия Святогорца, кажется, было всего несколько классов школы за спиной, а к нему очередь выстраивалась за советом!

    — Преподобный Паисий — это человек с удивительной остротой ума, внимательностью и к себе, и к окружающим, и к природе. Огромное богатство его души изливалось на всех, и благодаря таланту облекать наставления в такую остроумную, наглядную форму, его слова легко запоминались. Он приводил массу примеров из обычной жизни, очень яркие сравнения с природой, очень доступно говорил. Примерно к этому стилю относится и устная традиция, которая лежит в основе патериков. Допустим, жил такой-то старец, его жизнь была сокрыта от людских глаз, но иногда он что-то яркое говорил или делал, чтобы научить людей. Например, брал корзину, насыпал в нее песок, приходил в обитель, где братия укоряли друг друга, и ходил по двору. Его спрашивали: «Что ты делаешь, авва?» Он отвечал: «Я свои грехи повесил за спину, о них не забочусь, вот хожу, смотрю на чужие». Такие краткие поучительные истории, еще и с долей юмора, хорошо запоминаются и зачастую приходят на ум в нужный момент. Например, тяжеловато пересказать житие преподобного Амвросия Оптинского, а вот те короткие присказки, которые он часто использовал, легко запоминаются и могут вовремя приободрить человека и подсказать ему, как действовать.

    Послушание архондаричного монаха

    — Старцы очень разные, они не укладываются в один типаж. Вот старец Паисий был человек очень простой и с юмором, старец Иосиф — очень горячий, необыкновенный подвижник. А еще какие-то примеры Вы можете привести?


    — Например, у нас в патерике есть рассказ об одном старце, который был архондаричным, то есть ответственным за прием паломников. Но при этом был страшным молчуном! То есть по должности этот старец обязан со всеми беседовать… будучи сам человеком очень тихим, очень скромным. Люди, которые приезжали в монастырь святого Павла, этому сильно удивлялись. А потом… присылали поздравительные открытки монахам: «Поздравляем Вас с вашим архондаричным!» Потому что, хоть он и молчал, и, казалось бы, был нелюдим, но от него исходила любовь, которую все чувствовали.

    Есть и юродивые старцы, которых люди принимали за сумасшедших, но которых иногда могли застать, допустим, стоящими посреди улицы, в рванье, босиком, по памяти совершающими богослужение сегодняшнего дня от начала до конца!

    Были игумены, которые с материнской заботливостью выполняли все послушания и за все свое игуменство не сделали никому ни одного замечания! Сами выполняли те работы, которые необходимо было сделать другим монахам, и молились, чтобы Господь их вразумил. Своим примером они оказывали на послушников еще большее воздействие, чем если бы кричали и топали ногами.

    Есть повествования об удивительно трудолюбивых монахах, у которых были золотые руки: у них на огороде вырастали такие помидоры, что надо было подниматься на лесенку, чтобы их собрать!

    Есть и такие истории. Один человек до прихода на Афон занимался спиритизмом. И когда он принял решение уходить на Святую гору и пошел на последний сеанс спиритизма, духи долго не являлись и сказали, в конце концов, кому-то из присутствовавших: «Не явимся, пока вот этот человек не переменит своего решения идти на Афон». И он, придя на Афон, стал писать о том страшном вреде, который приносит спиритизм.

    Вот такие разные люди жили на Афоне — настоящий цветник характеров и дарований!

    — Древние жития зачастую рисуют идеальный образ подвижников. Вы пишете о современных старцах без идеализации?

    — Конечно, есть примеры падений и восстаний, в патерике говорится и об опасностях, которые могут подстерегать на пути чрезмерного подвига. Например, в нашей книге есть рассказ об одном монахе, который жил отшельником и был очень строгим постником: он вкушал пищу раз в два дня или даже реже. От такой суровости к себе он, в конце концов, несколько повредился. Когда его забрали в монастырь, чтобы за ним ухаживать, этот подвижник был очень раздражителен, никому не хотел доброго слова сказать, он не мог молиться, все в нем кипело — и для него самого такое состояние, практически богооставленность, было очень мучительным. Там он пробыл несколько месяцев, понял свое состояние, примирился со всеми, молитва к нему вернулась, и он почил в мире.

    Есть повествование о монахе, который жил на Афоне и командовал рабочими. Со временем он погрузился в житейскую суету, растолстел и забросил свое монашеское правило. Вернулся он к своей прежней юношеской горячности в вере после одного страшного видéния, и прожил очень достойную монашескую жизнь.

    Это рассказы о живых, не идеализированных, людях, и этим они ценны! Это не книжки-раскрас­ки про суперменов. Бывало, что и разбойники становились святыми, и монахи после тяжких падений возвращались к монашеской жизни и даже получали дар чудотворений.

    Поэтому истории из жизни старцев дают достаточно богатый материал для принятия решений в наших житейских передрягах.

    «Я понял, что я дома»

    — Отец Пантелеимон, откуда сегодня в России такое внимание к Афону?


    — Дело в том, что на Афоне не прерывалась монашеская традиция. В России она восстанавливалась преимущественно по книгам, а там традиция живет много веков. И, на самом деле, на Афон всегда ориентировалась русская Церковь. Если взять такую фундаментальную книгу, как Типикон, который определяет устав нашей богослужебной жизни, то можно увидеть, что по его правилам живут скорее на Афоне, чем в наших приходских храмах: например, там утреню совершают на восходе солнца, а у нас — ближе к закату, и во множестве других моментов монашеская жизнь там намного ближе многовековой традиции.

    — Вам приходилось встречаться с людьми, которых можно было бы назвать старцами?

    — Я чуть-чуть общался с архимандритом Парфением (Мурелатосом), настоятелем монастыря святого Павла на Афоне. Это человек-гора, во всех смыслах. От него исходит ощущение очень глубокой основательности — это человек, о которого разбиваются мирские волны. При этом он очень простой и мудрый, любящий, рядом с ним чувствуешь себя как маленький мальчик рядом с большим, любящим тебя дедушкой, испытываешь огромное уважение и трепет. Тебе немножко страшно — ты понимаешь, что он про тебя уже все знает, — но в то же время тебя не покидает ощущение безопасности рядом с ним.

    Совершенно другой по характеру — схиархимандрит Гавриил (Бунге) из Швейцарии, у которого мне довелось пожить неделю. Это человек широчайшей эрудиции, прекрасно владеющий многими языками, читающий святых отцов в оригинале, человек немецкой аккуратности. Рядом с ним быть и радостно, и очень интересно, и при этом опасаешься, как бы своей нечуткостью не создать неудобства или не вызвать диссонанса. Как раз стремление быть «на одной волне» со старцем и должно быть характерно для послушника — он учится с полуслова старца понимать и торопится его волю исполнить.

    — А как Вы сами пришли в монашество?

    — Все было как-то удивительно плавно и безболезненно. Если кто-то может рассказать о приходе к вере через скорби и сложности, то мне, скорее, было непонятно, как отблагодарить Бога за то обилие всего, что Он мне дает! Наверное, отсчет можно начать с моего крещения, в 11 лет. Правда, с него не началось воцерковление. Однако от самого Таинства осталось удивительно светлое, ясное чувство начала новой жизни — оно сохранилось навсегда.

    — Креститься Вы решили сами?

    — Нет, меня привела мама. Потом была хорошая школа, поступление в университет, замечательные друзья — никаких сложностей я не помню. Однажды знакомые привели меня на Пасхальную службу в храм, и стоя там, в этой тесноте, я вдруг понял, что я здесь дома. Что я там, где мне и надо быть, и это место абсолютно для меня родное и радостное. И потом потихонечку началось осмыс­ленное воцерковление: читал святоотеческую литературу запоем, начал помогать в храме — как раз тогда закончилось мое обучение в университете. Как-то очень естественно, таким «мягким образом» я поступил в семинарию, потом в академию*. И жизнь под покровом преподобного Сергия, в Троице-Сергиевой Лавре, оказывала на меня большое влияние. Там я нашел своего духовника, который однажды спросил: «Если появится маленький монастырь, пойдешь?» Я говорю: «Пойду». Потом действительно появился маленький монастырь, и я пошел, закончив Академию. Такой путь был, как мне кажется, просто устланный коврами!

    — Без всяких сомнений?

    — Переживания были. Но они как-то из памяти выветриваются, а нежная, любящая рука, которою Господь тебя вел, — ее ощущение остается. Переживания большей частью связаны с какими-то глупыми попытками в сторону свернуть, когда и понятно было, что они уводят не туда. Были резкие и неверные движения…

    — Есть такая присказка: если ты на 99 процентов уверен в выборе монашества, а на 1 процент сомневаешься, то, когда наденешь мантию, 99 процентов уверенности обратятся в 99 процентов сомнений. Это действительно так?

    — Смотря что ты вообразил себе о монастыре. Если у тебя есть какие-то ожидания, то несоответствие этим ожиданиям, которое вполне естественным образом может возникнуть, приведет к разочарованию. Естественным образом — потому что можно представлять себе некую картину монастыря, подсматривая в замочную скважину, а потом заходишь — и там все по-другому! А если ты ничего особенно не ожидаешь — опять-таки, как во взаимоотношениях супругов, не ждешь, что невеста тебе всегда будет вкусно готовить, содержать в идеальном состоянии дом и всегда пребывать в хорошем настроении, — то твои иллюзии и не разобьются о реальность, ты не разочаруешься. Когда ты женишься, для тебя важен человек такой, какой он есть, вне зависимости от всяких внешних обстоятельств. Так и в отношении монастыря: ты приходишь не к стенам, не к укладу жизни, ты приходишь в первую очередь к своему духовнику. То есть вверяешь себя ему. И становишься такой мягкой глиной: вот я пришел, лепите из меня, что хотите, я вам полностью доверяю. А если ты жесткий, как камень, а из тебя пытаются что-то лепить, возникают болезненные ощущения.

    — Доверие Богу проявляется через доверие духовнику или старцу?

    — Доверие Богу и доверие человеку — понятия близкие. Ты доверяешь Богу в первую очередь, значит, Господь тебя убережет, не даст в обиду и сподобит тебя Царствия Небесного. Непросто жить, доверяя, но еще мучительнее жить, постоянно ожидая подвоха, всего опасаясь. Да, можно существовать, как премудрый пескарь, выдолбив себе маленькую норку и никуда оттуда не высовываясь, но это сложно назвать жизнью! А жизнь с доверием — это жизнь, которая бьет ключом! Ты всякий день готов к чему-то новому. И при таком доверии меньше ценишь то, что в твоих руках зажато, и меньше огорчаешься из-за своих ошибок и падений.

    У меня возникает такая ассоциация. Перед тобой поставлена задача принести воды в стакане с одного конца поля на другой. И ты, радостный и уверенный в себе, берешь этот полный стакан и идешь! Но вот чуть-чуть воды пролилось — начинаешь нервничать. Еще чуть пролилось — еще больше начинаешь нервничать, у тебя начинает трястись рука, ты совсем выходишь из себя и уже готов этот стакан бросить оземь и сесть, расплакаться. Такое отношение бывает, когда ты не на то смотришь. Тебе сказано: хоть сколько-то воды донеси на другой конец поля. Это твоя финальная цель, а остальное — мелочи. И не важно, какой ты придешь — ты можешь весь измазаться в грязи, не важно, сколько ты воды прольешь — может быть, в стакане останется лишь капля на донышке, но ты должен выполнить задачу. Есть Тот, кто поручил тебе ее. И чем меньше внимания обращаешь на себя, а больше — на то, чего от тебя ожидают, тем лучше. А тщеславие выпирает, тебе хочется стакан полным донести. Забудь о падениях, помни о финальной цели. Важен не ты и не твои падения или успехи, важны твои взаимоотношения с Богом, твое доверие Ему. Вот такой подход, мне кажется, верный. Твое недоверие тебя останавливает, замыкает на себе и стакане, а цели не видно, и ты можешь сесть и прожить всю свою жизнь на этом конце поля, стакан будет стоять перед тобой, а ты будешь бояться его взять и понести.

    — Все, о чем Вы сегодня говорили — и о старчестве, и о послушании — все это объединяет какая-то радость. Напоследок скажите, пожалуйста, какое место в жизни монахов, старцев, да и в обычной христианской жизни занимает именно радость?

    — Есть известная такая фраза: если бы люди знали, какой радостью полно монашество, все бы побежали в монахи; но если бы люди знали, какие их там ожидают скорби, то никто в монашество не пошел бы. А если делать отсылку к знакомым светским текстам, то вспоминается такая песня: «Она идет по жизни смеясь, встречаясь и прощаясь, не огорчаясь… но не замечают, как плачет ночами та, что идет по жизни смеясь». Поэтому, когда идет интенсивная внутренняя жизнь, работа, превозмогание своей лени и нежелания, — за все это Господь воздает и радостью. И людей удивительных посылает навстречу. Господь не обманывает то доверие, которое ты Ему оказываешь. Это не означает, что идут какие-то взаиморасчеты с Богом или со старцем. Просто появляется тот опыт, который тебя утверждает в выбранном тобой намерении. А зачем нам быть «буками» и заниматься самокопанием, если Христос воскрес и двери рая для нас открыты? Сидим, унываем, дуемся, а двери-то открыты и через них светит солнышко…

    Валерия Михайлова (Посашко).

    Источник: Фома.Ru

    • 19 Авг 2015 22:17
    • от monves
  16. История формирования чинопоследования пострижен...

    Свидетельство Древней Церкви об истории возникновения чинопоследования пострижения в монашество

    “Иже не приимет креста своего,
    и вслед Мене грядет, несть Мене достоин” (Мф. 10, 38).

    Монашество явилось и живет в Христианской Церкви как результат глубокого покаяния христианина в своих грехах и стремление его к высшим подвигам нравственного совершенства. Своим развитием и внешней организацией христианское монашество обязано Египту, который считается его родиной. Историк восточного монашества Бесс видит в этом как бы награду Египту за то, что он приютил гонимого Иродом Христа-младенца1.

    В христианском же Египте должен был получить свое начало, а отчасти и развитие, чин пострижения в монашество.

    Итак, какие сведения предоставляет нам история восточного монашества о чине пострижения?

    Содержание современного чина пострижения предполагает полную и законченую внешнюю организацию монашеской жизни. В нем соединяются два элемента: монастырский и церковный. Это, с одной стороны, прием игуменом и братией пришедшего в монастырь, а с другой — благословение на новую жизнь, преподаваемое ему через священника Церковью, ее молитвы за него, освящающие его доброе намерение и подающие ему благодатную помощь в нравственных подвигах. Безусловно, первоначально монашество, в том числе и египетское, не имело сколько-нибудь установившейся организации, а следовательно, и определенного чина пострижения. Поэтому в древнейшей истории монашества можно усмотреть только зачатки такого чинопоследования.

    Монашество в Египте сначала становится известным в форме уединенного отшельнического подвижничества. Молва о подвигах отшельников привлекала к ним внимание всех, ищущих совершеннейшей и святой жизни, желающих последовать их примеру.

    Вступающим на трудный путь христианского подвижничества необходимо было руководство. Их руководителями становились те лица, подвиги которых вызывали всеобщее внимание, например, такие знаменитые подвижники, как преподобные Павел Фивейский и Антоний Великий.

    Между руководителями и их учениками устанавливалась духовная связь, духовное родство, союз духовных отцов и духовных чад. Соответственно, и отношения их носили главным образом духовный характер и внешне никак не регламентировались. Аскетический опыт старшего перенимали юные подвижники; но все-таки жизнь каждого из них текла более по внушениям и побуждениям собственного сердца, глубоко убежденного в истинности начал подвижнической жизни, движимого огнем благочестивой ревности по Боге и желанием посвятить себя Его благоугождению. Вот почему первый период истории монашества не дает нам сведений об особенном, торжественном обряде принятия в число подвижников; этот обряд возможен только в общежитийном монашестве.

    Следует заметить, что духовные отношения не могли совершенно исключить собой внешних отношений. Великий подвижник, в силу своего духовного авторитета, должен был принимать на себя частично и внешние начальственные права в общине подвижников, а при случае — пользоваться ими. Его власть более всего обнаруживалась при приеме нового члена в общину. Это потому, что община была обязана ему своим созданием. Но насколько несложен был прием нового подвижника в совместную жизнь, видно из следующего.

    К преподобному Антонию Великому пришел Павел Простой с целью поучиться у него подвижнической жизни. Преподобный долго испытывал твердость намерений пришедшего и, наконец, убедившись в его глубоком желании и несокрушимом решении посвятить себя служению Богу, признал его способным стать на путь подвижничества.

    Во имя Господа Иисуса ты уже стал монахом”, — сказал преподобный Павлу после его испытания, и тот стал подвизаться недалеко от преподобного Антония2. Таким образом, если стремящийся к подвигам совершенства желал подвизаться вместе с другими пустынножителями, то они принимали его в свое общество, удовлетворившись лишь признанием за ним способности вести такую же, как и они, подвижническую жизнь. Всякий подвижник жил по своему собственному благоусмотрению и почти не зависел от общины, так как не давал перед ней торжественных обетов. Главным же побуждением для него к подвижничеству выступало внутреннее решение вести богоугодную жизнь. Эта глубокая решимость благочестивой души не исповедывалась внешним и торжественным образом “пред многими свидетелями”, как впоследствии, а лишь внутренне сознавалась пред своей религиозной совестью.

    Вступая в новую жизнь, подвижники отрекались от мира: порывали всякую связь с ним, раздавали свое имущество и посвящали себя Богу. Однако было бы неправильно думать, что аскетический подвиг не полагал никакой внешней печати на подвизающегося. Как жизнь новая и чуждая мира, подвижничество, конечно, имело свои внешние отличия. Прежде всего, они проявлялись в одежде, которая служит показателем принадлежности известного лица к известному обществу или учреждению и даже свидетельствует о внутреннем состоянии человека. Подвижникам, проводившим жизнь в постоянном сокрушении о грехах и покаянии, вполне соответствовала одежда черного или темного цвета3, а ее материал из козьей или верблюжей шерсти более всего приличествовал подражателям Иоанна Крестителя, всю жизнь проведшего в пустыне, Илии и Елисея и тех, о которых говорит апостол Павел: “проидоша в милотех, и в козиях кожах, лишени, скорбяще, озлоблени: Ихже не бе достоин весь мир, в пустынях скитающеся, и в горах, и в вертепах, и в пропастех земных” (Евр. 11, 37–38). Но эти одежды в период отшельнического монашества еще не получили своего однообразия и определенности, какие были им даны в последующее время4.

    Можно предполагать, что в рассматриваемый период существовал и обычай “постригать власы” при вступлении на путь подвижничества, так как пострижение волос у всех почти народов считалось признаком скорби, покаяния, а вместе с тем и перемены жизни5; в христианстве же оно было запечатлено, по блж. Августину, также и традицией6. Известно, что прп. Синклитикия, вступая на путь подвижнический, остригла свои власы7, а из того обстоятельства, что при пострижении ее присутствовал пресвитер, можно заключить, что ее вступление в монашество сопровождалось церковным благословением8.

    Организатором общежительного монашества или киновитства считается святой Пахомий Великий (282–346 гг.), основавший монастыри на Тавеннском острове реки Нила и в Фиваиде (Верхний Египет). Он впервые обнес стеной келии и ввел дисциплину. Его наставления — это древнейшие монашеские правила. Они вменяют в прямую обязанность монахов труд и молитву, содержат указания относительно их одежды, пищи и сна9. К его иноческому уставу необходимо обратится, чтобы узнать, как совершался прием желающего посвятить себя монашеской жизни. Созданные по правилам св. Пахомия монашеские общины уже не были похожи на те подвижнические поселения, которые существовали до него, например, руководимые прп. Антонием Великим. Обители прп. Пахомия получили свою организацию, и жизнь монахов начала подчиняться определенным нормам, которые беспрекословно должны были соблюдать все живущие в монастыре. В уставе прп. Пахомия (39 правило) говорится, что прежде, чем принять желающего, его подвергали испытанию, которое состояло в том, что пришедшего сначала не впускали внутрь и долго держали вне монастырских стен10. Это делалось с намерением узнать, насколько у пришедшего сильно желание вступить в монастырь, насколько велико его терпение, сможет ли он переносить невзгоды и, наконец, обладает ли смирением, составляющим необходимое условие нравственного совершенствования.

    Прп. Кассиан, путешествовавший по Востоку с целью познакомиться с устройством монастырской жизни, прибавляет к этому, что у восточных подвижников был обычай употреблять при испытании даже крайние и суровые меры. Он свидетельствует, что “когда кто приходил с желанием быть принятым в общину, то его не прежде допускали внутрь, как когда он дней десять или более того, оставаясь за воротами, докажет твердость своего желания и свое смирение с терпением. Когда же он, повергаясь на колена пред всеми приходящими братиями, всеми намеренно будучи отталкиваем и презираем, как бы желающий войти в монастырь не по благочестию, а по нужде, и поражаем при том оскорблениями и поношениями, дает опыт своего постоянства, покажет, каким будет в искушениях и терпении бедствий, и по таком испытании его духа будет принят”.11 После такого искуса новоначального допускали в обитель. При монастыре была гостиница. В нее определяли на послушание желающего стать монахом. Живущий в гостинице занимался изучением молитв и заучивал несколько псалмов. Приготовление это продолжалось довольно долго. За приготовлением следовало и само принятие в монастырь. Прием в монастырь представлялся невозможным без лишения собственности. Прп. Кассиан говорит: “...со всяким вниманием наблюдается, чтобы при нем не оставалось ничего из прежнего его имения, даже на одну полушку”12.

    Как совершалось само принятие? Устав прп. Пахомия передает, что с поступающего в монастырь “снимали мирские одежды и облекали в иноческие, и поручали вратарю ввести его в собрание братий во время молитвы”13.

    По свидетельству церковного историка Созомена, иноки-тавеннисиоты имели свои особенные, отличительные, сравнительно с другими иноками, одежды. Это льняной левитон, пояс, белая козья (или овечья) милоть и куколь с изображением на нем пурпурного креста. Все это изображено на медной доске, врученной Ангелом прп. Пахомию14. Но, кроме этих одежд, у тавеннисиотских иноков были также нарамник, мантийца, сандалии на ногах и посох 15. Можно предполагать, что при вручении постригаемому каждой из этих одежд, ей придавалось символическое значение, так как одежды тавеннисиотов, по замечанию прп. Кассиана, “не столько потребностям тела соответствовали, сколько указывали на обязательные для иноков черты нрава”16.

    Из этого видно, что правила восточного монашества, переданные сверхъестественно и поддерживаемые высоким авторитетом Великого Пахомия, так или иначе легли в основу уставов всех монастырей Египта и других стран. Так, устав свт. Василия Великого составлен после его путешествия по Востоку и знакомства с правилами восточных монастырей. Устав прп. Кассиана также отражает жизнь восточных подвижников.

    Под влиянием египетского развивалось и палестинское монашество. Прп. Иларион Великий (291–371), положивший там начало киновитскому монашеству, получил аскетическое воспитание у прп. Антония Великого.

    О монашеских обетах уже упоминается в житии преподобного Илариона. После того, как распространилась слава о его подвигах, к нему стали стекаться многие “из Сирии и из Египта, так что многие уверовали во Христа и произнесли монашеские обеты”17.

    В сочинении свт. Дионисия Ареопагита “О церковной иерархии” (VI гл.) есть описание тайнодействия монашеского посвящения, где говорится: “Иерей стоит перед Божиим жертвенником, священнословствуя монашеское молитвословие, а посвящаемый стоит позади иерея, не преклоняя ни обоих колен вместе, ни одного какого-нибудь из них, не имея на главе своей богопреданного Слова Божия, но просто только предстоя иерею, который священнословит над ним таинственное молитвословие. По совершении же этого молитвословия, иерей, приблизившись к посвящаемому, во-первых, спрашивает его, отрицается ли он от всякого разделительного не только образа жизни, но и помысла; потом описывает ему жизнь совершеннейшую, внушая, что он должен стать выше среднего состояния (в добродетельной жизни). Когда посвящаемый свободно исповедует все это, иерей, запечатлев крестовидным знамением, постригает его, возглашая Троицу Всеблаженного Божества, и, по совлечении всех прежних одежд, облекает его в одежду другую, и вместе с другими священными мужами, которые при этом присутствуют, дав ему лобзания, делает его причастником богоначальных таинств”18.

    В этом описании монашеского посвящения указаны все составные части чина пострижения в монашество. Здесь говорится о положении постригаемого, и о его действиях, и о действиях священника и, наконец, о присутствии при облачении других “священных мужей”, только все это представлено в форме общей схемы чина без конкретизации его содержания. Здесь нет указаний на определенную молитву или ряд молитв; говорится только о молитвословии вообще, как необходимой составной части чина, совершаемого иереем. Оглашение также передается в общей форме.

    Восстановить древний чин пострижения в монашество в точности невозможно, так как литургические памятники не сохранились. Среди памятников, и то уже сравнительно поздних, для нас представляют интерес Евхологии, в которых содержатся молитвы, читавшиеся при пострижении в монашество. Впрочем, в них нет собственно описания чинов пострижения, поскольку их первоначальная цель — сохранить только молитвы.

    Самый древний из дошедших до нас литургических памятников, где приводится последование пострижения в схиму, — это рукописный Евхологий VIII–IX вв19. В нем описывается чин, состоящий из непрерывно следующих друг за другом молитв и ектений. В начале последования есть такое замечание: “После обычного последования тропарей выходит (подразумевается из алтаря) иерей, останавливаясь в дверях алтаря, и начинается пение тропаря, гл. 4: “Отверзеся дверь покаяния”. По входе постригающегося в алтарь он падает ниц перед святым Престолом, и затем диакон говорит ектению”20. Далее в Евхологии приведены такие молитвы: “Господи Боже истины, в Твое имя полагаю руку мою”; “Установивший небесное воинство”; “Святый Благий, во святых почивая”; “Владыко Господи, Боже наш, создавый человека по своему образу и подобию”; “Господи, Боже спасения нашего, благословивший нас всяким благословением”. Молитвы отделяются одна от другой ектенией с прошениями, применительно к совершаемому чину.

    Очевидно, здесь не один чин пострижения, но эти молитвы собраны из разных практиковавшихся одновременно чинов. Сюда могли войти элементы чинопоследования как малой, так и великой схимы. Потверждение тому можно найти в этом же Евхологии после второй молитвы “Установивший сие небесное воинство”, в нем дается замечание: “До сих пор то, что относится к малой схиме”21. Кроме того указывается, что по окончании первой молитвы диакон снова произносит ектению. По-видимому, отсюда начинается новый чин.

    При обозрении других сохранившихся источников чинопоследования монашеской схимы есть затруднения относительно того, как классифицировать молитвы с такими неопределенными заглавиями, как “Молитвы на намеревающегося принять монашескую схиму”. В частности, в рукописном Евхологии XI в. есть молитва на намеревающегося принять мантию. В данном случае невозможно определить, о чем же идет речь — о малой или великой схиме, ибо с современной точки зрения мантия считается необходимой принадлежностью монаха, принявшего как малую, так и великую схиму. Мантии рясофорный инок не имеет22.

    В рукописях XII в. есть чин и последование “просхимы”. Словари не дают объяснения этого слова. Гоар относит его к последованию над новоначальными, переводя заглавие одного древнего чина — “προσχημα” — так: “Чин облачения нового новоначального одеждами”23. По его мнению, название “просхима” указывает на то, что принимающий ее еще не удостоился малой схимы, а тем более великой, но только вступает в предуготовительное состояние к схиме.

    Происхождение чинопоследования пострижения в рясофор


    Самая простая форма чинопоследования совершаемого над новоначальными монахами представлена в рукописных Требниках XIV в. В них приводится “Чин о том, как следует делать рясофорным монахом желающего поступить в монастырь и принять монашескую схиму”24. Его можно считать самым древним из дошедших до нас чинопоследований над новоначальными. “Желающий прийти в монастырь получить монашескую схиму, — говорится там, — должен прийти в храм и сделать метание Св. Вратам, игумену и братиям. Иерей: “Благословен Бог наш...”, братия: Трисвятое и тропари, гл. 5. “Помилуй нас, Господи...”, “Слава”: “Господи, помилуй”, “И ныне”: “Милосердия двери...”. Непосредственно после сего пришедший в монастырь облачается в одежды рясофорного монаха: камилавку и рясу. Под рясой ρασο от ρακος, что означает лохмотья, нужно понимать самое дешевое рубище, сотканное из козьей шерсти25. То, что эта одежда составляла древнее одеяние монахов, видно из того, что при Алексие Комнине (1081–1118) монахи назывались по названию этой одежды — ракендитами26.

    Камилавка — войлочная шапка, составлявшая принадлежность новоначальных монахов и отличавшая их от малосхимников и великосхимников, голову которых покрывал куколь. Ученый Гоар видит указание на камилавку в житии блж. Аврамия и его племянницы Марии, составленном прп. Ефремом Сирином27.

    Вышеприведенное чинопоследование совершенно сходно с началом современного “Последования на одеяние рясы и камилавки”28.

    Источники XI в. так описывают этот чин: “Прежде пострижения принимающий просхиму вопрошается иереем: “Вольною ли мыслию пришел ты ко Христу? Не от некия ли нужды или насилия? Отрицаешися ли от мира и сущих в мире? Пребудеши ли в монастыри сем и в постничестве до последняго издыхания? Подчинишися ли во Христе братству? Сохраниши ли ся в девстве и целомудрии до последняго издыхания?”29 Из самого чина не видно, как давались ответы на эти вопросы: на каждый отдельно или на все вместе. После этого ряда вопросов следуют слова иерея: “Виждь, чадо, якова обетования даеши Владыце Христу”, и когда он выразит свое согласие со всеми, диакон возглашает: “Преклоньше колена, Господу помолимся”. Брат преклоняет колена, и иерей читает молитву “Благодарим Тя, Господи, Боже наш”. После этой молитвы — “Мир всем”, диакон читает “Главы ваша”, а затем молитва “Господи, Господи... Сило спасения нашего”30.

    Начало чина осложнено добавлением молитвы “Господи, Боже наш, достойных быти...”. После нее следует вопрос: “Скажи, чадо, почему мы собрались здесь?”. И постригающийся отвечает: “έπιθυμω τον βίον άσκητικόν”, что означает: “Желаю жизни подвижнической”. После такого троекратного заявления священнодействующий обращается к нему со следующими словами: “Ты возжелал прекрасного, (это) — жизнь апостольская”. Далее следует оглашение, представляющее, с некоторыми изменениями, оглашение в современном нам чине малой схимы31. “Аще хощеши инок быти, прежде всего — очисти себе от всякия скверны плоти и духа, совершая святыню во страсе Божием, стяжи смиренномудрие, имже наследник будеши вечных благ; отложи житейскаго обычая дерзость; послушание имей ко всем; безропотен буди в заповеданных ти службах, в молитвах терпелив; во бдении неленостив, во искушениях не печалуй; в постех не расслабляйся, виждь же, яко молитвою и постом подобает ти умолити Бога; в немощех не пренемогай, поразумевай же лукавыя помыслы, не имать бо престати враг, предлагая ти память прежняго жития мирскаго и ненависть к сему добродетельному и ангельскому жительству. Ты бо, чадо, трезвися во всех, злопостражди яко добрый воин Христов; Сам бо Господь и Бог наш, богат Сый в милости, нас ради обнища, быв по нам, да мы обогатимся в Царствии Небеснем. Соделайся подражателем Господа, преспевая в заповедях Его день и нощь. Егда так совершиши, удостоишися и совершенства апостольскаго сего дара, и соединишися вместе с избранным сим стадом во Христе Иисусе Господе нашем; Ему же со Отцем и Святым Духом слава”32.

    Совершенно другой состав и расположение молитв имеет чин в рукописных Евхологионах XII в. Оригинальность этого чина побуждает нас изложить его подробно.

    Он начинается прямо с молитвы, читаемой по обычному призыву диакона помолиться Господу: “Святый, Благий, Благаго Отца Сыне”. За этой молитвой перед пострижением читается молитва главопреклонения: “Боже великодаровитый, привлекший раба...”. Пострижение по этому чину совершается без особенной обрядности. Вслед за пострижением вступающий в монастырь облачается в черный стихарь (μαύρο στιχάριον), на главу его возлагается куколь, а стан опоясывается кожаным поясом. После облачения иерей читает молитву главопреклонения:“Владыко Господи, Едине Благий и человеколюбец...”33.

    Чинопоследование заканчивается лобзанием новопостриженного монастырской братией и обычным после этого отпустом.

    Такие два “последования над новоначальными” представляет нам история XI–XII вв. Какое же влияние оказали они на дальнейшую службу этого последования? Что касается первого чина, который мы рассмотрели, то в полном и цельном своем виде он не повторяется в последующих источниках. Из него в состав современного чина вошла только одна молитва: “Господи Боже наш, достойных быти...”.

    Напротив, второй чин последования пострижения в рясофор практиковался в Церкви в такой именно форме, какую представляет Евхологий, принадлежащий А.А. Дмитриевскому. Важность этого памятника очевидна, так как среди литургических памятников до XV в. нет ни одного, который содержал бы последование чина, подобного приведенному в этом Евхологии.

    Современная форма чина на рясоношение впервые встречается в рукописных Требниках XIVв., где в “Последовании на облачение в рясу новоначального” помещены молитвы, которые приводятся в современном Требнике: “Благодарим Тя, Господи Боже наш” и молитва главопреклонения: “Во иго Твое спасительное”. После этой молитвы иерей постригает новоначального и облачает его в рясу и камилавку, “причем, ничего не говоря из прошений ектении”34.

    В рукописях XV в. этот чин называется “благословением носить рясу”. Желающий принять рясофор приходит к игумену с троекратным поклоном, просит у него разрешения на совершение чинопоследования.

    Когда игумен даст разрешение, то по обычном благословении иерея начинается чинопоследование. После 50-го псалма поются тропари, гл. 1: “Объятия Отча”; “Яко впадший в разбойники и израненый”; “Слава, и ныне”; Богородичен “Село пространное непостижимаго”.

    Во время пения этих тропарей желающий получить благословение стоит с непокрытой головой, неопоясанный и босой. По окончании пения тропарей иерей начинает чтение молитв. Первая молитва — “Святый, Благий: Благого Отца Сыне, гордыню низложивый...”; вторая — “Во иго Твое, Владыко, спасительное приими раба Твоего...”. За молитвами следует троекратное пострижение волос главы вступающего в монастырь со словами: “Во имя Отца” — при первом пострижении, “и Сына” — при втором, “и Святаго Духа” — при последнем. Облачение в хитон35 и камилавку, следующее за пострижением, совершается без каких-либо слов со стороны иерея. После этого иерей творит отпуст36.

    В схиматологии Феодора Студита XVв., принадлежащей русскому Пантелеймонову монастырю, об этом чине говорится так: “Брат приводится в храм и пред Святыми Вратами творит три метания”. В какой момент богослужения совершается этот чин, памятник не говорит ничего. По обычном начале читаются псалмы: “Боже, в помощь мою вонми” и “Господь просвещение мое и Спаситель Мой, кого убоюся” (этот псалом приводится в чине пострижения в рясофор в Требнике Петра Могилы)37, а затем — тропари, гл. 5: “Помилуй мя, Господи...”, “Многая множества моих, Богородице, прегрешений...”, “Все упование мое...”. Затем читается молитва “Господи, Боже наш, верный в обетованиях...”, которой нет ни в одном современном чине на рясофор. В Русской Церкви эта молитва включена в чинопоследование пострижения в великую схиму. Еще одна особенность опысываемого чина состоит в том, что в нем не указывается, совершалось ли пострижение над братом или нет. После молитвы по этому чину брату дается имя и надевается на главу камилавка38. О перемене имени при пострижении в монашество говорит еще святой Василий Великий39.

    Происхождение чинопоследования пострижения в малую схиму

    Монашество в собственном смысле начинается с малой схимы, потому что принимающие малую схиму дают полные иноческие обеты: соблюдать всегдашнее девство, послушание и нестяжание. Однако только тогда нетщетны подвиги, когда цель их — следование Христу. Историческое исследование чинопоследования малой схимы мы начнем с рассмотрения рукописных источников XII в. В них говорится, что после молитвы “Господи,Боже наш, достойных быти...” иерей произносит: “Мир всем”, диакон: “Главы ваша...”, иерей читает молитву: “Господи Боже наш, упование и прибежище...”, иерей крестообразно постригает брата и возлагает на него мантию (μανδύας) со словами: “Брат наш приемлет паллий во обручение великой и ангельской схимы, рцем о нем: Господи, помилуй”. После облачения братия постригает нового монаха в диаконнике, читая во время пострижения “непорочны”. По возвращении в храм мантийный монах лобызает братию”40.

    Состав молитв, входящих в чинопоследование XII в., не отличался сложностью. Чин предлагал только две молитвы из тех, которые читаются в современном чине перед пострижением волос и облачением. Очевидно этот дошедший до нас чин не воспроизводит во всей полноте древнего последования на облачение малой схимы, а представляет лишь его сокращенный вариант. Это становится особенно заметным, если сопоставить его с описанием чина монашеского пострижения в сочинении св. Дионисия Ареопагита “О церковной иерархии”41, так как в него не включены те вопросы и молитвословия, которые предлагаются иереем перед оглашением, и нет даже самого оглашения.

    В литургических памятниках XIII в. встречается более обширное последование на “облачение в мантию”. Поскольку чин из источников XIII в. близок к чину, представленному в рукописях XIV в., мы сопоставили их, отмечая различия между ними.

    В источниках XIII в. время приведения желающего принять иноческий образ указывается весьма неопределенно: “после начала Божественной литургии”. Постригаемый вводится экклесиархом как лицом, которое берет на себя руководство его монашеской жизнью. “При пении “блаженных”, — говорится далее, — братия возжигает розданные ей свечи, чтобы присутствовать при совершении пострига нового собрата. Обычным порядком совершается малый вход, а затем поют тропарь “Объятия Отча”, во время которого желающий облачиться в монашеские одежды подходит вместе с экклесиархом к ступенькам перед Престолом, на которых стоит священник во время совершения богослужения, падает ниц перед ним и остается в таком положении до окончания пения тропаря”42. В литургических памятниках XIII в. указывается также порядок пострижения в монашество и в том случае, когда постригаются лица, имеющие священный сан пресвитера или диакона. Если по принятии иноческого образа эти лица желают оставить за собой прежние иерархические права, то они входят в самый алтарь и припадают к Престолу, в противном случае они действуют, как обычные монахи без священнического сана.

    Так как принятие в монастырь зависело, главным образом, от согласия игумена, то и пострижение, естественно, совершалось при его участии. Так было в древности, и так это сохранилось и до наших дней.

    Евхологионы XIV в., говоря о священнодействующем при пострижении иерее, подразумевают в нем игумена43. Рукописи XIII в. обращают внимание на тот случай, когда настоятель монастыря не имеет иерейского сана. Тогда при малом входе он не подходит к служащим иереям, а остается на своем обычном месте. При пении “Объятия Отча”, постригающийся в монашество шествует к алтарю, чтобы пасть ниц пред Святыми Вратами. По окончании пения брат поднимается для того, чтобы открыто и чистосердечно ответить на вопросы игумена монастыря, в котором он намерен провести свою жизнь: “Что пришел еси, брате?..”. Брат отвечает: “Желая жизни подвижнической”44. При сличении вопросов в источниках XIII и XIV вв. заметны довольно значительные отличия. Так, в рукописных Требниках XIV в. приводятся такие вопросы: “Что пришел еси, брате, к св. Жертвеннику? — Ответ: Желаю жития подвижническаго. Доброе дело. — Вольною ли мыслию? — Ей, честный отче. — Не от некия ли нужды или насилия? — Ни, честный отче. — Пребудеши ли в монастыре и подвижничестве до последняго твоего издыхания? — Ей, честный отче”45. Затем следует оглашение: “Виждь, брате...”. Среди приведенных вопросов отсутствуют только вопросы об отречении от мира и готовности претерпевать скорби и тесноту монашеского жития ради Царствия Небесного.

    Выслушав обеты брата, игумен указывает ему на важность их для него в будущей жизни: данные пред Самим Господом и Его Ангелами обеты должны быть свято исполнены, так как жизнь и монашеское делание постригаемого будут испытаны и за них он будет держать ответ при втором Господнем пришествии. Поэтому оглашение “Виждь, чадо” оканчивается словами “...во втором пришествии Господа нашего”. Затем иерей вслух читает молитву: “Господи, Боже наш, достойных быти”, приглашая присутствующих внимать ей. За ней следует молитва главопреклонения: “Господи, Боже наш, надежда и прибежище”46. В источниках XIV в. после этой молитвы положено чтение молитвы “Господи, Господи, сило спасения нашего”, которая встречается уже в рукописях XI–XII вв.

    Обычно за молитвами следует пострижение: иерей полагает ножницы на антиминс, а по чину, указанному в Евхологиях XIIІ в., — на Евангелие47. Постригаемый подходит ближе к месту пострижения и начинает творить поклоны, как бы пред Лицем Самого Господа, Который невидимо присутствует. Иерей еще раз предлагает постригаемому серьезно обдумать и испытать свое решение — вступить на невозвратный путь иноческой жизни: “Никто тебя не принуждает придти к этому ангелоподобному житию”48.

    После этого иерей, убедившись в решимости и готовности брата начать монашескую жизнь и исполнять подвиги послушания, просит его подать ножницы, лежащие на Евангелии, и когда брат протягивает руку, чтобы взять их, иерей обращает его внимание на внутреннюю и таинственную сторону пострига: “Виждь, от руки Христовой приемлеши их”; “Виждь к Кому приходиши и Кому обещаешися”. “Благословен Бог, хотяй всем человеком спастися”, — восклицает иерей, приемля ножницы. Пострижение совершалось крестообразно с произнесением слов: “Во имя Отца и Сына и Святаго Духа” и при пении “Господи, помилуй”49. После этого постриженный облачается в мантию (паллиум).

    В древнейших последованиях пострижения в малую схиму — XIII в. — указывается, что игумен вручает новопостриженному возжженную свечу и прибавляет, как бы для всех присутствующих, что “брат наш (имя рек) принял обручение ангельской схимы во имя Отца и Сына и Святаго Духа”50. На призыв иерея помолиться о новопостриженном, народ отвечает троекратным “Господи, помилуй”. Обряд пострижения заканчивается лобзанием; принявший “обручение схимы” обходит всех братий, кланяется всем, начиная от игумена и до последнего послушника, и лобызается с ними. По окончании лобзания все, кроме новопостриженного, гасят свечи, а он держит свою зажженной до конца литургии.

    Особенность этих чинов заключается и в том, что, согласно источникам, пострижение брата в XI в. совершалось по окончании всего чина, после лобзания, и происходило в нарфике (притворе) при чтении “Блажени непорочнии”51.

    После пострижения нового монаха в чинопоследовании XIII в. указывается, что иерей продолжает прерванную литургию обычным порядком с возгласа: “Яко Свят еси, Боже наш...”, а в Евхологиях XIV в. — следует ектения с прошениями о милости и помощи Божией новому монаху. Когда постриженый возвращался из притвора в храм после ектении, то иерей возносил молитву “Благодарим Тя, Господи Боже наш, яже по мнозей милости Твоей избавил еси раба Твоего”52. Этим заканчивался чин пострижения в монашество.

    В рукописях XIII в. встречаются такие замечания: новопостриженный монах после лобзания, покрыв главу, стоит со своим восприемником — экклесиархом — возле игумена; если нет препятствий со стороны совести, он в тот же день приобщается Святых Таин; новопостриженный после пострига прислуживает в трапезе братиям в продолжение семи дней, которые служат временем его духовно-нравственного становления.

    Вместе с тем, и эти чинопоследования малой схимы, хотя и представлены в более распространенной форме, не воспроизводят полностью ее древней формы. В них опущены молитвы, входящие в состав как малой, так и великой схимы, из которых первая — “Всещедрый убо Бог и Милостивый” — совершается в начале чинопоследования (после оглашения), а вторая — “Господи Боже наш, введи раба Твоего” — читается в конце его.

    Прямым доказательством тому служит Типик XIV в., в котором последование пострижения дается в полной форме, весьма близкой к современному.

    “После начала Литургии, — говорится в последовании, — желающий постричься стоит в рясе и верхней одежде (χιτών) с непокрытою головою пред св. вратами, молясь Богу об оставлении грехов. При пении антифонов на Божественной литургии, экклесиарх раздает монахам свечи; по входе поется кондак дня, затем экклесиарх с другим братом подходят к желающему принять схиму и вводят его в храм, держа его с обеих сторон. Затем при пении тропаря “Объятия Отча” принимающий монашество стоит во Святых Вратах и кланяется игумену и братии. “Что пришел еси?..”53 и далее указывается весь порядок современного чина со всеми входящими в него обрядами и молитвами. Относительно одежд замечено, что прежде надевают камилавку, затем рясу, паллий (pallium лат.) и, наконец, мантию.

    Почти в полном своем виде последование пострижения в малую схиму содержится в рукописи XV в., принадлежащей о. Антонию Капустину. В этом источнике говорится, что по удару в било к литургии братия начинают читать часы, экклесиарх вводит желающего постричься, который делает три земных поклона перед Святыми Вратами, ликам и игумену54. Это первые приготовительные действия к пострижению, после чего, как бы получив благословение от Господа и согласие от братии и игумена, желающий постричься в малую схиму выходит в притвор, где отлагает свои обычные одежды. После этого он, “неопоясанный, босой, с открытой головой, прикрытый одной сорочкой “за благообразие”, вводится экклесиархом из притвора в самый храм, где и стоит до малого входа. По малом входе на “Славе” полагается кондак дня, а на “И ныне” — тропарь “Объятия Отча”, “Престол Твой страшен”, “Тя Матерь Божию вси вемы...”. Во время пения этих тропарей желающий постричься припадает к Святым Вратам, а братия зажигает свечи. Трижды поклонившись до земли перед Святыми Вратами, постригаемый еще раз повергается пред игуменом, и последний начинает вопрошение55. Только тогда вопросы задает игумен, когда он облечен иерейским саном, если же нет, то вопрошает служащий иерей. Задаются вопросы о готовности хранить себя в девстве, целомудрии и благоговении; слушаться настоятеля и всех братий во Христе; терпеть всякую скорбь и тесноту монашеского жития ради Царства Небесного. В других источниках предлагаются те же вопросы, что и в современном чине пострижения в монашество, который имеется в славянском Требнике. Утвердительный ответ вопрошаемого выражается либо в полной форме: “Ей-Богу, содействующу, честный отче”, либо в краткой: “Ей, честный отче”56.

    Новопостриженный облачается затем в хитон, опоясуется поясом, приемлет паллий и надевает сандалии. Указывается также, что иерей дает ему в правую руку крест, произнося при этом: “Рече Господь: аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и последует Ми”, — потом иерей вручает ему возжженную свечу и произносит: “Рече Господь: тако да просветится свет...”57.

    В позднейших источниках говорится о чтении прокимна дня и другого — “Господь просвещение мое”, а также Апостола из послания к Ефесянам: “Братия, возмогайте о Господе и в державе крепости Его. Аллилуя” (Еф. 6, 10). “Се нищий воззва...” Евангелие от Луки: “Рече Господь: аще кто хощет по Мне ити, отвержется себе”, до слов “дондеже увидят Царствие Божие”58, и по порядку совершается Божественная литургия.

    После пострижения в монашество за трапезой дается каждому брату вино в серебряном потире во спасение и оставление грехов новопостриженного59.

    В чинах, приспособленных самостоятельному, независимому от литургии совершению, после ектении, следующей за лобзанием, совершался отпуст.

    Облачение монаха, как говорит святой Симеон Фессалоникийский, должно постоянно напоминать ему, что он уже не принадлежит к этой (земной) жизни, что он умер для нас и стал человеком нетленным и небесным. Все черное обозначает скорбь и умерщвление плоти, и мрак греховный; власяные или кожаные одежды знаменуют собой тоже умерщвление, нижние одежды — благодать Божию; верхние — Божественный покров60. Первая иноческая одежда есть власяница, или шерстяная рубашка, которая прикрывает все тело. Она соответствует той, которая в древности называлась хитоном и служила верхней одеждой. Духовный смысл власяницы, как показывает ее простота, заключается в том, чтобы напоминать иноку данный им обет вольной нищеты.

    Надеваемый на монаха параман со крестом напоминает о подвиге великих подвижников христианства — о ношении вериг, о том, что он взял на себя благое иго заповедей Христовых и должен заботиться об обуздании и умерщвлении всех похотей своей плоти.

    Третья иноческая одежда — ряса. В древности она, вероятно, была то же, что и хитон. В настоящем виде появилась в позднейшее время. Свое название эта одежда получила от греческого слова ραγίζω, что означает “растерзывать”, “сморщивать”, потому что ряса по своей форме кажется как бы сморщенной. В духовном смысле она означает одежду радования или веселия.

    Иноки Пахомиева монастыря всегда носили ременный пояс61. Духовное значение препоясания — целомудрие и чистота, как указывает святой апостол Павел: “Станьте убо препоясаны чресла ваши истиною” (Еф. 4, 14). Препоясать себя истиной — значит лишить себя произвола действовать вопреки истине.

    Верхнее монашеское одеяние есть паллий (от латинского слова pallium), или мантия. Эта одежда соответствует милоти — одежде из звериной шкуры, которой покрывали себя в древности пустынники в подражание Иоанну Крестителю, носившему одежду из верблюжьей шерсти.

    На голову монаха по его пострижении надевают камилавку, или клобук (καλυμμαύχιον), что означает покрывало. В древности это покрывало было известно под названием наглавника. По свидетельству Кассиана, египетские монахи носили такие наглавники и днем и ночью62.

    Духовное значение клобука — непорочность и хранение чувств, смиренномудрие.

    Тавеннитские монахи в жару и в холод носили полусапоги или сандалии63 — куски толстой кожи, вырезанные по форме ступни и привязываемые к ней тонкими ремешками. Они теперь даются иноку. Духовное значение их — шествие Божественным путем и наступление на всю силу вражию.

    В заключение иноку вручается шерстяная вервица или четки64 для совершения молитвенного подвига. После всего этого ему дают свечу и крест, чтобы он сиял добродетельным житием и делами благочестия. На всех монашеских одеждах есть крестное знамение, потому что вся жизнь монаха есть один крестный подвиг, и он следует за Распятым и подобно Ему носит крест65.

    Происхождение чинопоследования пострижения в великую схиму

    Великая схима есть совершеннейшая монашеская жизнь. Великосхимник — это подвижник, олицетворяющий идеал монашества: для него доступны высшие ступени духовных подвигов и совершенства. Поэтому он находится “в предстоянии монашеского чина ”. Если малая схима считается у монахов “обручением великой ”, то великая схима есть именно такое состояние, в котором осуществляются духовные монашеские идеалы, то состояние, к которому собственно и направляется вся подвижническая жизнь монаха.

    Поскольку таких подвижников история указывает нам с самого начала образования института монашества, то можно было бы думать, что чинопоследование благословения на высокое подвижничество должно быть столь же древним. Но на самом деле этого не видно, и мы находим свидетельства о “Чине пострижения в великую схиму” только начиная с XI в. Это объясняется тем, что хотя все три степени совершенства монашеской жизни известны с первых веков истории монашества, но внешне различие между малосхимниками и великосхимниками определилось со времени прп. Феодора Студита (826 г.). Разделение монахов на великосхимников и малосхимников вызвало горячий протест со стороны прп. Феодора Студита. “Не давай, — обращается он к своему ученику, игумену Николаю, — малой, как говорят, схимы, а потом через несколько времени другой, как бы великой, ибо схима одна, подобно Крещению, как употребляли ее св. отцы”66.

    Можно допустить, что в древности церковное благословение преподавалось вступающему на совершеннейший путь жизни особенно, когда он оставлял для этой цели киновию и удалялся в пустыню, что можно было делать только с ведома и разрешения игумена монастыря и его благословения. Вот это благословение игумена и послужило, по-видимому, первоначальным основанием к возникновению чина пострижения в великую схиму. В общецерковную практику этот чин вошел только в начале IX в. Сравнительно позднее его происхождение доказывается сходством его общего порядка и большинства обрядов с порядком и обрядами чина малой схимы.

    Приступая к изложению истории этого чинопоследования в Греческой Церкви, нужно отметить, что в своем историческом развитии чин великой схимы не претерпел таких больших изменений и не имел таких различий, какие встречаются в истории чинопоследования малой схимы.

    Появление разных вариантов в чине великой схимы становится заметным начиная с XIII века.

    Древнейшим из чинопоследований великой схимы является “чин святой и великой схимы”, изложенный в источниках XI в. Может быть, этот чин и есть самый древний из практиковавшихся в Церкви. “С вечера, — говорится в чинопоследовании, — вносятся в алтарь одежды желающего постричься и полагаются на святой Трапезе, на утрени поется канон схимы, а на литургии поются антифоны”67. Начало последования, как видим, такое же, как и в современной практике.

    В рукописях XIII в. перечисляются одежды: хитон, куколь, аналав, паллий (pallium (лат.)), пояс (ζώνη) и сандалии. К одежде полагалась свеча и на Трапезу ставились ножницы68.

    Присвоение куколя и аналава, которые сейчас составляют исключительную принадлежность облачения великосхимников, было введено после того, как великая схима вошла во всеобщее употребление среди монашествующих. В древности куколь составлял принадлежность всех без исключения монахов. Тогда было введено изменение внешнего вида куколя; об этом свидетельствует название, которое куколь сохранил до настоящего времени: “шлем” (κουκούλι) — это название прилагается также и к клобуку малосхимника, и к куколю великосхимника69.

    “Этот куколь свешивается спереди — на персях (силы) мысленной и сердца, и сзади, и обшит вокруг червлеными крестами для того, чтобы этим царственным и страшным знамением отклонять врагов, и спереди и сзади нападающих на нас. Кресты эти расположены: на челе, на груди, на обоих плечах и на спине”70.

    Что касается аналава, или парамана, то в практике Русской Церкви XV–XVI вв. он возлагался и на малосхимников71, а в киевской практике он составлял принадлежность монашеских одежд малосхимника72. Положение аналава на теле описывается в Новой Скрижали таким образом: “Аналав, или параман, опускаясь сверху от шеи на шнурках и, разделяясь на стороны, обнимает мышцы под руками и, располагаясь на груди и раменах, теми же шнурками обвивает и стягивает одежду; и таким образом опоясав монаха, делает его способным ко всякому делу”73.

    Он сшит из кожи, в знамение смерти для мира. Это символ креста на раменах, как говорит Господь в Евангелии: “Возьми крест свой, и следуй за Мною” ( Мк. 8, 34 ).

    В Евхологионах XI в. упоминается о каноне и кафизме “св. и великой схимы”. В этих источниках помещены также кондак, гл. 1 “Объятия Отча”, стихиры, гл. 2 “Верою приходящего...”, “Имеяй источник благих...”, “Стену прейду тобою греха...”. Канон тот же, что и в современном чинопоследовании великой схимы74.

    В рукописях XIII в. говорится, что при пении “Блаженных”, когда служащими иереями совершается малый вход, к ним присоединяется игумен для участия в предстоящем пострижении75. Очевидно, здесь имеется в виду случай, когда игумен не совершает сам литургии или же не имеет священного сана. По окончании “Богородична” принимающий великую схиму поднимается с земли и стоит при входе в храм из притвора. Священник предлагает ему ряд вопрошений, которые повторяют вопрошения малой схимы, только к трем последним вопросам добавлен еще один: “Отрицаеши ли ся мира и еже в мире по заповеди Господней?”76 Такого вопроса нет в современном последовании малой схимы. Оглашение то же, что и ныне: “Виждь, чадо, якова обетования даеши Владыце Христу...”, с вопросом в конце: “Сия вся тако ли исповедуеши?”77 За оглашением следует молитва “Всещедрый убо Бог и многомилостивый”. После молитвы помещено еще одно оглашение, которое начинается такими словами: “Господь Бог наш Иисус Христос, призывая нас на путь спасения, говорит: приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы”78. После этого принимающий схиму снова повергается ниц и пребывает в таком положении во время чтения следующих двух молитв. “Иерей, сотворив крестное знамение на главе принимающего схиму, обращался на восток, и после возглашения диакона “Господу помолимся” читал молитву: “Сый Владыко Вседержителю, вышний Царю Славы...”, “Мир всем”, народ: “И духови твоему”. Диакон: “Главы ваша...”. Иерей молится: “Святый Господи сил, Отче Господа нашего Иисуса Христа”. После молитвы иерей поднимает лежащего и ведет за правую руку в алтарь, где постригающийся лобзает Св. Евангелие, сотворив предварительно три земных поклона79.

    Пострижению предшествует обычное назидание: “Се Христос невидимо предстоит...”, которое иерей говорит, указывая рукой на Евангелие. Затем иерей повелевает подать ему ножницы, и когда постригаемый подает их, произносит: “Се от руки Христовы приемлеши я”, после чего следует возглас: “Благословен Бог, хотяй всем человекам спастися”80. Крестообразное пострижение сопровождается словами: “Брат наш постригает власы главы своея во имя...”. После пострижения иереем братия отводит постриженного в диаконник, где тоже постригает его, читая “Непорочны”81.

    В то время, как братия уходит из храма в диаконник и там совершает пострижение, иерей в храме продолжает прерванную литургийную молитву Трисвятаго, а диакон произносит ектению, в которой помещены прошения о новопостриженном. Затем возглас: “Яко свят еси” и Трисвятое, после которого читался прокимен, гл. 3 “Господь просвещение мое...” со стихами. Апостол к Колоссянам: “Братие, облецитеся убо якоже избраннии Божии...”. Конец его: “Поюще в сердцах ваших Господеви”. Аллилуиарий. Евангелие читается от Матфея: “Рече Господь: иже любит отца или матерь паче Мене...” и оканчивается: “Не погубит мзды своея”.

    Пострижение в алтаре выражает мысль об отречении от мира и сочетании со Христом. В некоторых рукописных источниках замечено, что постригаемый подает ножницы не иерею, а игумену, а тот вручает их иерею.

    Пострижение принимающего великую схиму наблюдается всей братией на всем продолжении истории великой схимы до XVI в. включительно.

    Постриженный в диаконнике брат вводится братией полураздетым: на нем только сорочка (χιτών). При пении антифонов он шествует, держа в руках возжженную свечу. Это самая торжественная часть чинопоследования. Зажженные светильники имеют целью выразить “даруемую благодать”, “просвещение” принимающего схиму и небесную радость о нем82.

    Во время этого шествия священник возводит постригаемого на ступени престола, а певцы поют тропарь, гл. 1 “Царю Небесный”, “Слава, и ныне”, “Богородичен”: “Радуйся у нас, св. Богородице Дево”. По входе на ступени престола постригаемого облачает свидетель, а иерей говорит слова, установленные при возложении той или иной одежды. Порядок возложения одежд такой: сначала одевается хитон, затем куколь, аналав, мантия, пояс и сандалии. В заключение иерей произносит: “Брат наш (имя рек) восприял монашескую схиму во имя...”. При облачении поется тропарь, гл.4 “Отверзеся дверь покаяния”, “Облецитеся в ризу спасения...” со стихами “Слава, и ныне”, “Богородичен”: “Имея Тебе, Богородице, надеждою...”83.

    По облачении диакон возглашал “Господу помолимся”, и иерей читал молитву над наклонившим голову великосхимником: “Господи Боже наш, верный в обетованиях Твоих...”. Иерей: “Мир всем”, диакон: “Главы ваша...”, и иерей: “Господи Боже, введи раба...”. Певцы в это время пели, как бы приветствуя нового схимника, тропарь, гл. 6 “Да возрадуется душа моя о Господе...” со стихами. Этим заканчивается чин. Далее братия дает лобзания схимнику в знак поздравления и христианской любви.

    При пострижении схимник целует Евангелие, как бы умоляя самого Господа принять его в свои объятия, и по окончании пострига снова целует Евангелие, вознося Богу свою горячую благодарность за то, что сподобился принять великий ангельский образ.

    Порядок лобзания такой. По окончании чтения священником молитв, диакон выносит из алтаря Св. Евангелие. К Евангелию подходит новый схимник, припадает к нему, целует его и становится около диакона. За схимником подходят к Евангелию братия во главе с игуменом и, поклонившись Евангелию, подходят к схимнику и лобзают его. В это время певцы поют тропарь, гл. 1 “Познаим, братие...” со стихами, после чего схимник входит в алтарь, где остается до окончания литургии.

    Какое участие принимал в литургии великосхимник? В источниках XIII в. указывается, что он идет со свечей перед священнослужителями на великом входе и приобщается Святых Таин.

    По окончании Божественной литургии братия с зажженными свечами шествовали вместе с новопостриженным в трапезную, причем восприемник вел его за правую руку.

    По монашескому обычаю, воспринявший великий ангельский образ в течение семи дней после пострига посвящал себя исключительно служению Богу: он освобождался от обычных монашеских послушаний и работ, чтобы неопустительно присутствовать при всех церковных богослужениях, а в свободное от богослужения время, уединясь в своей келии, занимался богомыслием. В эти дни уставом предписывалось “сухоядение”. По истечении семидневного срока великосхимник возвращался к обычной монастырской жизни, в завершение этого семидневного торжества совершалось особое молитвословие, называемое “Молитвой на разрешение, или снятие куколя”. В Требнике оно излагается как особый чин и помещается сразу за чинопоследованием великой схимы. В источниках XI в. уже указывается этот чин. Совершался он после малого входа: иерей читал молитву “Владыко Господи Боже отцев наших, иже в посте живущих...”. Затем он обращался к великосхимнику с приличным по случаю назиданием, чего нет в нынешнем чине, и призывал присутствующих к молитве: “О брате нашем (имя рек) во Христе спасении его рцем вси: Господи, помилуй”, после которой снимали куколь со словами: “Во имя Отца...”84.

    При пострижении в великую схиму сохраняется тот же порядок вопросов, увещаний и молитв, что и при пострижении в малую схиму. Отличие состоит только в том, что в первом случае молитвы и увещания гораздо пространнее и сильнее, так как приспособлены к высшим духовным совершенствам монаха-схимника. Есть некоторые особенности и в облачении: вместо клобука надевают куколь, а также аналав — одеяние, подобное священнической епитрахили со крестами. В духовном смысле — это знак ношения язв Христовых.

    Наконец, чинопоследование пострижения в великую схиму отличается тем, что для него положены особый канон и весьма трогательные антифоны, которые должен произносить приемлющий ее. Главная мысль канона и антифонов — скорбные воздыхания о слабостях человеческой природы, поврежденной грехом и удобопрельщаемой ко греху врагами нашего спасения, а также молитвенный вопль к Сердцеведцу Господу о ниспослании небесной помощи в устроении нашего спасения.

    История чинопоследования пострижения в монашество в Русской Церкви

    Русские люди приняли христианство из Греции в то время, когда богослужение в Греческой Церкви достигло высшей степени развития. Таким образом, вместе с православной верой русские приняли от греков благообразную церковную службу.

    Памятники древнерусской письменности, не передавая во всей полноте чинопоследование пострижения в монашество, тем не менее позволяют составить приблизительное представление о том, как оно совершалось в первые века после принятия Русью православной веры.

    Так, в поучениях прп. Феодосия Печерского монахам его обители указывается на предварительный искус перед пострижением, на обеты, даваемые перед Святыми Вратами в присутствии братии, отчасти на оглашение, и, наконец, на обращение священнодействующего при пострижении к дающему обеты со словами: “Се Христос...”: “Поменем первый свой вход, како быхом, но егда ко дверем монастырским приидохом, не все ли обещахомся терпети и поношения, и укорения, и уничижения, и изгнания? Не тогда бо токмо, егда пред святыми дверцами стояще ответ деяхом в своем обещании, аки и на страшнем дни пред видимыми послухи (свидетели) и пред невидимыми и Самого Владыку и Бога нашего призвахом на послушенство, глаголюще: Се Христос зде стоит невидимо. Блюди, кому си обещаеши: никто же тебе на се не нудит”85.

    В приведенной цитате речь идет, во-первых, о вратах монастырских, через которые монах вошел впервые в монастырь и, во-вторых, Вратах Святых, пред которыми он давал монашеские обеты.

    Такое напоминание может свидетельствовать о существовании во времена прп. Феодосия предварительного искуса за монастырскими вратами, после которого совершалось принятие в монастырь и посвящение в монашество церковным чином. Указание же на обещание “терпети и поношения, и укорения, и изгнания”, могло даваться как наедине игумену, перед поступлением в монастырь, так и торжественно в церкви, при пострижении.

    Более ясное представление о чине дает нам житие прп. Пимена Многоболезненного, который был облачен в великий ангельский образ чудесным образом: “Приидоша к нему ангелы светлы, иные во образе юнош красных, иные же во образе игумена и братии, носяще в руках свещу, также Евангелие, власяницу, мантию, куколь — и вся яже суть на потребу пострижения. И глаголаху тому: хощеши ли да пострижем тя? Блаженный же с радостию отвеща: ей хощу, Господь посла вас, Господие мои: молю исполните желание сердца моего. Они же абие начаша вопросы творити, и вся по ряду, яже пишутся в Уставе иноческого пострижения. И тако постригоша его в великий ангельский образ, облекше и в мантию и в куколь: Пименом же того нарекоша. Давши же по обычаю свещу горящую, реша: до четыредесяти дний и нощий сия да не угаснет... Также совершивши вся, целоваша его, и отыдоша в Церковь, вземше власы его в убрус, яже положиша на гробе прп. Феодосия...”. Извещенный о чуде игумен с братией на другой день “со книгами пострижения пришед вопроси его (Пимена): рцы нам: каковы быша постригшии тя? И аще не оставиша что написанного... в книгах сих?”86.

    Таким образом, из поучения прп. Феодосия Печерского и жития прп. Пимена видно, что в Печерской обители совершались чины малой и великой схимы согласно Уставу иноческого пострижения. Прежде всего постриг в монашество пришедшего в обитель предварялся некоторым временем его пребывания в монастыре в качестве рясофорного монаха. Это была вторая после вступления в монастырь ступень искуса, удостоверяющего игумена и братию монастыря в склонности пришедшего к монашеству.

    Сам же чин пострижения предполагал ответы постригаемого на вопросы священнодействующего при пострижении относительно чистоты и твердости его намерения принять монашескую схиму, с произнесением при этом монашеских обетов; затем оглашение, облачение в монашеские одежды, “сопровождаемое, конечно, молитвами”87.

    Из монашеских одежд в житии прп. Пимена называются только власяница, мантия и куколь, так как житие не имело целью перечислять одежды, в которые был облачен преподобный.

    После пострижения схимнику вручалась возжженная свеча, с которой он должен был стоять в Церкви при богослужении. Братия приветствовала новопостриженного братским лобзанием. Если ко всему сказанному прибавить то, что пострижение в монашество сопровождалось пением, то можно сделать вывод, что это чинопоследование соответствует современным нам чинам русским и греческим.

    Как уже отмечалось, в первый период истории русского богослужения (с принятия в 988 г. христианства до смерти митр. Киприана в 1406 г.) наше богослужение представляло собой точное воспроизведение богослужения Греческой Церкви88.

    В дальнейшем, кроме греческого, на русское богослужение в сильной степени повлияла богослужебная практика южнославянских земель. Правда, “могучая воля и энергия митр. Киприана... снова возвращали, хотя и на некоторое время, наше богослужение к полнейшему единству с практикой Церкви Греческой”89, но, тем не менее, южнославянское влияние было столь значительным, что это весьма заметно отразилось в русских литургических памятниках XIV и XV веков. Таким образом, в XV, а частично и в XVI веках, русское богослужение характеризуется влиянием как греческой, так и южнославянских Церквей.

    В рукописном архиерейском Служебнике XIV в. из Софийской библиотеки90 чинопоследование малой схимы начинается прямо с вопросов о цели прихода брата к алтарю и к “святой дружине”. За вопросами следует оглашение и ряд молитв: “Благодарим Тя, Господи Избавителю, по мнозей милости Твоей”, “Господи, Господи, сило спасения моего...” (начало такое же, как в “просхиме”).

    Затем следовали пострижение, облачение и чтение молитв “Господи Боже наш, введый раба Твоего сего...”. Первая из этих молитв в современном чине малой схимы читается перед пострижением и облачением, а вторая — вслед за ними. После молитв игумен и братия лобызают новопостриженного, затем игумен возлагает на него клобук и поручает братии постричь нового монаха, братия “веде пострижет его от верха до полу главы венцем и отпустит и”91. Пострижение монахами нового собрата после лобзания известно нам из греческих чинов, упоминаемых выше.

    Рукописный Требник XIV в. передает нам “чин малого образа”. Он начинается молитвами: “Господи Боже наш, возлюбивый тако девство...” и “Господи Боже наш, взаконив достояния Тебе сущая...”, затем следует оглашение, после чего иерей читает молитвы: “Благодарим Тя, Господи Избавителю, по мнозей милости Твоей...”, “Господи Боже наш, взаконивый достойные Себе быти...” и молитву главопреклонения “Господи, Господи, сило спасения моего”. Пострижение происходило в царских вратах, где ставился аналой с Евангелием, на которое полагали ножницы. Перед пострижением брат творил три поклона перед Евангелием и целовал его, затем начинался постриг. Следует отметить строгое соблюдение крестообразной формы пострижения волос: “Иерей постригал власы угле на четыре части”92. Порядок и особенности чина те же, что и в Служебнике, кроме одной особенности: нового монаха постригала не вся братия, а игумен, который “въдаст брату, рек: стризи. И брат, ведъ, постригает его от връха до полуглавы венцем в угле церковнем и отпустит”93.

    Относительно этого чина малой схимы А. Дмитриевский замечает, что оригиналом для него “несомненно во всех подробностях послужил чин Сербской Церкви”, хотя, добавляет он, все обрядовые действия, за исключением молитв, можно найти и в греческих списках этого чина94.

    Что касается чина великой схимы в Русской Церкви XIV в., то он был тот же, что и в Греческой Церкви95.

    А. Дмитриевский подробно излагает порядок пострижения в великую схиму по рукописному Требнику. Особенностью этого чина прежде всего является необычность размещения тропарей в антифонах. Такое размещение не встречается ни в одном из греческих последований великой схимы96.

    Вторая особенность рассматриваемого чина в том, что пострижение совершалось в алтаре: “По сем (т.е. после молитв) воздвигнет и поп, и ем за руку десную, уводит и в алтарь и поклонится до земли оглашенный, и глаголет ему поп: Се Христос...”97.

    Третью особенность представляет ектения, значительно отличающаяся по составу прошений от обычной для данного чина.

    Чин на одеяние рясы, существовавший в Русской Церкви в XV в., Н. Одинцов излагает в такой последовательности. Сначала были вопрошения, что вполне согласно с древней практикой Греческой Церкви. Затем после вопрошений следовало обычное начало, читались псалмы 25-й и 50-й, Трисвятое и тропарь “Боже Отец наших”, который повторялся на “Славу”, а на “И ныне” — тропарь “К Богородице прилежно ныне притецем...”, далее читались обычные молитвы и происходило пострижение: “Приняв ножницы из рук постригаемого, иерей постригает его со словами: ”Брат наш и прочее. Рцем вси за ны: “Господи, помилуй”98. После иерея нового инока постригала и остальная братия монастыря при пении 50-го псалма, а затем он облачался в рясу и камилавку. Особенностью этого чина является то, что по облачении читался в назидание Апостол. Затем происходило лобызание, и этим оканчивался чин.

    Последование малой и великой схимы в XV в. очень мало отличалось от того, как оно совершалось в XIV в. Что касается этих чинопоследований XVI в., то тут мы ограничимся указанием на их сходство и различие с греческими чинами малой и великой схимы.

    Начало “последования малого образа, еже есть мантия” XVI в. очень сходно с началом чинопоследования малой схимы XVI вв. Греческой Церкви. В этом чинопоследовании так же, как в греческой практике, пострижение совершает иерей, а игумен только присутствует, ножницы из рук постригаемого принимает игумен и передает их иерею для пострижения.

    В числе иноческих одежд русские рукописные Требники XVI в. называют параман, чего нет в греческих чинопоследованиях малой схимы.

    Обычай при лобзании вопрошать: “Како ти есть имя” заимствован из сербского последования малой схимы.

    Чинопоследование великой схимы XVI в. представляет почти дословный перевод чина пострижения в великую схиму Греческой Церкви.
    Вместо “Елицы во Христа крестистеся...” перед чтением Апостола в славянских чинах поется “Святый Боже” и читаются два зачала Апостола: дневное и из послания к Колоссянам: “Братие, облецитеся убо, яко же избраннии...” (Кол. 3, 12–16).

    Состав и порядок современных чинов “На одеяние рясы и камилавки”, “Последование малой схимы” и “Последование великого и ангельского образа” тот же, что и в греческих Евхологионах начала XVIII в.

    Происхождение чинопоследования пострижения в монашество женщин

    Женское монашество появилось в христианской Церкви одновременно с мужским. И как мужское монашество расцвело и принесло богатый плод главным образом в Египте, так и женское монашество своей родиной называет Египет, где “в молчании кроткого и терпеливого духа”99 подвизались святые жены. Здесь прославилась прп. Фекла, дочь богатого сенатора Евпраксия, уневестившаяся Христу и в храме одного из женских монастырей в Фиваиде облаченная в иноческую одежду100, и другие.

    В Египте женское монашество получило свою организацию, и в силу того, что оно всегда находилось под влиянием мужского, “Господу угодно было, чтобы прп. Пахомий — учредитель общежития для иноков — был учредителем его и для инокинь”101. Пахомий Великий приспособил правила своего монастыря к монастырю своей родной сестры, и сам наблюдал за жизнью обители. Вследствие этого монастырь сестры прп. Пахомия был обазцом, которому подражали и другие женские монастыри, его практику они применяли у себя.

    В женском монастыре был также предварительный искус желающей принять монашество, затем — наставление в иноческой жизни и, наконец, церковное принятие в число монашествующих, как и в мужском монастыре. Нужно отметить, что в одежде монахинь была некоторая особенность в сравнении с одеждой монахов: они не носили милоти, и клобук у них, покрывая голову, спускался с нее и прикрывал плечи. Последнее было введено для того, чтобы скрыть от взора остриженную часть головы, так как у монахинь был обычай остригать на голове волосы102.

    Какой же чин пострижения практиковался в женских монастырях? Обычно монастыри использовали чин прп. Пахомия, несколько изменяя его применительно к лицам женского пола. На формирование этого чина оказал влияние и чин посвящения в девственницы. Институт девства известен в Церкви с первых времен. О девственницах упоминают Афинагор, Иустин-мученик, Минуций Феликс, Тертуллиан и др.103

    Посвящение в девственницы сопровождалось торжественным церковным обрядом с участием епископа или, по крайней мере, совершалось благословение пресвитером. Такой обряд описывает св. Амвросий Медиоланский и указывает, что посвящение сопровождалось изменением прежних мирских одежд. Отличительными одеждами девственниц были священное покрывало и золотой наглавник104, и полагают, что в обряд посвящения входили произнесение обета девства, увещания, возложение священного покрывала, молитвы и песнопения105.

    История не ищет особого чина женского пострижения: существует один общемонашеский чин, ибо “о Христе Иисусе”, для Которого и Которым только и живут подвижники и подвижницы, “несть мужеский пол ни женский” и для нравственного совершенствования и того, и другого требуются те же труды, скорби и тесноты.

    Сведения о чине женского пострижения появляются в литургических источниках начиная с VIII в. В них приводится молитва на одеяние рясы “Христе Боже наш, девство так возлюбивший”106.

    В глаголическом Требнике XI в. есть молитва на просхиму монахинь107, где указано, что на Святое Евангелие полагаются ножницы и иерей читает молитвы главопреклонения: “Владыко Боже Вседержителю, иже чрез воплощение от Девы Единородного Твоего Сына , даровавый нам девство” и “Господи Боже наш, девство так возлюбивший”. Затем дается краткое описание пострига с обычными обрядами, после которого иерей облачает инокиню “в черный стихарь и мантию” со словами: “Сестра наша облачается в хитон просхимы в одежду правды и радования во имя...”108, затем иерей читает молитву главопреклонения “Владыко Господи Боже Вседержителю, живущий на высоких...”, которой и заканчивался чин женской просхимы: новопостриженную “отпускает иерей с миром”109.

    Но это единственный подобный источник, ни в одном из древних литургических памятников Востока, исследованных А. Дмитриевским, ничего подобного больше не встречается. Поэтому можно думать, что этот чин не был широко распространен в Церкви и не записывался в Евхологионы.

    Самый древний из чинов женского пострижения в собственном смысле этого слова сохранился в рукописях XI в. Он озаглавлен так: “Последование на пострижение монахини”. Особенностью этого чина является прежде всего, то, что он сопровождался омовением ног принимающей великую схиму, омовением, которое совершает игумения монастыря перед чином самой схимы. Вторая особенность — это присутствие в нем песнопений, обращенных непосредственно к лицу, принимающему схиму, — лицу женского пола.

    После омовения ног, которое совершалось в притворе, сестры возвращались в храм при пении тропарей пятой песни Великого пятка, глас 6: “К Тебе утренюю” и “Омывше нозе и предочистившеся”, “Слава, и ныне”: “Великих даров”110.

    По указанию Н. Красносельцева, в древних чинах чаще встречается пострижение в алтаре, чем перед Святыми Вратами. “Когда новопостриженная войдет в алтарь, восприемницы вынимают великосхимнические одежды из-под Святого Престола, куда они были положены с вечера, и приступают к облачению; священник по обычаю творит благословение при возложении каждой из одежд”111.

    Обычно после отпуста Литургии новопостриженная в сопровождении монахинь шествовала из храма в трапезу. Новая схимница пребывала в церкви семь дней, “упражняясь от дел”, в восьмой же день священник “творит еще молитву, и снемлет куколь с главы ея”112. Омовение ног постригаемой в великую схиму, совершаемое игумениями, имевшее место в древних чинах пострижения, не практикуется в женских монастырях. В древности же этот обряд, по-видимому, был неотъемлемой частью чинопоследования женского иноческого пострижения. Известно, что в уставе одного из Константинопольских женских монастырей, данном императрицей Ириной, игумении монастыря предоставлялось право совершать омовение ног в предхрамии113.

    Библиографические сноски:

    1. Поснов М.Э. История Христианской Церкви.— Брюссель, 1964. С. 518.
    2. Пальмов Н. Чинопоследование пострижения в монашество. — К., 1897. С. 20.
    3. Происхождение христианских древностей. (б\а) Рим, 1896. — Т. 3. С. 381.
    4. Петр, архим. О монашестве. — М., 1856. С. 8.
    5. Касати И.Б. О древних священных христианских обрядах. — Рим, 1867. С. 215.
    6. Там же. С. 214.
    7. Казанский П. История православного монашества на Востоке. Ч. 1. М., 1854. С. 273.
    8. Там же. С. 274.
    9. Поснов М.Э. Указ. соч. С. 519.
    10. Древние иноческие уставы. — М., 1892. С. 556.

    11. Феофан, еп. Древние иноческие уставы. — М., 1892. С. 556.
    12. Там же. С. 104.
    13. Там же.
    14. Церковная история Эрмия Созомена Саламинского. — СПб., 1851. С. 193.
    15. Феофан, еп. Указ. соч. С. 523.
    16. Там же. С. 524.
    17. Феодосий (Отаржевский), иером. Палестинское монашество с IV до VI в. Православный Палестинский сборник. Вып. 44. СПб., 1896. С. 85.
    18. Св. Дионисий Ареопагит. О церковной иерархии. Т. 1. — СПб., 1855. С. 196.
    19. Пальмов Н. Указ. соч. С. 25.
    20. Там же. С. 27.

    21. Там же. С. 29.
    22. Требник. — К., 1895. С. 112–113.
    23. Дмитриевский А.А. Богослужение в Русской Церкви за первые пять веков. // Православный собеседник. Вып. ІІ. — 1822. С. 130.
    24. Там же. С. 135.
    25. Древние иноческие уставы. С. 107.
    26. Пальмов Н. Указ. соч. С. 33.
    27. Творения иже во святых отца нашего Ефрема Сирина. Ч. II. — М., 1897. С. 100.
    28. Требник. — К., 1895. С. 112.
    29. В современном чине этот вопрос предлагается на великой схиме.
    30. Дмитриевский А.А. Указ. соч. С. 135.

    31. Требник.— К., 1895. С. 120.
    32. Быковский В. Чин пострижения монашествующего. Б\м. 1879. С. 21.
    33. Блж. Симеон Фессалоникийский. // Писания св.отцев и учителей Церкви, относящиеся к истолкованию православного богослужения. Т.1. СПб., 1855. С. 201.
    34. Быковский В. Указ. соч. С. 25.
    35. По объяснению Дмитриевского А.А., хитон — это грубая и короткая верхняя одежда рясофорных монахов.
    36. Владимир, архим. Описание рукописей Московской Синодальной библиотеки. Ч. 1. Б/м. Б/г. С. 389.
    37. Требник Петра Могилы. — К., 1996. С. 1.
    38. Пальмов Н. Указ. соч. С. 78.
    39. Феофан, еп. Указ. соч. С. 300.
    40. Быковский В. Указ. соч. С. 78.

    41. Св. Дионисий Ареопагит. Указ. соч. С. 196.
    42. Иннокентий, архим. Пострижение в монашество. Вильно, 1899. С. 42.
    43. Там же. С. 45.
    44. Быковский В. Указ. соч. С. 81.
    45. Пальмов Н. Указ. соч. С. 38.
    46. Иннокентий, архим. Указ. соч. С. 47.
    47. Быковский В. Указ. соч. С. 87.
    48. Там же. С. 89.
    49. Владимир, архим. Указ. соч. С. 392.
    50. Там же. С. 394.

    51. Дмитриевский А.А. Указ. соч. С. 191.
    52. Пальмов Н. Указ. соч. С. 70.
    53. Быковский В. Указ. соч. С. 89.
    54. Иннокентий, архим. Указ. соч. С. 53.
    55. Там же. С. 57.
    56. Пальмов Н. Указ. соч. С. 81.
    57. Там же. С. 85.
    58. Быковский В. Указ. соч. С. 93.
    59. Там же. С. 94.
    60. Блж. Симеон Фессалоникийский. Указ. соч. С. 209.

    61. Казанский П. Указ. соч. С. 290.
    62. Быковский В. Указ. соч. С. 50.
    63. Феофан, еп. Указ. соч. С. 559.
    64. Пальмов Н. Указ. соч. С. 132.
    65. Блж. Симеон Фессалоникийский. Указ. соч. С. 198.
    66. Патрология Миня. Письмо 7. Париж, 1994. С. 141.
    67. Пальмов Н. Указ. соч. С. 197.
    68. Быковский В. Указ. соч. С. 61.
    69. Вениамин, архиеп. Новая скрижаль. СПб., 1884. С. 410.
    70. Там же. С. 411.

    71. Там же.
    72. Требник Петра Могилы. — К., 1996. С. 16.
    73. Вениамин, архиеп. Указ. соч. С. 412.
    74. Требник. — К., 1895. С. 126.
    75. Иннокентий, архим. Указ. соч. С. 49.
    76. Там же. С. 51.
    77. Казанский П. Указ. соч. С. 297.
    78. Там же. С. 298.
    79. Пальмов Н. Указ. соч. С. 199.
    80. Там же. С. 201.

    81. Быковский В. Указ. соч. С. 73.
    82. Блж. Симеон Фессалоникийский. Указ. соч. С. 538.
    83. Иннокентий, архим. Указ. соч. С. 52.
    84. Пальмов Н. Указ. соч. С. 201.
    85. Пономарев А.И. О терпении и милостыне.// Странник. Вып. 1. СПб., 1894. С. 38–39.
    86. Киево-Печерский Патерик. — К., 1902. С. 166.
    87. Одинцов Н. Указ. соч. С. 87–88.
    88. Дмитриевский А.А. Указ. соч. С. 154.
    89. Там же. С. 155.
    90. Одинцов Н. Указ. соч. С. 12.

    91. Там же. С. 13.
    92. Дмитриевский А.А. Указ. соч. С. 169.
    93. Пальмов Н. Указ. соч. С. 201.
    94. Там же. С. 172.
    95. Одинцов Н. Указ. соч. С. 174.
    96. Там же. С. 173.
    97. Там же. С. 174.
    98. Там же. С. 102.
    99. Казанский П. Указ. соч. С. 246.
    100. Там же. С. 268.

    101. Там же. С. 270.
    102. Там же. С. 246.
    103. Зиглерус. Об епископах различных юрисдикций. — Рим, 1886. С. 567, 568.
    104. Мартини. О древних церковных обрядах. — Рим, 1896. С. 520.
    105. Красносельцев Н. О некоторых церковных службах, не употребляющихся ныне. // Православный собеседник. Б/м. 1889. Март. С. 382.
    106. Пальмов Н. Указ. соч. С. 263.
    107. Красносельцев Н. Указ. соч. С. 370.
    108. Там же. С. 378.
    109. Там же. С. 374.
    110. Красносельцев Н. Указ. соч. С. 376.

    111. Там же. С. 377.
    112. Там же. С. 375.
    113. Пальмов Н. Указ. соч. С. 270.

    Источник: Молдавчук Иоанн, иерей. История формирования чинопоследования пострижения в монашество // Труды Киевской Духовной Академии. 2004. №1. С. 215-258.

    • 08 Май 2015 22:21
    • от monves
  17. О важности иноческого звания

    Весь мир не стоит души человеческой. Душа искуплена драгоценною кровью Господа Иисуса Христа, который сказал: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? (Мф. 16, 26).

    Нарушая устав обители, установления святых отец о монашеской жизни, не слушая своих начальников и руководителей, иноки вредят своей душе. Вредят, когда удалившись мира, снова привязываются к нему или творят дела его. Но более всего иноки вредят душе, когда оставляют обитель. Зная вышеприведенные слова Господа нашего, мы поймем: можно ли, ищущим христианского совершенства, отрещись жития по Бозе и идти ко врагу Божию, - губителю душ наших? Можно ли оставить святое братство ради мира, которого бежали? Можно ли сбросить иноческие одежды преподобных, чтобы носить свитку, поддевку или пиджак? Можно ли оставить святую обитель и ее святыни и решиться жить в обыкновенном доме среди соблазнов, которыми преисполнен мир? (Но мир хочет изгнать иноков в мир под предлогом добрых дел...). Оставившего обитель святые отцы сравнивают с Иудой-предателем.

    Далее скажу нечто неожиданное и важное для рясофорных и мантийных монахов, скажу не от себя, а по учению учителей св. Церкви о важности иноческого звания и одежд его, чтобы легкомысленно не пренебрегать ни званием, ни одеждами.

    Не только монахи, постриженные в мантию, но и рясофорные, по положению св. церкви, уже не имеют права вступать в брак. Ибо как могут они оставить монастырское жительство (хотя бы надел рясу по одному благословению без пострига и прочтения молитв), когда отрезали волосы с головы своей во свидетельство оставления мирского мудрования и посвятили жизнь свою Богу?" При надевании рясы и камилавки над ними прочитаны молитвы, в которых благодарят Бога "за избавление их от суетной мирской жизни, за призвание их к смиренному жительству монахов и просят Бога принять их в спасительное свое иго".

    "Если тот, который только обещался быть монахом, еще до облечения в рясу, обязан не преступать, но исполнить свое обещание (См. прим. 28 св. Василия Великого), то тем более рясофорный не имеет уже дозволения быть мирским, но должен быть принужден исполнить свою цель т.е. принять великую схиму, в противном случае должен быть наказан, как повелевает закон в 1 Тип. 2 кн.". (См. прим. св. Василия) (2 примеч. к 43 канону о схиме "Собрание канонов и соборных постановлений" Никодима Святогорца. С греческого языка перевел Афон. Пант. Мон. иеросхим. Агафодор). Здесь не ошибочно упомянуто, что рясофорные должны стремиться получить великую схиму, потому что монашеское звание одно, хотя и разделяется на три степени. Везде принято от низшего стремиться к высшему, то тем более этого необходимо достигать в монашестве, достигать, духовного восхождения, которому должна соответствовать и внешняя одежда по степеням возвышения от рясофора к мантии, от мантии к схиме.

    Но, говоря о рясофорных, следует тоже самое сказать относительно малосхимников или мантийных монахов. Они тем более обязаны принять великую схиму, хотя бы перед смертью. "Ибо, как обрученный, по отношению к браку, не есть еще совершенный муж, так и малосхимники, по отношению к великой схиме, - лишь обрученные (в современном чине пострига, при вручении парамана и свечи, малая схима (или мантия) названа обручение великого ангельского образа (или великой схимы), а в чине пострига в великую схиму, она уже именуется великим ангельским образом, а не обручением его), следовательно, и несовершенные. Так и Симеон, Архиепископ Солунский, говорит (360 глава) что те, которые пострижены в малую схиму, несовершенны, и должны постричься, чтобы не умерли несовершенными, без совершения обряда пострижения в великую схиму (старичкам, особенно слабым и больным, надо иметь, это ввиду и просить начальство удостоить их святой схимы. С больных и слабых не требуется многого, а по силе возможности. Схимы боятся нечего, а как она важна, когда делает совершенными, омывая все грехи!)... и что как тот, который (оглашен), но не крещен, не есть христианин, так и тот, который не постригся в схиму - не монах. Почему же так? Потому, что в начале монашеская схима была только одна - великая. Святой Феодор Студит в своем завещании не велит давать малой схимы "потому, что схима одна, как и крещение и святые отцы постригали только в одну схиму". Но после, "по немощи и нерадению" схиму разделили на две с тем, чтобы вопросы и ответы были одни и те же, а также и обеты малой схимы одинаковы, как и великой схимы, так что оба пострижения (в малую и великую схимы) составили бы одну схиму. А Иов Артамалос, в сочинении о монастырях, прибавляет еще и третью схиму (рясофор), говоря; монашеская схима (постепенно) восходит от меньшей к совершенной, т.е. от рясофора к малой схиме (отсюда видно, что собственно схимой названа монашеская одежда: клобук или кукуль, ряса, мантия и аналав. Сначала дается ряса и камилавка с клобуком, потом добавляется мантия, и параман, а в третьем пострижении аналав, камилавка же заменяется кукулем), а затем к великой схиме, называемой святой т.е. к великому ангельскому образу" (Никодим Святогорец. 2-е примеч. к 43 канону о схиме).

    Поэтому мантийные "обязаны хранить точность великой схимы, так как одинаковые дают обеты и одни и те же (по содержанию) молитвы прочитываются при их пострижении, какие читаются и при пострижении в великую схиму и в те же одежды они были облечены Богом (кроме кукуля и аналава), то да не ссылаются на грехи и что они еще не великосхимники и потому они, якобы не имеют нужды хранить в точности монашеские обязанности; напротив, они обязаны постараться принять великую схиму совершенную" (Там же. В виду сказанного Никодим Святогорец советует сразу принимать великую схиму, что на Афоне в греческих монастырях и исполняется. В России благочестивые князья перед смертью, тоже сразу принимали великий ангельский образ). Ибо ей по преимуществу присваивается значение второго крещения, омывающего грехи.

    Из сказанного поймем, отцы и братие, что иноческим званием пренебрегать нельзя. Принял его, неси до конца жизни.

    Скажем: страсти одолели. Но Бог не попущает искушения выше меры. Сами падения бывают нам за самомнение, за гордость и самонадеянность нашу. Бог желает, чтобы смирялись, считали себя без Него немогущими устоять в чем-либо добром и попускает пасть нам для сознания своей немощи.

    Терпи, смиряйся, наставникам покоряйся в страхе Божием, вере и любви и победишь искушения. Возревнуй о спасении своей души и Господь Бог простит грехи твои, пошлет Свою благодать немощные врачующую и благу споспешествующую, и ты блаженно окончишь жизнь свою во святой обители, ляжешь в могиле вместе с отцами и братиями, кои благоугождали Господу и вместе с ними, по гласу архангельской трубы, предстанешь одесную нелицеприятного Судии, чтобы наследовать вечное неизреченное блаженство святых. Чего тебе, себе и всякому иноку усердно, желаю и Бога молю.

    Русский инок. 1911, июнь. № 12

    Источник: afonit.info

    • 02 Май 2015 15:42
    • от monves
  18. Одежда спасения

    Швейное дело – традиционное занятие в монастырях. По Церковному преданию, Сама Богородица была искусной швеей, поэтому неудивительно, что ремесло это так полюбилось монахам. Наша обитель – не исключение. Одной из первых мастерских, которые появились во Введенском монастыре, была пошивочная. Монастырская семья быстро росла, сестры нуждались в монашеской одежде, поэтому швеям нужно было шить не только для церковных, но и для бытовых нужд. Когда в монастыре стало больше священников, сестры начали шить богослужебную одежду.

    Сейчас, спустя 24 года со дня основания обители, в монастыре устроены три швейные мастерские. Первая мастерская – ризничная занимается пошивом священнических облачений: фелоней, подризников, епитрахилей, поручей, поясов, палиц, набедренников, а также церковных облачений на престол и жертвенник. Изготавливаются закладки для богослужебных книг и мешочки для просфор.

    Во второй мастерской – пошивочной сестры изготавливают монашескую одежду: шьют мантии, власяницы, рясы, подрясники, пояса, камилавки, апостольники, платки. Также здесь изготавливают священнические рясы и подрясники. В вышивальной мастерской – вышивают параманы, закладки, воздухи.

    Великий пост, по традиции, время совершения монашеских постригов. Для сестер, которые несут послушание в пошивочной мастерской – это самое «горячее время». Не удивительно, ведь для каждой постригаемой сестры необходимо подготовить полный набор облачений начиная от обуви до креста и четок.

    Все части монашеского облачения имеют свою символику, по сути, одежда монаха – это одежда воина, воина Христова; подобно воину, идущему на поле битвы, каждый монах получает своего рода доспехи, которые помогут ему защититься от стрел невидимого врага.

    Часто спрашивают: почему монашеские одежды черного цвета? На это святые отцы отвечают так: «Священнейший образ монашеский… называется также одеждою покаяния, как (образ жизни) скорбной, смиренной и самоуничиженной, не терпящей излишеств и чуждой всякого человеческого пристрастия, не только не увлекающейся никакими мирскими помыслами, и словами, и делами, но и отрешающейся, и бегущей от мирских забот… Потому-то и темны одежды монаха, что помнит он о смерти и о вечном плаче, живет не здешней жизнью, но жаждет иной - нетленной жизни, к которой и стремится усильно» (святитель Симеон Фессалоникийский). Есть еще такое объяснение черного цвета монашеских одежд: черный цвет – отсутствие цвета как такового, цвет вне цветового спектра, вне страсти, к покою в Боге стремятся иноки, «черницы», оставившие в этом мире все, в том числе и цвет.

    В чине монашеского пострига каждая деталь монашеского облачения описывается как деталь воинского облачения, как одежда вневременной жизни и в тоже время, как одежда подвизающегося на пути духовного подвига.

    Сначала постригаемого одевают во власяницу – «одежду добровольной нищеты, нестяжательности и терпения всяких скорбей и притеснений» - нижнюю длинную рубашку из грубого полотна или хитон. В древности власяница была цельнотканой из грубого верблюжьего волоса и при одевании причиняла иноку боль, напоминая о необходимости безропотного несения скорбей.

    На власяницу надевается параман – четырехугольный плат с крестом и изображением орудий страдания Спасителя «в обручение ангельского образа, для непрестанной памяти о взятии на себя благого ига Христова, о ношении Его легкого бремени и для обуздания и связывания всех плотских похотей /…/ для постоянного воспоминания о страдании, уничижении, оплевании, поношении, ранах, заушений, распятии и смерти Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, которые Он добровольно претерпел ради нас, чтобы и нам по мере сил стремиться в этом подражать Ему».

    Затем следует подрясник – длинная одежда с рукавами – одежда не только монаха, инока, послушника, но и любого священника, в том числе и женатого (у последнего подрясник может быть синего, серого, коричневого, белого цвета).

    Каждый носящий подрясник обязательно подпоясывается. У монаха особый пояс: высокий, несколько раз простроченный, с завязками сбоку. Препоясывание имеет особое значение – обуздание чресел, умерщвление тела, о чем и говорится в чине пострига: «препоясывает свои чресла силою истины для умерщвления тела и обновления духа и в непрестанное наблюдение за собою». По словам преподобного аввы Дорофея пояс – символ готовности к духовному деланию, к духовной борьбе – подобно тому, как прежде было не принято работать «спустя рукава», не засучив их, так и невозможно работать, подвизаться неопоясанным.

    «Одеждой духовного веселия и радости, чтобы отвергать и побеждать все скорби и искушения, постигающие по действию бесов, плоти и мира, и всегда во Христе радоваться и веселиться» именуется в чине пострига ряса – одеяние с запахом, расширяющееся книзу, с длинными рукавами, закрывающими кончики пальцев рук.

    Мантия – длинная накидка, «плащ» с 40 складками на спине и застежкой на вороте – называется «одеждой спасения и броней правды, чтобы уклоняться от всякой неправды и всеми силами отказываться от рассуждений собственного разума и от своевольных желаний, чтобы всегда размышлять о смерти, быть распятым для мира, мертвым для всякого злого дела и всегда живым для всякого ревностного служения Христу». Мантия полностью покрывает тело монаха, под мантией оказываются скрытыми и подрясник, и ряса, а сама длина мантии может значительно превышать рост постригаемого до 40 см. Развевающая за идущим монахом мантия напоминает крылья ангела – одна из причин того, что постриг именуется облечением в «ангельский образ».

    Клобук именуется «шлемом спасения и непостыдной надежды», а апостольник для монахинь - «покрывало смирения и постоянного послушания, в знак духовного совершенствования, чтобы отвращать свои взоры и не видеть суеты».

    Каждый постригаемый обувается в сандалии, «чтобы быть готовым благовествовать мир, быть ревностным и тщательным на всякое послушание и на всякое доброе дело».

    Все иноки получают четки, крест и свечу; четки – «меч духовный», «который есть слово Божие», чтобы постоянно «пребывать в Иисусовой молитве, всегда иметь в своем уме, сердце и на устах имя Господа Иисуса Христа, непрестанно произнося: «Господи, Иисусе Христе, Сын Божий, помилуй меня грешного»; «щит веры — крест Христов», которым угашаются «разженные стрелы лукавого» по слову Спасителя: «Если кто хочет идти за Мной, отвергнись себя, возьми крест свой и следуй за Мной» (Мф. 16; 24); свеча – напоминание о том, что «отныне своею чистою, добродетельною жизнью и благонравием, ты должен быть светом для мира, как и сказал Господь: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф. 5; 16).

    Постригаемых в великую схиму облачают в особые схимнические одежды – аналав (крестообразно расположенное на плечах монаха изображение креста, «чтобы следовать за Владыкой Христом, всегда помнить Ею добровольно перенесенные ради нас страдания и смерть и стараться усердно, насколько возможно, подражать Ему») и куколь (остроконечная шапочка, расшитая крестами, похожая на детский капор – символ детского незлобия: «куколь незлобия, шлем спасительной надежды для пребывания в молчании, в духовном размышлении и в тщательном к себе внимании»).

    Источник: diakonissa.blogspot.ru

    • 18 Апр 2015 09:31
    • от monves
  19. Монашество — это лицо Церкви, которое всегда об...

    1 апреля 2015 года, в среду 6-й седмицы Великого поста, в Спасо-Преображенском Валаамском ставропигиальном мужском монастыре по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла игумен монастыря епископ Троицкий Панкратий совершил монашеский постриг шести насельников обители.

    * * *

    «Монашество в Церкви — это передовой отряд, принимающий на себя удары миродержителей тьмы века сего и своей молитвой, духовной силой оберегающий всю Церковь», — говорил Святейший Патриарх Кирилл, обращаясь к братии Валаамского монастыря, в июле 2011 года. Святые отцы утверждают, что как только погибнет монашество, так и исчезнет сам институт Церкви.

    Последние двадцать пять лет в Русской Православной Церкви ознаменовались беспрецедентным увеличением числа монашеских обителей. Если четверть века назад на всю многомиллионную Церковь было около двадцати монастырей, то сегодня их более восьмисот, причем ни один из них не пустует. Не менее десяти тысяч человек за эти годы приняли монашеский постриг.

    «Великое дело – пострижение во святый ангельский образ. Велика и таинственна сила, заключающаяся в его священнодействии, направляемая к тому, чтобы человек стал ангелом по образу внутренней своей жизни, ибо ангелы бестелесны и вещественный образ не может уподобиться им», – писал в своих письмах святой правденый Иоанн Кронштадтский. – Это как бы второе Крещение, в котором человек вновь перерождается и обновляется. В знак этого нового рождения он навсегда совлекается своих мирских одежд, как всего своего ветхого человека (Еф. 4: 22), и приемлет перед святым Евангелием, как от руки Самого Бога, одежду новую, облекаясь в нового человека (Еф. 4: 24)».

    Пострижение в монашество, подобно Крещению, является умиранием для прежней жизни и возрождением в новое бытие; подобно миропомазанию, оно является печатью избранничества; подобно браку, оно есть обручение Небесному Жениху – Христу; подобно священству, оно – посвящение на служение Богу; подобно Евхаристии, оно – соединение со Христом. Как и при Крещении, при пострижении в монашество человек получает новое имя и ему прощаются все грехи, он отрекается от прежней греховной жизни и произносит обеты верности Христу.

    Все моменты монашеского пострига глубоко символичны. По толкованию святых отцов, новопостригаемый уподобляется евангельской овце, потерявшейся, а потом найденной добрым пастырем (Лк. 15: 4–6), и человеку, израненному при дороге жестокими разбойниками (Лк. 10: 30–37), и меньшему сыну, расточившему все свое имение с блудницами, а затем возвратившемуся с покаянием к своему милосердному отцу (Лк. 15: 11–32).

    Самым важным и решающим моментом монашеского пострига является, конечно, принесение великих монашеских обетов. Согласно чину пострига, Игумен задавал постригаемым вопросы: по своей ли воле приступаете ко Господу? Согласны ли отречься от мира по заповеди Господней? Пребудите ли в этом монастыре и постничестве даже до последнего своего издыхания? Сохраните ли себя в девстве, целомудрии и благоговении даже до смерти? Сохраните ли до смерти послушание к настоятелю и ко всей во Христе братии? Пребудите ли до смерти в нестяжании и вольной Христа ради нищете? Претерпите ли всякую скорбь и тесноту монашеского жития, Царствия ради Небесного? На все эти вопросы насельники Валаамского монастыря ответили: «Ей, Богу содействующу, честный отче».

    После уверенных ответов, в знак своего твердого произволения, насельники обители трижды подавали владыке Панкратию ножницы, которыми он в дальнейшем совершил крестообразное пострижение их власов во имя Святой Троицы. По толкованию святых отцов, через пострижение влас будущие монахи приносят Господу, как жертву, часть своего тела, как посвящение всего себя Христу, отвергая все излишнее и мирское.

    «Когда инок произнесет такие обеты пред Богом и людьми, – писал святитель Симеон Фессалоникийский, – он принимает второе Крещение, очищается от грехов и является сыном света, и Господь наш радуется о нем со Своими ангелами».

    И в этот момент впервые на святой Валаамской земле звучат новые монашеские имена. Инок Виктор стал монахом Виссарионом, инок Фока получил имя святого Папилы, инок Никон получил имя в честь святого Никандра, рясофорный послушник Максим стал монахом Мануилом, послушник Никита стал монахом с именем Феофил, рясофорный послушник Николай стал монахом Никитой.

    Новое имя при постриге имеет особый смысл, подобный наречению имени в таинстве Крещения. Новое имя дается в ознаменование того, что насельниками оставлена их прежняя жизнь, и сегодня на Валааме они начинают новую жизнь, всецело посвящая себя Господу. Спаситель наш Иисус Христос тоже давал Своим ученикам новые имена. Перемена имени означает вступление человека в новые отношения с тем, кто дает ему новое имя, принятие нового имени от него становится еще и первым актом послушания со стороны постригаемого. Зачастую новое имя для монаха есть еще одно проявление воли Божьей, потому что без воли Божьей ни один волос с головы не упадет.

    После пострижения насельники облачились в монашеские одежды. По объяснению святых отцов Церкви, черное монашеское облачение является еще одним из символов покаяния, скорби о грехах, и служит напоминанием о главной цели: сораспявшись с Господом для жизни мирской и умерев для нее, воскреснуть душою в Духе и явиться общником неизреченных духовных благ, о которых говорит святой апостол Павел: «Ихже око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша, яже уготова Бог любящим Его» (1 Кор. 2: 9).

    «Пребывание на Валааме – это особый удел для монашествующих. Это место словно было Богом предназначено для того, чтобы здесь совершались монашеские подвиги, – напомнил Святейший Патриарх Кирилл, общаясь с братией монастыря. – Постоянно ставьте перед собой задачи духовного возрастания, потому что постоянное возгревание в себе ревности о Боге и ревности о послушании есть непременное условие подлинного успеха монашеского делания. И здесь, на Валааме, прикасаясь к этому святому месту, у вас есть возможность обрести навык глубокого анализа своей духовной жизни и одновременно навык любви, доброделания, святости, встать на путь самопознания, а тем самым на путь стяжания даров Святого Духа».

    «Монастырь – это не только стены, не только заново отстроенные храмы, скиты и часовни. Монастыри, прежде всего, всегда строились по молитвам монахов, тех людей, которые пришли в монастырь спасать свою душу, – подчеркивает игумен Валаамского монастыря епископ Троицкий Панкратий. – Сейчас на Валааме восстановлена монашеская жизнь. Богослужение является основой монастыря. Центр Валаама – Божественная литургия с ее великими таинствами».

    Монастыри, по слову священномученика протоиерея Иоанна Восторгова, «это как бы запасные водоёмы живой воды религиозного воодушевления; они питают и увлажняют иссохшие пустыни духа мирской жизни, они дают живительную и спасительную влагу душам жаждущим».

    Игумен монастыря епископ Троицкий Панкратий призвал братьев, дерзнувших принять на себя монашеские обеты, не забывать и исполнять их, ибо они даны Господу: «Всю свою монашескую жизнь мы должны посвящать Богу, чтобы идти по тому Пути, который Он нам указал - пути к совершенству. Когда мы взираем на свою сегодняшнюю жизнь, нам кажется, что эта цель бесконечно далека. Но, тем не менее, несмотря на нашу греховность, это тот путь, на который Господь нас поставил, наш долг не сходить с этого пути. И поэтому мы должны самоотверженно трудиться, стараться следовать словам Господа, должны быть искренними и всегда быть честными пред Богом, пред людьми и перед своей собственной совестью. Это путь трудный, нелегкий. Трудно сохранить первую благодать, трудно сохранить первую ревность, еще труднее вновь стяжать благодать уже своим подвигом, стремлением подавить грех и вырвать жало греховное из своей души. Но сила Божия в немощи совершается. И,если мы смиренно осознавая свою греховность и слабость, все же будем трудиться над своим исправлением, то Господь не оставит нас Своею благодатью и Сам восполнит и исправит наши усилия.

    Помните всегда, что все, что с вами происходит в обители попущено Богом для нашего духовного возрастания. Мы должны воспринимать все события, все трудности как испытание, как возможность поступить по христиански, преодолев в себе ветхого человека, живущего по греховным страстям.

    Монах всегда и во всем должен опираться на евангельские заповеди, исполняя монашеские обеты отречения от мира, от себя самого и следования за Христом. Все скорби, перенесенные и преодоленные послушанием, терпением, смирением, кротостью и любовью послужат источником той вечной радости в Духе Святом, которая ожидает каждого истинного монаха, верно, честно последовавшего путем монашеской жизни. Да будет так с каждым из нас! Бог вам в помощь, дорогие братия!»

    Источник: valaam.ru

    • 04 Апр 2015 15:25
    • от monves
  20. Таинство монашеского пострига

    Приводим вашему вниманию часть лекции, прочитанной в Саратовской Духовной семинарии в 2003 году, тогда еще кандидатом педагогических наук, протоиереем Евгением Шестуном. Через год после этого по благословению архиепископа Самарского и Сызранского Сергия отец Евгений принял монашеский постриг с именем Георгий.

    Таинство брака возвращает человеку полноту бытия. Ева была взята от Адама, и тем самым была нарушена полнота его бытия. Человек чувствует себя в истинном браке полноценным: «две плоти» становятся едиными (Ср. Быт. 2: 24), если говорить народным языком, «две половинки нашли друг друга, соединились в целое». В связи с этим я много думал о том, что же такое монашество, почему монахи не ищут этой полноты, чем она у них восполняема. К тому же, говорят, что нет различий между мужским и женским монашеством. Для меня все это было тайной и загадкой, пока я с этим очень близко не встретился.

    Следуя мирской логике, восполнение обязательно должно быть, оно необходимо. С этой точки зрения монашество рассматривается как восполнение своего бытия Богом, то есть как особая разновидность брака. Такое мнение достаточно распространено, и для примера приведем слова игумена Илариона (Алфеева), ныне митрополита: «Есть нечто существенно общее между браком и монашеством. Это не два противоположные пути, но два пути, которые во многом близки один другому. Человек как индивидуум — существо не вполне полноценное, он реализуется как личность лишь в общении с другим. И в браке восполнение недостающего происходит через обретение второй “половины”, второго “я”, через обретение “другого”. В монашестве этим “другим” является Сам Бог. Тайна монашеской жизни заключается в том, что принявший монашество целиком ориентирует свою жизнь на Бога. Человек сознательно и добровольно отказывается не только от брака, но и от многого другого, доступного обычным людям, чтобы максимально сосредоточиться на Боге и посвятить Ему всю свою жизнь, все свои помыслы и дела. И в этом смысле монашество близко к браку».

    Когда я стал читать творения старцев о монашестве, то убедился, что монашество — на самом деле великая тайна. Если вы возьмете «Книгу для монашествующих и мирян», составленную архимандритом Иоанном (Крестьянкиным), то в предисловии прочтете первые строки: «Монашество — великая Божия тайна. И для тех, кто дерзает вступить в эту святую тайну и приобщиться к истинному духу иночества, на все времена сохранил Господь в писаниях опыт Отцов, которые прошли этим путем в радость Вечности».

    В письме к брату «О монашеском постриге» архиепископ Серафим (Звездинский) попытался выразить невыразимое: рассказать, что происходит с человеком, когда совершается монашеский постриг. Прочтем начало этого письма:

    «Дорогой, родной мой брат! Христос посреде нас!

    Только что получил твое теплое, сердечное письмо, спешу ответить. Та теплота, та братская сердечность, с которыми ты пишешь мне, до глубины души тронули меня. Спасибо тебе, родной мой, за поздравления и светлые пожелания. Ты просишь, чтобы я поделился с тобой своими чувствами, которыми я жил до времени пострижения и последующее святое время. С живейшей радостью исполняю твою просьбу, хотя и нелегко ее исполнить. Как выражу я то, что переживала и чем теперь живет моя душа, какими словами выскажу я то, что преисполнило и преисполняет мое сердце?! Я так бесконечно богат небесными, благодатными сокровищами, дарованными мне щедродарительною десницею Господа, что, правда, не в состоянии сосчитать и половины своего богатства.

    Монах я теперь! Как это страшно, непостижимо и странно! Новая одежда, новое имя, новые, доселе неведомые, никогда неведомые думы, новые, никогда не испытанные чувства, новый внутренний мир, новое настроение, все, все новое, весь я новый до мозга костей. Какое дивное и сверхъестественное действие благодати! Всего переплавила она меня, всего преобразила...

    Пойми ты, родной: меня, прежнего Николая (как не хочется повторять мирское имя!) нет больше, совсем нет, куда-то взяли и глубоко зарыли, так что и самого маленького следа не осталось. Другой раз силишься представить себя Николаем — нет, никогда не выходит, воображение напрягаешь до самой крайности, а прежнего Николая так и не вообразишь. Словно заснул я крепким сном... Проснулся — и что же? Гляжу кругом, хочу припомнить, что было до момента засыпания, и не могу припомнить прежнее состояние, словно вытравил кто из сознания, на место его втиснув совершенно новое. Осталось только настоящее — новое, доселе неведомое, да далеко будущее. Дитя, родившееся на свет, не помнит ведь своей утробной жизни, так вот и я: пострижение сделало меня младенцем, и я не помню своей мирской жизни, на свет-то я словно только сейчас родился, а не 25 лет тому назад. Отдельные воспоминания прошлого, отрывки, конечно, сохранились, но нет прежней сущности, душа-то сама другая...».


    Стали принимать монашество мои духовные чада, которых я знал помногу лет. Сам я не монах и, присутствуя на постригах, только со стороны мог наблюдать, что происходит с людьми, которых я хорошо знаю и люблю. Я увидел, что на самом деле происходит великое Таинство: в монашестве умирает человек, но рождается Ангел. И один из первых вопросов, который задается при постриге, звучит так: «Желаешь ли сподобиться ангельскому образу иночествующих?» Монах — это Ангел во плоти.

    Ангел — существо бесполое, а раз он бесполый, то может жить вне брака, он не требует земного восполнения. Поэтому монашество не следует уподоблять браку. Это великое Таинство. Афонский старец Ефрем Катунакский говорил, что монахи восполняют число Ангелов, заменяя Ангелов падших. В «Слове, произнесенном Старцем на постриге монахини...» он сказал: «Как назвать то, что мы видели сегодня? Ни перо, ни земной язык не могут выразить этого таинства. Велико и не исследовано честное таинство монашеского пострига... Сестра наша Никифора! Возрадовались Ангелы на твоем сегодняшнем постриге, потому что увидели тебя входящей в их лик. Опечалились демоны, возрыдались плачем великим, потому что ты заняла то место, на которое до падения были поставлены они... О! Никифора, Никифора, велика твоя благодать, земной Ангеле Никифора!»

    Вы можете улыбаться, потому что монахов видели и знаете, можете говорить: «Рассказывай нам, батюшка, рассказывай, мы про них все знаем». Но я вам хочу сказать, что плотская природа остается, духовная брань не упраздняется: мир борется с Ангелом внутри монаха, но мир никогда этого Ангела уже не победит. Рано или поздно, пройдет десять лет, двадцать, но все равно Ангел победит природу. Ангельское в монахе возьмет вверх, оно неистребимо уже, как образ Божий в человеке. Я бывал на Афоне, встречал там монахов, про которых разные истории об их «похождениях» рассказывали. Но проходило пять-шесть лет, и когда мы приезжали снова, то видели, что они становятся Ангелами, молитвенными, благоговейными. «Невидимая брань монаха, по словам старца Ефрема Катунакского, состоит в том, чтобы победить внутренние страсти, самого себя. Вначале встретишь ветхого человека, подобно Голиафу, но дерзай! Придет благодать, и поднимешься над страстями, над самим собой и увидишь другого человека, подобного новому Адаму, с другим духовным горизонтом, другим духовным одеянием, другой духовной пищей».

    Как может монах падать? Если он согрешает, если он падает, человеком он все же уже не сможет стать, ведь он — Ангел. Монашеские обеты даются только один раз. И когда монах сам слагает с себя иноческие одеяния и даже вступает в брак, согласно каноническим правилам Церкви он продолжает оставаться монахом, но монахом падшим. Мы должны понять, что монах может быть падшим, а может быть вовсе отпавшим от Бога. Тогда кем монах становится? Отпавший Ангел — бес. Отпавший монах становится бесом. Вот это страшно! Могу привести только два случая, когда это происходит: самоубийство монаха и смерть под анафемой. Может быть, бывают и другие причины отпадения от Бога, я их просто не знаю.

    На первый взгляд, любой верующий человек мало чем от монахов отличается, но вы заметьте, как они молчат. Они уже умеют молчать, в отличие от нас. Монахи получают дар молитвы. У них лик обращен к Богу, а не к миру. Они стремятся к уединению, им хочется закрыться, у них уже идет молитва. Вы всмотритесь в монахов: их сразу можно узнать, они от нас отличаются.

    Есть еще одна тайна: человек не может сам выбрать монашество. Только монахи могут выбрать человека для монашества. Кто благословляет на монашество? Опять монахи. Ангелы выбирают себе восполнение. Только они могут говорить: «Идем, вот ты! Идем к нам — ты готов». Ни один человек из мира, даже особо духовный, не в состоянии благословить на монашество, он может согласиться, понять, но благословить... Благословение родителей имеет большую духовную силу, но даже православные родители теряются перед тайной монашества. При постриге не требуется согласие и благословение родителей, точнее, этот вопрос даже и не возникает. Жития святых и жизнеописания подвижников Православия свидетельствуют о том, что большинство из них шли на монашеский постриг без благословения родителей. Родители удивляются: «Как такое может быть?» Воюют часто. Но ведь чадо к Богу идет! Радоваться надо!

    Ангелов выбирают Ангелы. Это дело монахов: выбрать готового к иной жизни и постричь его. Это монашеское священнодействие. А что должен делать избранный? Его дело сказать, помните, какие слова? — Се, раба Господня; буди мне по глаголу твоему (Лк. 1: 38).

    Когда человек готов к монашеству? Когда он не откажется. Не потому, что он осознает, что готов, не оттого, что он собрался, а готов тогда, когда пришли к нему и сказали: «Идем!», и он ответил: «Иду!» Именно в этот момент и происходит выбор. Это удивительно! Ему говорят: «Сейчас, сейчас!» — «Почему не вчера? Почему не завтра? Что будет?» — «Надо сейчас!» — Я спрашивал: «Почему?» — «Ты не поймешь», — отвечают.

    А потому, что неделей раньше человек сказал бы: «Нет!», — он побоялся бы. Через неделю он решит: «Я и без этого проживу». А нужно человеку в такой момент предложить, когда он твердо скажет: «Да!», — а потом, получив этот ангельский образ, он никогда от него не откажется.

    Помните жизнеописание старца Сампсона (Сиверса)? В его родословной — знаменитые графы Сиверсы, министры и губернаторы при императрице Екатерине II и императоре Павле. Отец — датчанин, мать — англичанка. Когда их сын принял Православие, а затем монашество, мать сказала ему: «Мы вычеркиваем тебя из нашего рода». Впоследствии о. Сампсон стал одним из исповедников и святых подвижников многострадальной Русской Церкви ХХ столетия. Его расстреливали, много лет он провел в тюрьмах и ссылках. Кроме того, обвиняя в прелести, не позволяли служить, во Псково-Печерском монастыре он пас коров. Но когда перед смертью его спросили: «Батюшка, если бы ты еще раз жизнь прожил, кем бы ты стал?», он ответил: «Я опять бы стал русским монахом!».

    В монашестве есть дар, который человек, как драгоценную жемчужину, уже никогда ни на что не променяет. Если бы все это узнали, мы бы все туда побежали. Но Господь не всем это дает понимать. Как писал священномученик архиепископ Серафим (Звездинский) своему брату: «Кратко скажу тебе, родной мой, о моей теперешней новой, иноческой жизни, скажу словами одного инока: “Если бы мирские люди знали все те радости и душевные утешения, кои приходится переживать монаху, то в миру никого бы не осталось, все ушли бы в монахи, но если бы мирские люди наперед ведали те скорби и муки, которые постигают монаха, тогда никакая плоть никогда не дерзнула бы принять на себя иноческий сан, никто из смертных не решился бы на это”. Глубокая правда, великая истина...»

    Почему Православной Церковью руководит монашество? Потому что Церковь можно доверить только Ангелам, а не людям. Вот Ангелы и руководят. В Православии архиереев так и называют — Ангелы Церкви. На примере Западного мира мы видим, какая беда наступает, если Церковью пытаются управлять люди.

    Почему я стал рассуждать и думать о монашестве? В прошлом году владыка Сергий пятый раз взял нас с собой на Афон. Там мы встречались со старцами. Старец Иосиф Ватопедский, который написал книгу о своем наставнике преподобном Иосифе Исихасте, всегда принимает нашего владыку, беседует, а в этот раз и нам удалось повидаться с ним. Еще один старец, с которым мы встречались и беседовали, это Папа Янис из скита святой Анны. Он высказал то, что я слышал несколько раз, и что меня всегда обижало. Старец сказал, что самый нерадивый монах лучше самого духовного «белого» священника. Я подумал: «Как так? Вот гордость! Вот ведь как монахи о себе мнят!» Но потом, когда стал размышлять о монашестве, то понял смысл того, что он сказал. Из его уст мы услышали, что самый нерадивый Ангел выше самого лучшего человека. А разве это не так? Ведь так! Как же с этим не согласиться?

    Старец Паисий Афонский, два тома писем и проповедей которого недавно вышли в России, сказал удивительную вещь, что благодать священства не спасает самого священника. По его словам: «Священство — это не средство для спасения (человека, который его принимает)». То есть только тем, что мы — священники, мы спасаться не можем. Хотя преподобный Силуан Афонский писал о том, что благодати в священнике столько, такое море, что если бы он ее видел, то обязательно возгордился бы. Поэтому Господь и не дает видеть это море благодати. А старец Паисий пишет, что благодать дается не для священника. Благодать священства спасает, но не его, а других через него. Став священником, ты обрел благодать, обрел власть спасения других, помощи другим, но ты ею не спасешься. Тебе как человеку нужно самому подвизаться. Таинство священства природу человека не меняет, ты остаешься таким же — греховным, слабым, падшим. Но, тем не менее, ты имеешь власть и духовную силу помогать спасению других.

    Таинство монашества меняет природу человека. Старец Паисий говорил: «Мне много раз предлагали стать священником, я всегда отказывался». Даже Вселенский Патриарх предлагал ему принять священство. «Мне, — говорил отец Паисий, — хватит монашества». Потому что монашество — это дар молитвы за весь мир.

    Когда мы пытаемся стать исихастами, четки перебирать, молитву умную творить, то должны помнить, что это — монашеский опыт, ангельский опыт. Конечно, и мы должны быть ревностными, но все же опыт исихазма — это опыт монашеского бытия. А наше священническое служение — это опыт любви к ближнему. Если ты о себе забываешь, тогда в любое время, когда бы тебя ни подняли, ты идешь на служение с радостью. С радостью исповедуешь, отпеваешь, причащаешь и, главное, с радостью служишь Божественную литургию.

    Когда одно мое духовное чадо готовилось к постригу, я переживал: «Как же так, молодая такая...» А она говорит: «Батюшка, не волнуйтесь. Постриг — это веселее свадьбы будет. Что такое свадьба?.. А постриг — это такая радость, такой праздник!» На самом деле это такое духовное торжество! Вы видели, когда совершается постриг, как ликуют монахи? Так они рады, что их полку прибыло.

    У каждого человека есть два пути, и оба спасительные: путь Марфы и путь Марии (Ср. Лк. 10, 38-42). Путь Марфы — это деятельное служение ближним, таково призвание «белого» духовенства. Путь Марии — это выбор «единого на потребу», жизнь монашеская. Монах внимает Господу, сидя у Его ног. Оба пути спасительны, второй — выше, но не нам выбирать. И в монастыре погибнуть можно, и в миру спастись. Монашество — это лицо Церкви, которое всегда обращено к Богу, а священство — лицо Церкви, обращенное в мир, к людям. Вот такие у Церкви два лица радостных.

    В материале использована информация с сайта информационно-аналитической службы «Русская народная линия».

    Источник: obitel-minsk.by

    • 29 Мар 2015 18:23
    • от monves
  21. Зарождение и развитие Последования Великой и Ан...

    Позвольте мне начать свой доклад одним парадоксальным утверждением: думаю, что никто не будет сегодня оспаривать ту истину, что совершение Последования Великого и Ангельского образа, как оно называется в Великом Требнике, утверждает и означивает переход из мирской к монашеской жизни, являясь таким образом, официальным моментом вступления в монашеский чин. Здесь я принципиально не разделяю данный чин на два и не говорю о пострижении в Малую Схиму, которое является поздней модификацией первого[1].

    Почему я так говорю? Все потому, что в свое время сомнения некоторых исследователей и клириков в одной подобной истине, а именно, их утверждения о том, что рясофорный монах не является полноценным монахом, а по утверждению других, вообще им не является, подвигли меня к многолетней работе по изучению зарождения и исторического развития Последований пострижения в монашество. Эти изыскания вылились в итоге в защиту диссертации и публикацию монографии под названием «Зарождение и развитие Последования Монашеской схимы в IV–VII веках на базе агиологических источников», изданной в Афинах в 2010 году[2].

    Итак, обратимся к истории самого Последования.

    В рукописной традиции известны многие и различные Последования, которые позже стали для простоты именоватьcя Последованиями монашеского пострига. Самые древние сохранившиеся чины вступления в монашество содержатся в Барберинском кодексе 336, который датируется VIII веком. Рукописная традиция используемого в наши дни Последования Великого и Ангельского образа восходит к IX–X векам, от последующих веков у нас имеется уже большое количество Схиматологиев и Требников с подобными литургическими текстами[3].

    Но как известно, история самого монашества и, естественно, процедура приема в его ряды уходит в III–IV века. Понятно, что с прошествием времени сам чин вступления в монашескую жизнь мог изменяться по своей форме, как это происходило и со многими другими литургическими Последованиями, но его суть, его главное ядро должны были оставаться неизменными. В случае, если бы нам удалось выяснить древнее ядро происходящего тайнодействия, те главные черты монашеского рождения, которые присваивали человеку монашескую особенность (звание), мы смогли бы выделить его уже в более поздних сохранившихся литургических текстах. Употребляю здесь непривычный для русского языка термин монашеская особенность как дословный перевод греческого термина μοναχικήἰδιώτητα, означающий монашеское свойство, специализация, особенность. Призван указать на личное преображение человека, усвоение им монашеских характеристик, а не просто на физическую принадлежность к чину (классу) монахов.

    В свою очередь, знание тех характерных признаков вступления в монашество, которые придают человеку монашескую особенность, позволило бы нам говорить о том, кто является монахом, а кто нет. Другими словами, перед нами стояла на первый взгляд нелегкая задача: во первых, выяснить, как проходило вступление в монашескую жизнь в ту эпоху, от которой у нас еще нет соответствующих литургических источников и во вторых, выявить сущностные характеристики перехода в монашеский чин, монашеского становления, или же проще – те действия, которые придавали человеку монашескую особенность.

    Для разрешения этой задачи мы обратились к косвенным источникам по этой теме, и в первую очередь к агиологическим, которые стали основными в нашей работе.

    Из корпуса агиологических источников мы опирались на первое поколение житийных текстов, то есть на сочинения IV-VII веков, написанные вскоре после кончины святых их учениками или лицами, лично знавшими их при жизни. Такой выбор источников дает нам кроме достоверности исторической информации еще одно крупное преимущество в лингвистическом анализе – мы можем опираться на терминологию этих текстов в определении того, какие термины и понятия сопровождали вступление человека в монашескую жизнь и как трансформировались эти понятия с веками. Понятно, что на заре монашества мы встретим наиболее подлинную терминологию, отражающую смысл и суть происходящего.

    В данном докладе невозможно представить даже основной источниковый материал по этой теме, мне придется пользоваться доверием слушателей и озвучить лишь главные выводы своего исследования. Для ознакомления с научным источниковедческим доказательным аппаратом и обширной источниковой подборкой, желающие могут обратиться к упомянутой монографии.

    Итак, повторюсь, мы были вынуждены опираться на косвенные источники, при написании и создании которых их авторы не преследовали цели описать в точности процедуру и церемонию (τελετή) вступления в монашеский чин. Тем не менее, исследование принесло положительные результаты. Так, на пути изучения агиологических текстов были выявлены многочисленные описания церемонии перехода мирянина в монашество. Порой авторы Житий очень подробно описывали происходящую процедуру, в других случаях это было весьма краткое, скажем так, неполное описание древнего, в каждом случае самопроизвольного по своей форме, Последования. Часто нам встречались простые упоминания о вступлении в монашескую жизнь, которые заключались лишь в нескольких словах, а порой сосредоточивались лишь в одном слове, но все, подчеркиваю все, эти упоминания непостижимым образом связывало одно общее свойство – единая терминология.

    Эта терминология уже издавна характеризуется исследователями как крещальная, известно также идущее с византийской эпохи представление о монашеском постриге как о втором крещении[4]. Однако никто ранее не задавался вопросом, какие из этих терминов являются основными, характеризующими вступление мирянина в монашеское звание, а какие сопровождают, дополняют их и являются выражением последствий этого вступления. Также интересен вопрос: какие из этих терминов использовались в начале монашеской истории и как трансформировалось их употребление с течением времени? Ведь выделив основной древнейший термин, характеризующий становление монаха, можно утверждать, что мы смогли определить сущность самого вступления в монашеский чин.

    Итак, сосредоточим наше внимание на двух важных аспектах – на выявлении процедуры вступления в монашество и на изучении терминологии.

    После систематического изучения агиологических текстов iv–vii веков можно утверждать, что изначально случаи вступления в монашескую жизнь обозначаются термином ὑποδοχή или реже εἰσδοχή (прием). Практика приема в киновию в IV–Vвеках почти не отличалась от приема, который имел место у подвижников-анахоретов.

    Этот прием был некой церемонией (τελετή), после которой приходящий становился монахом. В киновии преп. Пахомия как при его жизни, так и непосредственно после его смерти прием приходящего совершал игумен. Чуть позже, по прошествии примерно 30 лет, киновиальный образ монашеской жизни привносит в этот прием новое понятие, а именно συναρίθμηση, то есть причисление к братии и ἐξίσωση (уравнивание) с братией вступающего в монастырь.

    Процедура приема совершается теперь в собрании (σύναξη) всей братии/сестричества, которые принимают в этом собрании самое деятельное участие. Терминология, характеризующая вступление в киновию, призвана указывать теперь не только на вселение приходящего в какое-либо место подвига, а на его единение с подвизающимися в этом месте в одно тело (ἐν ἑνὶ σώματι). Именно по этой причине результат церемонии приема нового брата выражается здесь через понятие причисления к братии, в то время как его личное посвящение Богу совершенно не выделяется, ведь таковое он мог получить и вне киновии. Таким образом, в церемонии приема начинает с особой силой подчеркиваться образ жизни монахов вкупе (ἐπὶ τῷ αὐτῷ) для того, чтобы показать приходящему основной смысл жизни и подвига в киновии.

    Первые церемонии приема в монашество не отличались строгой уставной последовательностью, тем не менее, всем им присущи общие и обязательные элементы, которые содержатся и в совершаемом до ныне Последовании. Структура и понятийный аппарат совершаемого сегодня Последования полностью опираются и заимствуют целые, порой дословные фразы из тех ранних, еще не литургических церемоний. Терминологическая и понятийная связь между используемым ныне Последованием Великого и Ангельского образа и теми древними церемониями приема в киновию настолько тесна, что позволила нам составить текст литургического Последования с параллельными местами из агиологических источников.

    Обратимся теперь к структуре этих древнейших церемоний. В них можно выделить следующие основные обязательные элементы:

    Начальная катехизация (оглашение) перед вступлением в монашество, в которой приступающему открываются все без исключения трудности монашеской жизни и представляется ее суть, заключающаяся в отречении от мира и себя. Иными словами, никто не может быть принят в монашество без полного (без утаивания) предварительного извещения о том, какие обязанности возлагаются на монаха и какие искушения и соблазны предстоит ему встретить на подвижническом пути. (В этом отношении становится понятным насколько неприемлема практика прозелитизма, когда к монашеству склоняют, обещая различные выгоды на земле или на Небе).

    За оглашением следует следующая стадия:

    Исповедание (ἡὁμολογία) или же обещание (συνθήκη, ὑπόσχεση) приступающего исполнить все то, что он услышал в данной катехизации, иными словами исповедание/обещание отречения (ἡὁμολογίατῆςἀποταγῆς).

    Как результат отречения и как внешнее проявление того, что человек перешел из мирской жизни в аскетическую следует заключительное действие, то есть:

    Процедура облачения в монашескую схиму/образ, из рук игумена или принимающего его аскета-отшельника. Одежда могла быть совершенно различная, свойственная каждому отдельному монастырю или аскитирию.

    На основе свидетельств агиологических текстов можно говорить о том, что на заре монашества эти основные части процедуры вступления в киновию или другое место аскезы совершались часто не в рамках единого Последования в один определенный момент, но занимали определенный временной промежуток и совершались по отдельным стадиям. То же самое мы можем видеть сегодня на примере «Последования во одеянии рясы и камилавхи», которое представляет собой ничто иное как заключительную стадию древней церемонии приема в монашество, следующую за выраженным ранее твердым обещанием/исповеданием быть монахом[5].

    Следует отметить, что в эпоху V–VII веков, по всей видимости, одновременно существовали два вида монашеских Последований. Одно имело цель личного посвящения Богу (такое Последование описано в ареопагитских сочинениях) и совершалось во время Божественной литургии лицом, имеющим священный сан. Возможно, оно совершалось в больших городах для нужд тамошней Церкви. Другое Последование было связано с киновиями и эти древние церемонии приема в киновию не имеют характера присвоения вступающему монашеского звания как сугубо личного посвящения Богу. Они призваны соединить и причислить его к единому телу насельников монастыря.

    Можно заметить, что при этих церемониях совершенно отсутствует священник и священнические молитвы. Прием в древние монастыри (преп. Пахомия, свт. Василия Великого и др.) не происходит в храме. Даже позже, когда вступление в монашество свяжется в киновии с понятием Жертвенника и Божественной литургии, священнодействующий будет оставаться неучастным в процедуре облачения нового члена общины в монашескую схиму (под схимой монаха, как следует из исследованных источников, подразумевается внешний вид, то есть образ монаха, по которому окружающие узнают о его принадлежности к монашескому чину, а не конкретные одежды). Из рук игумена/игуменьи постригается и облачается новый брат/сестра. Пострижение влас не имеет здесь особого литургического значения и является одним из элементов внешнего вида монаха, то есть на языке того времени – монашеской схимы.

    То, что древние церемонии «приема» в киновию не носили литургического характера подтверждается и тем фактом, что зачастую они повторялись для одного и того же лица в случае перехода и вступления в другой монастырь. После IVвека начинается приток в киновии многих аскетов, проводивших до этого отшельнический образ жизни, – для них также совершается точно такая же церемония, но не для усвоения ими монашеского звания, которое они и так уже имели, а для причисления к братии.

    Обратимся теперь ко второй нашей задаче – анализу терминологии.

    Изучение терминологии вступления в монашество в IV–VII веках показало нам, что среди крещальных терминов, которые уже с первых веков использовались для указания на принадлежность к монашескому чину (σχῆμα, κουρά, κατήχηση, ἀποταγή, ζυγός), основным термином, которым определяли и заявляли переход в монашество было «отречение», а также глагол «отрекаться». Именно отречение делало мирянина монахом, этим словом характеризовали того, кто оставил мир, и вся яже в нем. Отсюда становится понятным, почему в III–IVвеках термин ἀποτακτικός/ἀποταξάμενος«отрекшийся» был основным для обозначения монаха не только в христианской литературе, но и в делопроизводственных документах.

    Необходимо особо обратить внимание на то, что в Житиях святых и других литературных источниках того времени вплоть до конца VI века термины схима и пострижение практически не используются для выражения перехода от мирской к монашеской жизни. Для этой цели используют термин отречение (ἀποταγή).

    Обещание отречения, которое аскет мог сделать пред лицом одного лишь Бога и выполнение этого обещания (освобождение от имущества и переход в место аскетического подвига), делало его раз и навсегда монахом. Так было с первыми аскетами-пустынниками, которые не исчезли на Востоке даже с ростом и умножением киновиальных монастырей, ведь над ними никогда не совершали никакой церемонии приема в монашество.

    Вплоть до конца VI века очень редко вступление в монашескую жизнь выражается термином κουρά«пострижение, постриг». Лишь с VII века и далее, мы видим, что церемония приема в монашество начинает приобретать литургическую форму, то есть совершается лицом имеющим священный сан. И здесь пострижение влас уже выделяется как главное литургическое действие. Глаголом κείρομαι теперь выражается усвоение монашеского звания, вступление в монашеский чин.

    Понятно, что уже к концу VII– началу VIII века по причине человеческих слабостей (случаи возвращения аскетов в мир и вступления в брак) сложилась необходимость выработать единообразный литургический чин и установить обязательное его совершение над вступающими в монашество. С установлением литургического Последования можно заметить и изменение терминологии в житийных текстах, так удивительно отражающей перемену реалий в монашеском мире. Конечно, термин «отречение» продолжает выражать вступление в монашество, но и термин «постриг» становится более употребительным и авторитетным.

    В агиологических текстах VIII века и далее мы встречаем уже упоминания совершения Последований, которые почти идентичны тем, что совершаются до сих пор. Центр терминологической тяжести переносится от понятия «отречение» к понятию «постриг», а позже вплоть до наших дней к значимости устных обетов, которые принимают со временем форму цепочки подробных аналитических вопросов и ответов.
    Такая действительность приводит часто к тому, что многие исследователи (и не только) уделяют значение внешним элементам Последования Ангельского образа, а не его сути, заключающейся в обетовании отречения и взятии Креста (которое может быть молчаливым, а также и само собой разумеющимся[6]). Отречение и исповедание отречения являются единственными признаками, усваивающими (придающими) кандидату монашескую особенность и невозможность его возвращения к мирской жизни.

    Учитывая все вышесказанное, можно заключить что, Последование Великого и Ангельского образа на момент своего создания в VIII–IXвеках вобрало в себя две одновременно существующие к тем векам практики вступления в монашество, а именно: литургическую практику личного посвящения Богу и практику причисления к братии киновии, не отклонившись при этом даже в малом от сути монашеского жития, заключающегося в отречении.

    В той форме как сложилось данное Последование, оно может быть использовано лишь в тех местах подвига, где есть братство, то есть в общежительных монастырях, пусть даже малых, а также скитах и совершенно не подходит для тех случаев, в которых требуется лишь личное посвящение человека Богу для усвоения ему монашеского звания.

    В завершении доклада мне бы хотелось добавить несколько слов о Последовании во одеянии рясы и камилавхи. Данное Последование включает в себя две священнические молитвы. В первой приносится благодарность Богу о избавлении от суетной мирской жизни и призванию к честному обещанию (σεμνὸν τοῦτο ἐπάγγελμα– профессии, званию). Второй молитвой приходящий раб Божий вводится во иго Владычнее спасительное. Далее следует пострижение влас и одеяние в монашеские одежды, атрибуты, которые по свидетельству обширного корпуса агиологических источников, даются только и исключительно уже отрекшимся от мира в знак внешнего проявления их вступления в монашеский чин.

    Хочется также остановиться на одном термине, на который исследователи редко обращают внимание. Совершающий данное Последование архиерей или священник молится: «Во иго Твое, Владыко, спасительное приими раба Твоего…». По греческому оригиналу мы видим, что слово иго является переводом термина – ζυγός (упряжка, пара), то есть перед нами еще одно понятие из все той же крещальной терминологии, призванной указать на происходящее в данный момент второе крещение приступающего. Душа его таким образом вступает в одну упряжку со Христом, становится Его со-упругом, т.е. супругом (σύζυγος), отныне он посвящен Владыке, он в одной с Ним упряжке. Думаю, что комментарии излишни. Литургический текст говорит сам за себя, просто нужно быть искренним в толковании его смысла.

    Последование в рясофор очень напоминает нам древние церемонии из житийных текстов. Исповедание отречения здесь не упоминается, оно и не нужно – оно или молчаливо (вспомним, что именно о таковом говорил свт. Василий применительно к мужским киновиям), или предшествовало на предыдущей стадии церемонии и здесь уже не упоминается. В пользу этого, как мы уже замечали выше, свидетельствуют богослужебные рубрики в поздних изданиях данного Последования.

    Осмеливаюсь предположить, что Последование во одеяние рясы по своей форме и структуре является одним из самых древних литургических Последований Ангельского образа, пусть пока очень краткое и не обремененное многоступенчатыми вопросами-ответами о соблюдении всех возможных сторон монашеской жизни. К тому же все эти многочисленные монашеские обязательства, могут быть выражены лишь одним ключевым для монаха исповеданием, составляющим суть и индикатор монашества от его зарождения вплоть до наших дней, название которому Отречение с последующим взятием Креста и следованием Христу.


    [1] По сути это одинаковые Последования, и данный вопрос давно изучен в библиографии. Против совершения Последования Малой Схимы резко высказывались в свое время еще преп. Феодор Студит и свт. Григорий Палама. Широкое распространение данного чина на практике было связано с угасанием киновиального монашеского жительства и распространением особножительного. См. напр. Παν. Ἰ. Παναγιωτάκου, «Μικρόσχημος μοναχός», ΘΗΕ 8 (1966) στ. 1154, Ἰω. Μουτζούρη, «Σχῆμα, μοναχικόν», ΘΗΕ 11 (1967) στ. 614. Сосуществование трех монашеских чинопоследований (рясофорного, Малой Схимы и Великого ангельского образа [схимы]) по мнению исследователей можно соотнести с тремя степенями отречения внутри монашеского пути, о которых говорили начальники монашеского жития, напр. преп. Пафнутий (в описании преп. Кассиана): первое отречение это телесное оставление богатства и стяжания сего мира, второе – оставление страстей и привычек прошлого, как плотских, так и душевных и третье – удаление ума от всякого видимого и преходящего в этом мире и пригвождение его к невидимому и вечному. По словам преподобного “Это три отречения необходимые для достижения совершенства”. (ἈββᾶΚασσιανοῦ, Συνομιλίες μὲ τοὺς πατέρες τῆς ἐρήμου, τ. Α´, Ἱ. Μ. Τιμίου Προδρόμου, Καρέας 2004, σσ. 97-98). См. доклад старца Софрония (Сахарова) на Духовном Симпозиуме по случаю тысячелетия Святой Горы: Ἀρχιμ. Σωφρονίου [Σάχαροβ], «Αἱ βάσεις τῆς ὀρθοδόξου ἀσκήσεως», ἐν: Συμπόσιον, сс. 53-54.

    [2]ΕὐγενίαςΖούκοβα,ΓέννησηκαὶἐξέλιξητῆςἈκολουθίαςτοῦΜοναχικοῦΣχήματοςκατὰτοὺςδ´-ζ´αἰῶνεςβάσειἉγιολογικῶνπηγών, Ἀθήνα 2010 (Далее: Ζούκοβα, Σχῆμα).

    [3]Исследованию рукописной традиции монашеских Последований и их истории была посвящена монография М. Ваврика, опубликованная в Риме в 1968 г. M. Wawryk, InitiatiomonasticainliturgiaByzantina, Officiorumschematismonasticimagnietparvinecnonrasophoratusexordiaetevolution, Dissertatiohistorico-liturgicatextibusnuncprimaviceeditislocupletata, Pont. institutumorientaliumstudiorum, (OrientaliaChristianaAnalecta 180), Roma 1968 (Далее:Wawryk, Initiatio).

    [4]Wawryk, Initiatio, сс. 3–38.

    [5] Об этом свидетельствуют богослужебные указания – рубрики, помещаемые во многих печатных изданиях данного Последования. См. Чин на одевание рясы и камилавхи. Последование малого образа, еже есть мантия. Последование великого ангельского образа, еже есть схима, Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, С.-Петербург, 1998.

    [6] См. напр. 19-ое правило святителя Василия Великого: Γ. Α. Ράλλη – Μ. Ποτλῆ, ΣύνταγματῶνΘείωνκαὶἹερῶνΚανόνωντῶντεἉγίωνκαὶΠανευφήμωνἈποστόλωνκαὶτῶνἹερῶνΟἰκουμενικῶνκαὶΤοπικῶνΣυνόδων, καὶτῶνκατὰμέροςἁγίωνΠατέρων, τ. 4, сс. 145-146. См. также Ζούκοβα, Σχῆμα, сс. 130-131.

    Источник: monasterium.ru

    • 10 Мар 2015 21:49
    • от monves
  22. Радуйтесь, с нами Бог!

    — Матушка, расскажите немного о Вашей обители. Что в основном приводит молодых женщин к Вам в монастырь? Каков их средний возраст, уровень образования, социальное положение?

    — Несколько лет назад мы праздновали двухсотлетний юбилей нашего монастыря, обитель наша была создана в начале XIX века. Первая настоятельница, игумения Таисия (Костромина) была очень ревностным человеком, очень любила Бога, монашескую жизнь. И она заложила прочный фундамент обители – не тем, что построила много зданий, организовала мастерские, а тем, что создала прекрасный устав обители, взяв за основу устав Саровской пустыни. Она всё устроила так, чтобы сестры много молились, жили в подвиге ради Христа, чтобы между ними были любовь и единение. И эти традиции на протяжении ста лет бережно хранились всеми игумениями монастыря.

    Последняя дореволюционная настоятельница, игумения Магдалина (Досманова) также старалась сохранить и поддержать в обители дух древнего монашества. Она отличалась большой ревностью к духовной жизни и хотела видеть в обители таких же пламенно ревностных сестер. Одной девушке, которая из-за домашних конфликтов просилась к ней в монастырь, она ответила: «Я беру не тех, кто не может жить с людьми, а тех, кто не может жить без Бога». Это, собственно говоря, и есть уже ответ на ваш второй вопрос: почему люди приходят в монастырь? Они приходят от любви — искренней и горячей любви ко Христу. Ведь как человек смог бы оставить все удовольствия мира, родных, друзей, все то, что он любил, — если бы он не вкусил иной любви, гораздо более сильной?

    Существует расхожее мнение, что в монахи идут, когда что-то не сложилось в миру: не удалось создать семью или найти себя в профессиональном плане. Но монашество — это не бегство от житейских проблем. Подлинное желание монашества — это жажда встречи с живым Богом. Это горение сердца, готовность идти ради Бога на подвиг — подвиг молитвы и послушания, то есть отречения от своей воли. И вот когда у человека все это есть, то он полагает свое монашество на прекрасном, прочном основании.

    Многие спрашивают: когда лучше идти в монастырь? Конечно, лучше всего делать это в молодости. Почему? Потому что юная душа гибка и способна к изменениям. А это очень важно. У юного человека больше духовных сил, больше ревности, способности к самоотречению — словом, просто большие способности к глубокой духовной жизни. Монашество — это можно сказать, серьезная, очень сложная профессия. Человек, которому за пятьдесят, не начинает ведь изучать квантовую механику или нейтронную физику — всем понятно, что к таким сложным наукам надо приступать в молодости, когда умственные способности находятся в расцвете. То же и с монашеством, которое святые отцы называют наукой из наук — для его постижения нужны свежие душевные силы.

    Что касается социального положения и образования, то это для вступления в монастырь не имеет никакого значения. Монашество само по себе университет — университет духовной жизни. Оно истинно просвещает человека. Через молитву, богослужение, чтение святых отцов, деятельное исполнение евангельских заповедей человек становится образованным в подлинном смысле слова. Священномученик Иларион (Троицкий), известный ученый-богослов, в одной из своих статей вспоминает, что он, академик, в разговоре с простыми иноками часто чувствовал себя как ничего не знающий. Как он говорит, именно монастырь делает человека по-настоящему духовно просвещенным.

    — Что в первую очередь ищут люди, приезжая в Ново-Тихвинскую обитель?

    — Хозяйка нашей обители – Пресвятая Богородица. И люди, конечно, в первую очередь приходят к Ней и к святым. Как люди приходят к своим лучшим друзьям за утешением и поддержкой, так они приходят к святым, чтобы в молитве попросить у них помощи. Святые – на самом деле наши лучшие друзья, они за нами всегда наблюдают и по первому зову торопятся на помощь. Святитель Николай Сербский пишет: «Тысячи очей постоянно устремлены на нас, тысячи рук протянуты к нам». Конечно, и тогда, когда человек дома молится, святые его тоже слышат. Но в миру человеку мешает суета, заботы, поток информации, бурный ритм жизни. Ему трудно всем сердцем обратиться к Богу и святым, почувствовать их близость. А в монастыре у него есть возможность вырваться из этого потока суетной жизни и погрузиться в особую атмосферу тишины и безмятежности. В монастыре человек словно попадает в иное время, иное измерение. Он чувствует, что встречается со святыми, ангелами и Богородицей, и радуется присутствию невидимого Бога, как видимого.

    Пребывая в миру, человек порой забывает одну простую вещь: то, что абсолютно всё в этой жизни даруется нам Богом. Как говорит апостол, Господом «мы живем, и движемся, и существуем». Наше здоровье, счастье, благополучие зависят не столько от наших трудов, сколько от Бога. Даже благополучие страны зависит не столько от усилий политиков, сколько от Господа. Мир хранится в большей степени молитвой, чем нашими стараниями. Иногда молитва одного святого делает, казалось бы, невозможное. Она исцеляет там, где бессильными оказались усилия многих врачей. Она дарует победу там, где человеческий ум признает неизбежным поражение. Она отвращает гнев Божий от целых народов и стран, меняя даже ход истории. Молитва — это великая сила, самая великая в мире. И когда человек попадает в монастырь, он вспоминает эту простую истину, живо ее переживает.

    — По учению святых отцов, монаху необходимо творить непрестанную Иисусову молитву. А нужно ли учиться этому в миру?

    — Молитва Иисусова – это самое живое, непосредственное обращение к Богу. Желает ли Господь, чтобы люди обращались к Нему, звали Его, просили Его помощи? Конечно, Господь этому радуется. И неважно при этом, монах молится или мирянин.

    На Святой горе даже рассказывают такую притчу. Явился некоему мирянину во сне ангел и сказал: «Чтобы войти в Царство Небесное, ты должен к Страшному суду собрать тысячу золотых монет». Человек задумался: какими же добрыми делами собрать такую сумму? Он сказал ангелу: «Я хороший отец». Ангел дал ему две золотые монеты. Затем человек сказал: «Я проповедую людям слово Божие». Ангел дал ему ещё две монеты. «Я творю дела милосердия», – сказал человек и получил ещё две монеты. Тогда человек опечалился: «Что же мне делать? За такие великие труды я получил всего шесть монет!» Тогда он начал со смирением просить Господа: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!» И вдруг в его руки посыпался дождь из золотых монет.

    Господь очень близок к нам и ждет, чтобы мы к Нему обращались. У каждого из нас многократно в день встречаются поводы для смущения, огорчения, обиды, раздражения… И молитва — самое простое и надежное средство для того, чтобы сохранить душевный мир в повседневных трудностях и искушениях. Поводом к молитве Иисусовой может быть всё: например, женщина беспокоится о своих детях, своем муже. Один в отъезде, другой заболел, третий обиделся – поводов для беспокойства у матери и жены всегда много. Вот это и есть время, когда обратиться к Богу с молитвой: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных». Так она предает свои родных в любящие руки Божии. И этим помогает им и себе лучше, чем каким-либо другим способом.

    Вообще, молитва может освящать всю жизнь человека. Старец Паисий советовал приходившим к нему мирянам: «Освящайте вашу жизнь. Когда хозяйка, занимаясь домашней работой, творит молитву, все освящается: освящается не только сама пища, но и те, кто ее ест, тоже освящаются». В том доме, где живет молитва, вся жизнь приходит в гармонию, там царит мир, радость, любовь. Там совсем по-другому смотрят на жизнь, то есть во всем видят Божию любовь и даже трудности воспринимают с бодрым духом, с надеждой. Неслучайно святитель Игнатий (Брянчанинов) говорил, что творить в миру молитву Иисусову – это драгоценный обычай, и скорбел, что этот обычай утрачивается.

    Оговорюсь, что мы сейчас имеем в виду именно то, чтобы призывать Господа в молитве Иисусовой в течение дня. Совершать же четочное правило, в особенности ночью, можно только по благословению и для этого необходимо духовное руководство.

    — Матушка, какими чудесами Господь укрепляет Вас и сестер обители?

    — Преподобного Пахомия, который, как известно, сподобился от Бога многих чудесных видений и откровений, однажды спросили: «Авва, расскажи нам: какое самое удивительное чудо ты видел?» Ученики ждали, что он им расскажет о каком-либо возвышенном откровении, о явлении ангела или еще что-то подобное. Но авва ответил: «Вы хотите услышать о чуде? Хорошо, я вам отвечу. Самое удивительное чудо — это человек чистый и добродетельный. И не спрашивайте меня о чуде, которое было бы выше этого». И мне тоже кажется, что самое великое и прекрасное чудо на земле — это человек, который стремится к жизни в Боге, в особенности, когда человек ради Господа отрекается от мира и приходит в монастырь. И еще: всегда переживаешь как новое чудо, когда человек на твоих глазах меняется, когда он, ради любви ко Христу, преодолевает свои немощи и страсти.

    Вообще, конечно, любой человек – это самое большое чудо Божие. А если человек истинно живет во Христе, то он становится словно светильник, который освещает и согревает светом Христовым всякого, кто бы к нему ни приблизился. И он может даже не проповедовать, потому что самой своей жизнью он свидетельствует о Христе. Другие люди, глядя на него, убеждаются в истинности православия, и это действует даже сильнее, чем какие-либо внешние чудеса. Мне сейчас на память пришел случай, произошедший с известным русским епископом Иннокентием (Солотчиным) в конце XIX века. В молодости он был начальником миссии на Алтае, и однажды его стан остановился возле языческого поселка. У миссионеров не было пищи, и отец Иннокентий пошел к местному жрецу попросить хлеба Христа ради. Жрец, решив посмеяться над молодым монахом, открыл мешок, взял щепоть муки и сказал с издевкой: «Вот тебе Христа ради!» Неизвестно, какой реакции ожидал шаман — может быть, обиды, ответной враждебности или чего-то иного. Но последовало нечто такое, от чего он просто онемел. Отец Иннокентий упал к нему в ноги с благодарностью и словами: «Да спасет тебя за твой дар Христос Господь!» Жрец, пораженный смирением монаха, без всяких проповедей тут же попросил научить его вере христианской и крестился вместе со всем поселком.

    Такое впечатление производит общение с человеком, живущим по-евангельски. Как говорит один старец, «восхищайся не тем, кто приближается к Луне, но тем, кто приближается к Богу». И действительно, это самое великое из всех дел, которые только может совершить человек на земле, это подлинное чудо.

    — Как Вы оцениваете сегодняшнее духовное состояние нашего общества?

    — О духовном состоянии современного общества, как мне кажется, метко сказала одна глубоко верующая женщина, о которой упоминает в своих письмах архимандрит Софроний (Сахаров). Он так передает ее слова: «Я не богослов, я не знаю, что такое ад, но в душе моей представляю его себе как комфортабельную современную жизнь, только без храма и без молитвы». И действительно, сейчас, с одной стороны, у людей как будто бы есть всё, они могут окружить себя полным комфортом, путешествовать по всему миру, приобрести любые знания и впечатления. А с другой стороны, в наши дни очень распространены духовные болезни: апатия, уныние, безволие. Известный современный проповедник, митрополит Афанасий Лимассольский в одной своей беседе говорит, что ему часто приходится видеть молодых людей, которые совершенно ничего не хотят, не имеют никакой цели в жизни. Пытаешься такого человека расшевелить, чем-то заинтересовать, но его ничто не трогает, как будто перед тобой живой мертвец.

    И получается, что сейчас жизнь по видимости становится все более комфортной, людям всё дано, а они при этом не видят смысла в жизни. И из этого ясно, что ничто внешнее не может дать человеку счастья. Без общения с Богом его жизнь становится мрачной, бессмысленной. И, слава Богу, что многие сейчас находят дорогу в храм, воцерковляются целые семьи, которые стараются своих детей воспитывать в благочестии. Вот на этих детей вся надежда: они могут сделать наше общество духовно здоровым.

    — Что, на Ваш взгляд, необходимо делать нашим соотечественникам, чтобы богоборческие времена начала ХХ века и трагические события, происходящие сегодня на Украине, не повторились?

    — Мне хочется предложить один «рецепт», который, наверно, покажется слишком простым. Но в действительности он очень действенный. Я говорю о том, чтобы читать жития святых. Когда человек читает житие, он не просто узнаёт о том или ином святом. От этого меняется его мировоззрение, его жизнь. Почитайте, например, жития новомучеников. Это потрясающее чтение, которое на многое открывает глаза и даёт правильные ориентиры. А чтение житий более ранних святых помогает нам вернуться к своим корням, осознать, наследниками какой культуры мы являемся. Подлинная культура — та, которая помогает человеку прикоснуться к вечности, к Богу, то есть культура христианская. Люди сейчас ищут опору, идеал, к которому можно было бы стремиться. И они могут найти его в житиях святых. Мне кажется, невозможно представить, чтобы человек прочитал житие преподобного Сергия Радонежского или преподобного Серафима Саровского и остался равнодушным! В этих житиях так много тепла и света, и, читая их, понимаешь, что кротость, смирение, любовь к Богу и ближним – это норма жизни, это наше естество. В житиях святых мы видим культуру, которая уходит своими корнями в Эдемский сад, в блаженное райское общество первых людей. И к этой культуре все мы можем приобщиться. Как говорил один святой нашего времени, преподобный Иустин (Попович), каждый из нас должен быть святым на том месте, где его поставил Бог. Если ты правитель, будь святым правителем; если ты мать, будь святой матерью; если ты воин, будь святым воином; если ты ученик, будь святым учеником и так далее. Самое главное, чтобы каждый из нас на своем месте делал то, что от него зависит. Тогда вся наша жизнь будет преображаться, освящаться, и мы будем людьми «вечной цивилизации», чадами Божиими, братьями и сестрами во Христе.

    — Чего Вы хотели бы пожелать нашим читательницам?

    — Хотела бы пожелать живой веры. Когда она есть, то для человека горы превращаются в песчинки, и наоборот, когда ее нет – песчинки становятся горами. Когда вера усиливается, тогда человек ясно видит, что через события жизни с ним разговаривает Сам Бог. Тогда для него любая работа, незначительный будто бы разговор с кем-то, повседневные радости и трудности — всё становится общением с Богом, переживанием близости Божией, ясным ощущением Его любви и заботы. Доверие Богу делает нашу жизнь райской.

    Как мы счастливы, что мы христиане! Как много мы имеем! Один афонский старец говорил: «Сейчас многие боятся ядерного оружия, но я тебе скажу, что у нас есть оружие посильнее. Молитва и Божественное причащение дают нам такой духовный огонь, сильнее которого нет ничего в мире!» Господь так обильно изливает на нас Свою благодать — через таинства, через молитву, через творения святых отцов. Будем же пользоваться этим, будем жить в благодати Божией! Пусть люди, глядя на нас, видят, что христианство — это жизнь, это истина, это настоящая красота и настоящая радость.

    Беседовала Нина Рядчикова.

    Славянка, №1 (55), январь-февраль 2015 года.

    Источник: monasterium.ru

    • 10 Мар 2015 19:16
    • от monves
  23. Оставление монастыря и монашества. Святоотеческ...

    Целью данного исследования является просвещение готовящихся к принятию монашества относительно понимания необратимости монашеских обетов. Еще до того, как будут принесены великие и невозвратные обещания пред Господом Богом, необходимо самым серьезным образом изучить правила и установления Православной Церкви и взгляды святых отцов на ответственность за оставление монашества, а игуменам и игумениям не совершать постригов без предварительного собеседования с послушниками и послушницами на предмет сознательного понимания ими предстоящего важнейшего в жизни шага. Настоятельная рекомендация такого рода была дана и на монашеском съезде в 1909 году.


    Анализ материалов о случаях оставления монашества проводился по следующим направлениям:

    I. Законодательные решения Вселенских Соборов.

    II. Правила отцов Православной Церкви, принятые в качестве канонических постановлений, а также встречающиеся в трудах святых отцов.

    III. Церковные постановления византийского периода.

    IV. Церковное законодательство об оставлении монашества в Русской Церкви в досинодальный период.

    V. Церковное законодательство и законы Российской Империи в Синодальный период.

    VI. Церковные постановления и практика в братских Поместных Церквах.

    VII. Послереволюционный период.

    VIII. Высказывания подвижников благочестия XIX–ХХ веков.


    Практические вопросы, которые надлежало изучить, были следующие:

    1. Имеются ли какие-либо церковно-канонические основания для снятия монашеской схимы?

    2. Какие на протяжении церковной истории признавались пути покаяния для лиц, оставивших монашество?

    3. Имеются ли какие-либо церковно-канонические основания для признания церковного брака лиц, ранее постриженных в монашество?

    4. Какова практика допущения ко Святому Причастию для лиц, оставивших монашество?


    I. Законодательные решения Вселенских Соборов

    Вопрос о случаях оставления монашества впервые поднимается на IV Вселенском Соборе. Проблема привлекает особое внимание отцов Собора, хотя ранее данная тема даже не подлежала дискуссии. Монашество, безусловно, признавалось святыми отцами Вселенских и Поместных Соборов как звание пожизненное. Святые отцы руководствовались мыслью, что монашеские обеты давались Богу и только Он может освободить человека от данных обязательств, что происходит лишь со смертью монаха. Но ко времени созыва Халкидонского Собора в 451 году количество монашествующих в Церкви стало увеличиваться и, соответственно, стали умножаться случаи оставления монашества.

    В итоге 7 правилом IV Вселенского Собора было определено:

    «Учиненным единожды в клир и монахам определили мы не вступать ни в воинскую службу, ни в мирской чин: иначе дерзнувших на сие и не возвращающихся с раскаянием к тому, что прежде избрал для Бога, предавать анафеме».

    В 16 правиле того же Собора халкидонские отцы вновь возвращаются к этой теме:

    «Деве, посвятившей себя Господу Богу, равно и монашествующим, не позволяется вступать в брак. Если же обретутся творящие сие: да будут лишены общения Церковнаго. Впрочем, определили мы местному епископу иметь полную власть в оказании таковым человеколюбия».

    Слова «определили мы местному епископу иметь полную власть в оказании таковым человеколюбия» вовсе не означают признание незаконного брака монахов или монахинь, единодушно подчеркивается многими отцами, толкователями этого правила. Вот как подробно изъясняет это правило епископ Никодим (Милаш), опираясь на Вальсамона и других авторитетных толкователей канонов:

    «Издавая такое строгое предписание, правило все же предоставляет усмотрению местного епископа применять в отдельных случаях эту строгость, т. е., как верно замечает Вальсамон, применять ее или снисходить. Это, впрочем, не нужно понимать в том смысле, будто епископ может признать законным брак упомянутых лиц, так как это противоречило бы категорическим по этому делу предписаниям 15 правила этого Собора, 6 и 18 пр. Василия Великого и 19 пр. Анкирского Собора, изданным до этого Собора, далее 44 пр. Трулльского Собора и др., изданным впоследствии, а в том смысле, что епископ может и не отлучать преступных совсем от Церкви, заменивши им это наказание большей или меньшей епитимией… с упорным епископ не может поступать снисходительно» (Правила Православной Церкви, М., 2001, с. 371–372).

    II. Правила отцов Православной Церкви, принятые в качестве канонических постановлений, а также встречающиеся в трудах святых отцов

    О выходе из монашества по уставам свт. Василия Великого

    Свт. Василий Великий считал, что человек, принесший самого себя в дар Богу, уже не обладает собой. Поэтому, рассуждает святитель, такой поступок может рассматриваться только как святотатство, т. е. воровство у Бога Его достояния. На каждого, принятого в братство и потом нарушающего произнесенный обет, надобно смотреть как на согрешившего Богу, пред Которым и Которому он произнес исповедание согласия своего.

    Вот как в «Пространно изложенных правилах» святитель отвечает на вопрос «о тех, которые дали обет посвятить себя Богу и потом намереваются нарушить произнесенный обет»:

    «На каждого, принятого в братство и потом нарушающего произнесенный обет надобно смотреть как на согрешившего Богу, пред Которым и Которому он произнес исповедание согласия своего. Если же, сказано, согрешит кто Богу, кто помолится о нем? (1 Цар. 2, 25) Посвятивший себя Богу и потом бежавший к другому роду жизни стал святотатцем, потому что сам себя похитил и присвоил себе Божие приношение. Таким справедливо не отворять уже дверей братства, если бы даже только мимоходом пришли они и попросили крова. Ибо ясно правило апостольское, которое повелевает нам удаляться всякого бесчинного человека и не сообщаться с ним, чтобы устыдить его (2 Сол. 3, 14)».

    Однако святитель не отвергал их, иначе бы это действие было противно словам евангельским о погибшей драхме или о пропавшей овце. Напротив, он всячески заповедовал взыскивать отпадших и стараться возвращать их к прежней чистой жизни. И только от тех, кто после долгих увещаний все же оставался неисцельным, святитель заповедовал отстраняться и все передавать в руки Божии на Его суд и милость.

    Свт. Василий Великий причислял нарушителей к «бесчинно ходящим» и «святотатцам». Нарушение обета девства причисляется у него к «прелюбодеянию», и согрешившие несут епитимию прелюбодея, т. е. 14 лет не причащаются.

    Приводя примеры из Священного Писания (предательство Иуды и верность апостолов, праведность Ноя и Лота), сравнивая с договором и браком монашеские обеты, свт. Василий Великий говорит:

    «Однажды вступивший в союз и единение духовного братства не в праве уже разрывать узы и разлучаться с теми, с которыми стал соединен»; «принявший на себя условия духовного сожительства, имеющего неразрывную и вечную связь, не в праве отделять и отторгать себя от тех, с которыми вступил в единение, или поступающий так подвергнет себя самым тяжким наказаниям свыше»; «подвижник, принятый в братство и удерживаемый в нем счленением Духа, Который крепче естественных уз, не имеет власти отделяться от тех, с которыми стал соединен; или, поступая так, он мертв душою и лишен благодати Духа как обративший ни во что условия, заключенные при самом Духе».

    Высказывания святых отцов, подтверждающих невозможность оставления монашества

    Св. Ефрем Сириянин:

    «Отречение не на один день бывает, но простирается даже до смерти».

    Прп. Кассиан:

    «Где ты дал обет пред Богом и Ангелами Его, там должен пребывать даже до конца».

    Святитель Киприан, приемник святителя Алексия Московского, отвечая на вопрошание игумена Высоцкого монастыря Афанасия об исходящих из монастыря без благословения, пишет, что невозможно игумену таковых принимать. А кто из монастыря тайно и кроме благословения выходит, такового недостойно ни допускать к священнослужению, ни причащать.

    III. Церковные постановления византийского периода

    Законы Римской империи о монахах

    Новелла Юстиниана СХХІІІ, гл. 42; Василики, ІV, § 14:

    «Тем, которые приняли монашество, потом оставили и возвратились в мирское состояние, как псы возвращаются на свою блевотину или свиньи к прежней грязи, – каким образом древний закон позволил им совершать такое постыдное дело? Ведь этот закон предписал, что монаха, возвратившегося в мир, опять следует возвратить в монастырь, а если бегство повторится, то виновный отдается в солдаты».

    Императору Льву этот закон представляется непоследовательным: По мнению Льва, это является незаконным: несправедливо включать в ряды мирского войска того, кто вступил в ряды воинства божественного. Поэтому император, согласно церковному постановлению (7-е пр. Халкидонского Собора), узаконил, что инок, сколько бы раз ни отвергал монашескую жизнь, опять должен водвориться в монастыре, а не принимать мирской образ: ведь гражданский закон, рассуждает Лев, допускающий, наконец, возможность выхода из монастыря в мир, лишь поощряет в неразумных стремлениях того, кто охватывается жаждой мирских удовольствий (новелла VIII императора Льва Мудрого).

    IV. Церковное законодательство об оставлении монашества в Русской Церкви в досинодальный период

    Номоканон при большом Требнике

    Правило 77: Монах или монахиня аще придут во общение брака, сиречь, аще оженятся, не судится то брак, но блуд: или наипаче рещи прелюбодейство. Сего ради донележе не распустятся, в церковь да не входят, но да отлучатся по 6-му правилу Великого Василия. Аще ли случится им умрети без покаяния, да не погребают их, ниже да творят им помин: ибо чужди суть христиан.

    Правило 115: Инок не должен оставлять свой монастырь и отходить во иный по 21 правилу Седьмаго Вселенскаго Собора, разве точию сих ради вин: аще еретик есть игумен; аще в монастырь есть свободный вход женам; аще учатся мирския дети и еще: аще кто имать некоего скорбяща нань и, много творя еже угодити ему, не можаше преложити и; аще прилучашеся о мнозех славитися; егда случится во искушение блудное впасти по 112 правилу Номоканона. Но аще кто, кроме реченных вин, оставляет обитель свою, в ней же зван бысть, не стерпя какой-либо укоризны или язвы, или яко видел еси на час смутившуюся братию, или бдения ради и низу легания и неумывания, или яко мний еси всех, или яко желаеши мира и яже в мире, или яко огорчи тебя игумен или брат твой, то сицевый весьма страшно по 115 правилу Номоканона уподобляется Июде предателю, отлучившемуся Христа и ученик Его, и по 4 правилу Четвертаго Вселенскаго Собора отлучается таковый.

    V. Церковное законодательство и законы Российской Империи в Синодальный период

    Петровские церковные реформы, целью которых было безусловное подчинение Церкви и ее уставов интересам государства, впервые открыли возможность для официального снятия монашества. Если до начала XIX в. законы Российской Империи признавали только один путь к выходу из монашества – принудительно, по духовному суду, то при Александре I получил признание и добровольный отказ от монашеского звания.

    Но никакого ни богословского, ни канонического обоснования на подобное действие найти не удается. Вот так описывается попытка разобраться в этой практике в Русской Церкви в труде по каноническому праву «Церковное право Восточной Православной Церкви» Мелетия Апостолопулуса, вышедшем в Греции в 1906 году:

    «В Русской Церкви монаху позволяется оставление монашеского образа, возвращение в мир и вступление в брак... Такая практика и обычай существуют в Русской Церкви уже 80 лет. Мы обратились к лучшим канонистам России с просьбой разъяснить, каким образом эта практика Русской Церкви совместима с основополагающими учениями Восточной Церкви по этому вопросу. Из полученных ответов явствует, что они не в силах дать разумное обоснование этой практике» (Приложение 1).

    «Закон о снятии монашества» появился достаточно поздно, судя по ссылкам в «Полном Собрании Законов Российской Империи» к статье 414, не ранее 10 апреля 1823 г. (№ 29413), а также повторен 26 октября 1832 г. (№ 5702). Практика снятия монашества была выработана и утверждена окончательно в статье 86 Духовной Консистории.

    VI. Церковные постановления и практика в братских Поместных Церквах

    Вот как подытоживает отношение к данному вопросу в практике большинства Поместных Церквей современный греческий канонист Панайотис И. Панайотакос в своем фундаментальном труде «Система церковного права, действующая в Греции» (том 4, «Монашеское право»):

    «Человек, однажды ставший монахом, принадлежит пожизненно монашескому чину, вступив по собственному желанию, бесповоротно и необратимо, на путь служения Богу» (Приложение 2).

    Лишь в Кипрской Церкви официально на основании статей 89, 90 Устава Кипрской Православной Церкви своевольный выход монаха из монастыря священноначалие рассматривает как отказ от монашеских обетов и карает это лишением монашеской схимы, хотя, как и Русская Церковь, не может подтвердить это никакими каноническими основаниями.

    VII. Послереволюционный период

    Декрет о свободе совести и об отделении Церкви от государства был опубликован 23 января (5 февраля) 1918 г.[1] По новому закону никто не имел полномочий ущемлять права бывших монахов, расстриженных священников и других лиц, которые в царской России имели ограничения в правах [2]. В Декрете говорилось, что никакой дискриминации по религиозному признаку в России быть не может. После принятия Декрета участились случаи ухода из монашества, а также случаи снятия иерейского и даже архиерейского сана. Но большинство монашествующих и белого духовенства стойко исповедовали свою веру и мужественно переносили гонения.

    Архиерейский Собор 2000 года в связи с имеющимися случаями оставления монашества принял определение, согласно которому «для улучшения духовной подготовки к постригу и повышения ответственности лиц, его принимающих, признано необходимым перейти к практике пострижения в мантию только по достижении тридцати (30) лет за исключением студентов духовных школ и вдовых священнослужителей».

    Несмотря на то что в конце ХХ века были приняты церковные акты о снятии монашества (например, с Денисенко, а также с нескольких ушедших из монастыря лиц), имеется ряд прямых свидетельств, что Патриарх Алексий II был против снятия монашества даже в самых, казалось бы, по-человечески сложных случаях оставления монашеских обетов. В частных разговорах Патриарх Алексий говорил о том, что снятие схимы и церковное признание брака монашествующих совершенно невозможно, а сожительство таковых может признаваться лишь в гражданском плане.

    VIII. Высказывания подвижников благочестия XIX–ХХ веков

    Из писем преп. Амвросия Оптинского

    Письмо № 331. Ушедшая из монастыря уподобляется Иуде предателю:

    «Чадце мое, неблагодарное и неразумное. Да весть малодушие твое, что никто из человек не имеет права дозволять, кому бы то ни было, оставить воспринятый им путь благочестивой жизни. Потому что воспринявшие монашество и оставившие оное, уподобляются Иуде предателю, который ни у кого не просил на это дозволения, а самоизвольно предал и сам терпит горькую участь свою во аде. У кого есть еще сколько-нибудь смысла, тот не должен решаться подражать такому жалкому и злополучному человеку, а лучше пусть потерпит временныя неудобства и временную малую скорбь, чтобы получить вечную милость Божию велику».

    Письмо 344 (1876 г.):

    «Пишешь, что один человек, который некоторое время жил в Киновии, а теперь оттуда вышел и снял с себя монастырское платье, сватается за девушку. И желает знать мое грешное мнение: выйти ли этой девушке за означеннаго человека или нет. Выйти-то можно, да будет ли от этого толк. В Евангелии Сам Господь глаголет, что озирающийся вспять несть управлен в Царствие Божие. И хотя бывали примеры, что люди выходили из монастыря и вступали в брак, но не было примера, чтобы такия люди бывали благополучны в своей жизни. Поэтому связывать свою судьбу с судьбою такого человека весьма неблагонадежно; и я, с своей стороны, никому не могу подать на это моего совета, так как хороших последствий и благополучия от подобнаго брака ожидать нельзя».

    Архимандрит Иоанн (Крестьянкин):

    «Монах, и тем более иеромонах, жениться не может. И кем она становится с тобой? Блудницей, жертвой ада. Ты же по канонам, если не прекратишь своих беззаконных отношений и не успеешь покаяться в этих своих деяниях и умрешь, то вменяешься в самоубийцу и лишаешься православного погребения. Это – финал твоих нынешних дел, а что в вечности – умолчим… Поклонись Светлане, испрашивая у нее прощения, проси прощения у друзей, которые по неведению последовали за тобой, и возвратись с покаянием в свой монастырь».

    «Монах, изменивший своим обетам, вменяется в самоубийцу и даже лишается христианского погребения».

    «О диаконе – сократить встречи, если совершенно невозможно избегать их, и помнить о том, что ничего ни с ним, ни с кем другим у тебя быть не может… Помни, К., что даже послушница наказывается скорбями и болезнями за измену, а инокиня и монахиня лишается права отпевания по смерти, если нарушила обет».

    «Вам необходимо знать, что монах изменивший своим обетам, вменяется в самоубийцу и даже лишается христианского погребения».


    Архимандрит Адриан (Кирсанов) об оставлении монашества:

    «Монаху нельзя жить в миру, потому что там правит балом князь мира сего – диавол, который хочет всеми силами погубить монаха. Такому монаху обязательно надо возвращаться в монастырь для покаяния, тогда он может еще спастись, если же он останется в миру, да еще будет и женатым, то может погибнуть. Потому что монах, ушедший в мир, называется самоубийцей и приравнивается к самоубийце. Такому не будет уже оправдания и поэтому над ним даже не совершается отпевания».


    Имеются ли какие-либо церковно-канонические основания для снятия монашеской схимы?

    Если принять во внимание единое учение Церкви о характере монашеского образа, изложенное в канонах, ответ на вопрос о возможности снятия монашеской схимы может быть только отрицательным. Вот что пишет греческий канонист Панайотакос, всесторонне изучавший эту тему:

    «Ни при каких обстоятельствах монаху нельзя освободить себя либо быть освобожденным канонически и законно от условий, которые следуют из произнесения монашеских обетов. Любая попытка монаха сделать это остается законно и канонически невыполнимой»[3].

    Хотя на практике и даже в церковном законодательстве в двух Поместных Церквах – Русской и Кипрской – предусматривается возможность снятия монашества. Но абсолютно никакого богословского или канонического обоснования на подобное действие найти не удается.

    Какие на протяжении церковной истории признавались пути покаяния для лиц, оставивших монашество?

    Начиная со святителя Василия Великого, а за ним и всеми известными нам святыми отцами и подвижниками благочестия единодушно признается единственно возможный плод покаяния для человека, самовольного оставившего монашество, – его возвращение к монашеской жизни.

    Современные ученые-канонисты также утверждают, что поскольку монашеский постриг неизменен, то является обязательным хотя бы даже и в конце жизни возвращение монаха в ряды монашеской братии. Возможным также признается вступление монаха в другой монастырь. Право обращения по этому вопросу имеют как власти монастыря, так и сам монах, просящий о своем возвращении в монастырь.

    Конечно, если такой плод покаяния не принесен по не зависящим от монаха обстоятельствам, вопрос о снисхождении (скажем, в случае вопроса о причащении) в конце концов решает духовник.

    Имеются ли какие-либо церковно-каноническое основания для признания церковного брака лиц, ранее постриженных в монашество?

    По 6 правилу Василия Великого и 44 правилу Трулльского Собора вступление в супружество после обета девства не почиталось браком, а блудом и даже прелюбодейством, за что отлучали от причащения Св. Таинств, а в случае упорства – от Церкви.

    Свт. Василий Великий:

    «Любодеяния посвященных Богу да не обращаются в брак, но всячески да расторгается их совокупление. Ибо сие и для утверждения Церкви полезно, и еретикам не даст случая укоряти нас, аки бы привлекаем к себе попущением греха».

    Главное в этом правиле, комментирует еп. Никодим (Милаш), то, что любодеяние никак не может стать законным браком.

    Свт. Иоанн Златоуст:

    «Невозможно вступить в брак потому, что Жених ее (Иисус Христос) всегда живет».


    Святитель Иоанн Златоуст сравнивает монаха, изменившего своим обетам, с воином из царского войска, который трусливо убегает с поля боя. Такое поведение называется дезертирством и подлежит наказанию. Святитель уподобляет монашество духовному браку, который заключает душа человека с Богом, и делает вывод, что если в обществе человеческом супружеская измена называется прелюбодеянием, то тем более измена Богу, которая должна наказываться строже, так как Бог гораздо выше людей:

    «Законное дело – брак, но тебе уже невозможно соблюсти законность брака: потому что кто, сочетавшись с Небесным Женихом, оставляет Его и сочетается с женой, тот совершает прелюбодеяние, хотя бы тысячу раз ты называл это браком; а вернее сказать, это хуже и прелюбодеяния настолько, насколько Бог превосходнее людей… Что ты удивляешься, если брак осуждается как прелюбодеяние, когда через него отвергается Бог?»

    Практика допущения ко Св. Причастию для лиц, оставивших монашество

    Правило 44 VI Вселенского Собора, разрешающего после определенной епископом епитимии приступать ко причащению Святых Христовых Таин, говорит о тех монахах, которые уже оставили свой грех, а не о тех, которые продолжают грешить.

    Святитель Киприан в послании к Высоцкому игумену Афанасию пишет о тех, кто из монастыря тайно и кроме благословения выходит, что таковых недостойно ни допускать к священнослужению, ни причащать.

    Отношение братии к монаху, изменившему своим обетам

    Об отношении к таковым монахам до их покаяния говорит и правило св. Никифора Исповедника, канон 24:

    «Не должно заходить в дом того монаха, который сбросил с себя монашеские одежды и не исправляется, и не должно его приветствовать».

    Правило 14. «На каждого, принятого в братство и потом нарушающего произнесенный обет, надобно смотреть как на согрешившего Богу, пред Которым и Которому он произнес исповедание согласия своего. Аще же, сказано, согрешит кто Богу, кто помолится о нем? (1 Цар. 2, 25) Посвятивший себя Богу и потом бежавший к другому роду жизни стал святотатцем, потому что сам себя похитил и присвоил себе Божие приношение. Таким справедливо не отворять уже дверей братства, если бы даже только мимоходом пришли они и попросили крова. Ибо ясно правило Апостольское, которое повелевает нам удалять всякого безчинного человека и не присоединяться ему, да посрамится» (2 Сол. 3, 14).

    Правило 25. «Отложившаго святый образ (монашеский) и неисправляющагося не следует принимать под кров или приветливо встречать его (говорить ему: «Радуйся»).

    Вопрос о выходе из монастыря и монашества имеет еще один аспект: ответственность за это настоятеля монастыря (игумена). Правило это весьма строгое:

    «Если какой-нибудь настоятель монастыря подчиненных себе монахов отбегающих не взыщет с великим тщанием или нашедши не восприимет и не потрудится приличным и недугу соответствующим врачеством восстановить и укрепить падшего, – такового святой Собор определил подвергать отлучению от Таинств. Ибо если имеющий в смотрении бессловесных животных, вознерадев о стаде, не оставляется без наказания, то принявший пастырское начальство над паствою Христовою и своим нерадением и леностью расточающий спасение их, как не подвергнется наказанию за свою дерзость?»


    П р и л о ж е н и е 1

    «В Русской Церкви монаху позволяется оставление монашеского образа, возвращение в мир и вступление в брак. Соответствующие постановления содержатся в статье 36 Устава Духовных (Епископских) консисторий от 1883 года и в параграфе 349 девятого тома гражданских законов России (изд.1886). До апреля 1823 года и в России имел силу общий канонический акт, что ни один монах не может свергнуть с себя монашеский образ и затем вступить в брак. Однако в том же году архимандрит Иоасаф (Левединский), игумен одного монастыря Екатеринославской епархии, просил Священный Правящий Синод позволить ему выйти из монашеского образа (I полное юридическое собрание, № 29.413). После долгих совещаний в Синоде и в государственном совете прошение архим. Иоасафа было удовлетворено и были изданы вышеупомянутые постановления. Решается этот вопрос следующим образом: во-первых, игумен обители старается отвратить монаха от намерения снять с себя монашеский образ. Если старания игумена останутся без результата, продолжает те же попытки клирик, назначенный для этого епископом, затем епископский совет. Эти попытки продолжаются в течение 6 месяцев, если за это время действия, предпринятые для отвращения отступившего (от своих обетов) монаха от его намерения не приведут к успеху, епископский совет позволяет ему выход из монашеского образа, а вместе с тем и из клира (см. “Правила” I. 446-450 и500-501). Снявший с себя монашеский образ имеет право вступить в брак. Такая практика и обычай существуют в Русской Церкви уже 80 лет. Мы обратились к лучшим канонистам России с просьбой разъяснить, каким образом эта практика Русской Церкви совместима с основополагающими учениями Восточной Церкви по этому вопросу. Из полученных ответов явствует, что они не в силах дать разумное обоснование этой практике».

    «Церковное право Восточной Православной Церкви», Мелетий Апостолопулус. Афины, 1906 г.

    Известна трагическая судьба архимандрита Феодора (Бухарева), который в 1863 году добровольно снял монашество и женился. Бухарев по снятии сана приехал в Петербург с супругой. Один из студентов Петербургской Духовной академии обратился к нему: «Спасибо вам, что вы пробили брешь и облегчили выход из монашества». Бухарев помолчал с минуту и потом грустно сказал: «Как печально мне, что даже студенты Духовной академии так понимают мой шаг; я не только бы не облегчил, я бы еще затруднил выход из монашества».

    П р и л о ж е н и е 2

    Каноническое законодательство Элладской Церкви о случаях, связанных с оставлением монашества

    Монашеский чин и святой обет пожизненного подвига в монастыре (votum stabilitatis loci).

    Человек, ставший монахом, тотчас же после завершения особой службы, определенной для совершения монашеского пострига, автоматически как физическое лицо переходит в чин, имеющий особое каноническое обоснование.

    Этот чин является окончательным и вечным, сопутствует всю жизнь человеку, ставшему монахом.

    Человек, однажды ставший монахом, принадлежит пожизненно монашескому чину, вступив по собственному желанию, бесповоротно и необратимо, на путь служения Богу.

    Только Бог по Своему неисповедимому произволению может освободить монаха от его обязанностей, которые он клятвенно взялся исполнять, произнеся монашеские обеты. Поскольку произволение Божие неизвестно человекам, монах, живя в этом мире, принадлежит служению Богу до того часа, когда он будет призван пред лице Его и оставит этот мир окончательно. То есть до самой своей смерти.

    Следовательно, человек, ставший монахом, «считается умершим для жизни»[4]. И это невозможно изменить или отменить.

    Этот чин является постоянным и неизменяемым, его невозможно отменить или отнять.

    Добровольное и самовольное отречение от полученного через соглашение с Богом монашеского звания со стороны монаха абсолютно запрещено.

    Церковь, закрепляющая необратимость монашеского исповедания и неизменность монашеского чина, строго запрещает возвращение монаха в мир под каким бы то ни было предлогом. Она строго повелевает, что вступившему канонически в монашескую жизнь «подобает оставаться там, где он отвергнулся себя, в терпении и оттуда не уходить»[5].

    Действующее в Греции право законодательно предусматривает принятие тех же мер, что и право церковное. По решению Епископального Суда на убежавшего монаха накладывается наказание физического ограничения сроком до трех лет, и это решение приводится в действие при содействии местной полиции[6].

    Ни при каких обстоятельствах монаху нельзя освободить себя либо быть освобожденным канонически и законно от условий, которые следуют из произнесения монашеских обетов. Любая попытка монаха сделать это остается законно и канонически невыполнимой[7].

    Добровольное отречение от монашеского звания самим монахом или простое снятие монашеской схимы через решение государственной, церковной или монастырской власти запрещено как совершенно невозможное.

    Церковь, принявшая и законодательно закрепившая церковной практикой необратимость монашеского исповедания и неизменность монашеского чина, никогда не подразумевала, что кто-то может выразить какое-либо несогласие с этим положением[8] при полном отсутствии каких-либо канонических постановлений, дающих возможность оставления монашества[9].

    Что касается наказания в виде изгнания из монастыря, законодательно принятого в монашеском уставе издревле[10] и впоследствии включенного в типиконы монастырей[11], действующего при любом законно предусмотренном поводе и направленного против всякого монаха, оказавшегося недостойным своего призвания, клятвопреступника, вредоносного члена монашеской братии, то даже в случае наложения данного наказания неизменность монашеского чина сохраняется, то есть он остается монахом и речи о снятии схимы идти не может.

    Однако, уподобляясь по духу государственному законодателю и ради упрочения монастырской дисциплины настаивая на применении меры наказания в виде изгнания из монастыря[12], Церковь применяет это с большей осторожностью и только в том случае, если после первого и второго увещевания окажется, что всевозможные советы и настоятельные требования, обращенные к монаху, отступившему от своего предназначения и от обетов, принятых им при произнесении монашеского исповедания, содержание которого неизменно, никак не достигают восстановления канонического порядка[13], поскольку он (монах) оказался непереубедимым и неисправимым[14].

    Для монаха, оказавшегося непереубедимым и неисправимым в своем отступничестве, последствия изгнания из монастыря суровы. (Имеются в виду, в том числе, действующие в греческом законодательстве ограничения в имущественных и иных правах. – Примечание составителей). По большей части данные установления касаются сферы прав собственности, ибо строгие предписания[15], проистекающие из обета нестяжания, являются неизменными.

    Однако поскольку монашеский чин неизменен по своей природе, то возможным является даже в конце жизни возвращение монаха в ряды монашеской братии, из которой он был изгнан согласно основополагающему учению Церкви о даровании прощения, также возможным является вступление монаха в другой монастырь. В первом случае право суждения об этом возлагается на монастырские власти, которые приняли решение об изгнании его из монастыря. Во втором случае право суждения возлагается на монастырские власти того монастыря, в который приходит для вступления изгнанный и оказавшийся «неприкаянным» монах.

    В обоих случаях на втором этапе принятия решения выражает мнение местный епископ[16], на третьем и последнем – Священный Синод Православной Церкви, под административным управлением которой находится монастырь. Право обращения к церковной власти имеют как власти монастыря, так и сам монах, просящий о своем возвращении в монастырь[17].

    Действующее в Греции право регулирует вопрос об изгнании из монастыря в соответствии с канонической практикой.

    Оно не признает меру изгнания из монастыря в качестве канонически предусмотренного для монаха наказания, и тем самым данное право устанавливает закон об обязательном пребывании монаха в монастыре, даже согрешившего. Монах же, отклонившийся от своего служения и добровольно отказавшийся от монашеского звания и монашеского образа, подвергается наказанию до его вразумления и возвращения в монашеские ряды[18].

    Клирик любого сана, пришедший из монахов, лишившись своего сана, не может вернуться ни в один другой чин, кроме монашеского, особенно же он не может вернуться к мирянам. Любое учение, противное данному, и даже предписание общественного законодателя[19], затрагивающее суть монашеского исповедания и основывающуюся на нем неизменность монашеского чина, является антиканоничным и незаконным и не может требовать применения на практике, поскольку оно напрямую противоречит церковным каноническим предписаниям, касающимся этого вопроса. Подобное учение не может иметь и гражданской силы в Греции, ибо оно противоречит содержанию статьи 2 Конституции, закрепляющей силу канонических предписаний Восточной Православной Церкви[20].

    Только в случае незаконного и неканонического совершения монашеского пострига, когда речь идет о ложном обретении монашеского звания[21], может иметь место беспрепятственное каноническое оставление монашеской схимы.


    Некоторые расшифровки аббревиатур из сносок

    Α.Ε.Δ.Κ. – Ἀρεχεῖον Ἐκκλησιαστικοῦ καὶ Κανονικοῦ Δικαίου, τόμοι Α΄– ΙΒ΄, Ἀθῆναι, 1946–1957, ἔκδ. Δρος Παναγιωτάτου Ἰ. Παναγιωτάκου [Архив церковного и канонического права].

    Α.Ι.Σ. – Ἀνάλεκτα Ἰεροσολυμιτικῆς Σταχυολογίας, τόμοι Α´– Ε´, Πετρούπολις 1891–1898, ἔκδ. Ἀλ. Παπαδοπούλου-Κεραμέως [Выдержки из Палестинского Сборника].

    Γεν. Καν. Α.Ο. – Γενικοὶ Κανονισμοὶ τοῦ Ἁγίου Ὄρους Ἄθω τῆς 31ης Όκτωβρίου 1911, έπικεκυρωμένοι διὰ τῆς ὑπ᾽ἀριθ. 390 τῆς 19ης Ἰαννουαρίου 1912 πράξεως τῆς Ἱ. Συνόδου τῆς Μεγάλης τοῦ Χριστοῦ Ἐκκλησίας, Κωνσταντινούπολις, 1912 [Общие установления Святой Горы Афон].

    Δ. – Δικαστική, νομική καὶ νομολογιακὴ ἐπιθεώρησις, τὀμοι Ι-ΙΖ, Ἀθῆναι, 1928–1944, ἔκδ. Παν. Σωτηροπούλου.

    J.G.R. – Jus Graeco-Romanum.

    Κ.Χ.Α.Ο. – Καταστικὸς Χάρτης τοῦ Ἁγίου Ὄρους Ἄθω τῆς 10ης Μαΐου, 1924 [Уставная Хартия Святой Горы Афон].

    M.P.G. – Patrologiae Cursus Completus, Series Graeca.

    M.P.L. – Patrologiae Cursus Completus, Series Latina .

    Ν.Δ.Α.Ο. – Νομοθετικὸν Διάταγμα τῆς 10/16 Σεπτεμβρίου 1926 «περὶ κυρώσεως τοῦ Καταστατικού Χάρτου τοῦ Ἁγίου Ὄρους» [Закон о ратификации Уставной Хартии Святой Горы].

    Π.Α.Ε. – Τὰ ἐν τοῖς Κώδιξι τοῦ Πατριαρχικοῦ Ἀρχειοφυλακείου σωζόμενα ἐπίσημα ἐκκλησιαστικὰ ἔγγραφα, τὰ ἀφορῶντα εἰς τὰς σχέσεις τοῦ Οἰκουμενικοῦ Πατριαρχείου πρὸς τὰς Ἐκκλησίας Ἀλεξανδρείας, Ἀντιοχείας, Ἰεροσολύμων καὶ Κύπρου (1574–1803), Κωνσταντινούπολις 1904, ἔκδ. Καλλινίκου Δελικάνη.


    [1] Вероисповедная политика Российского государства: Учебное пособие. Изд. 2-е / Ред. М.О. Шахов. – М.: Изд-во РАГС, 2006. – С. 41: «Первым специальным законодательным актом РСФСР, воплотившим в себе программные требования Коммунистической партии по отношению к религии и Церкви, стал декрет Совета Народных Комисаров РСФСР «Об отделении Церкви от государства и школы от Церкви». Отредактированный лично Лениным и принятый 20 января (2 февраля) 1918 г., он на долгие времена стал базой для развития вероисповедной политики государства, ее конституционно-правовых основ».

    [2] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917–1941. Документы и фотоматериалы. – М.: Изд. Библейско-Богословского института Св. апостола Андрея, 1996. – С. 29.

    [3] С этим согласны также и Дим. Петракакос. Монашеские установления [Δημ. Πετρακάκον, Οἱ Μοναχικοὶ Θεσμοί, τ. Ι΄, σελ. 17], его же: Монашеское устройство Святой Горы [Τὸ Μον. Πολίτευμα τοῦ Ἁγίου Ὄρους, σελ. 105], Николай (Милаш) – М. Апостопулос. Церковное право [N. Milasch-M. Ἀποστολόπουλος, Ἐκκλ. Δίκαιον, σελ. 950], Ев. Филиппотис. Система Церковного права [Εὐ. Φιλιππότης, Σύστημα Ἐκκλ. Δικαίου, τμ. Β´, σελ. 328], Pl. de Meester. De Monachico Statu iuxta disciplinam byzantinam, c. 404, 1942. См. также [Πρωτ. Ἀθ. 1113/1942, Δ. 40 (1942–1943)].

    [4] Согласно Василию Великому, Подвиж. устав., 20 ( M.P.G. т. 31 с 1394), «как умерший свободен ты от всякого вклада в пользу родственников; а ты умер и распялся целому миру», согласно Григорию Назианзину, Слово о монахах, 19 (M.P.G. т. 36 с. 1061–1063), «умерший для земного стал членом небесного», см. также прав. 41 Трулльского Собора [Καν. ΜΑ´ Τρούλλου (Σ.Β. 401–402)]: «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царства Божия», 7 Халкидонского [Καν.Ζ´ Χαλκηδόνος (Σ.Β. 232)], 22 II Никейского [Καν. ΚΒ΄ τῆς Β´ Νικαίας (Σ.Β. 643)], Вальсамона [Βαλσαμῶνα (Σ.Β. 403)]: «Велико и дерзновенно в одиночестве подвизаться... как умершему»; его же [(Σ.Β. 670–671)]: «Поскольку он избирает путь умертвления плоти... поскольку он уподобляется мертвому, ему многого невозможно совершать; ведь у мертвого ничего нет, и он не может об этом говорить»: Зонару [Ζωναρᾶν (Σ.Β. 668)]: «Приобщившиеся монашеской жизни считаются умершими для земной жизни»; Иоанна, епископа Китрского [Ἰωάννην, Ἐπίσκοπον Κίτρου (Σ.Ε. 405)]: «Человек, которому постригают власы... становится как бы мертвым для мира»; Матфея Властаря, Синтагма [Ματθαῖον Βλαστάρην, Σύνταγμα, Μ´ιε´(Σ.Στ. 384)]: «Умершие для мира ради тайной жизни во Христе». Также и в новелле Юстиниана 22, гл. 5: «Монах подобен мертвому»; в Василиках [Β.ΚΗ. ζ΄.δ΄].

    [5] Прав. 4, 6, 7 Халкидонского Собора [Καν. Δ΄, ΣΤ΄, Ζ΄ Χαλκηδόνος (Σ.Β. 225-226, 230, 232)], 41 Трулльского [Καν. ΜΑ΄ Τρούλλου (Σ.Β. 401–402)], 22 II Никейского [Καν. ΚΒ΄ Β΄Νικαίας (Σ.Β. 642–644)], Вальсамон [Βαλσαμὼν (Σ.Β. 226)]. См. также W. Niessen, Die Regelung des Klöstersweisens im Rhomäerreiche bis zum Ende des 9 Jahrhunderts, c. 27, 1897.

    [6] Статьи 11, 153 §§ 1, 4 закона 5383/1932 «О Церковных судах» (как зам. статьей 18 закона 898/1943). Безуспешная попытка ослабить данное основополагающее каноническое учение через Заключение 1-ого Отдела Законодательного Совета под ном. 1000/1954 [Α.Ε.Κ.Δ., τ. Ι΄, 63-67] не удалась. (см. Пан. И. Панайотакоса, Замечания относительно Заключения 1-ого Отдела Законодательного Советапод ном. 1000/1954 [Παν.Ἰ. Παναγιωτάκος, Παρατηρήσεις ἐπὶ τῆς ὑπ᾽ἀριθ. 1000/1954 Γνωμοιδοτήσεως τοῦ Νομικοῦ Συμβουλίου(Α.Ε.Κ.Δ., τ. Ι΄, 36–45)], Дорофея, митрополита Ларисского (ныне архиепископа Афинского). Кое-что о Монашеском Постриге и о Заключении 1-ого Отдела Законодательного Совета / под ном. 1000/1954 [Δωροθέου, Μητροπολίτου Λάρισσης (νῦν Ἀρχιεπισκόπον Ἀθηνῶν), Τινὰ περὶ Μοναχικῆς Κουρᾶς (Α.Ε.Κ.Δ., τ. Ι΄, 167–179)] А также см. ниже § 95.

    [7] С этим согласны также и Дим. Петракакос. Монашеские установления [Δημ. Πετρακάκον, Οἱ Μοναχικοὶ Θεσμοί, τ. Ι΄, σελ. 17], его же: Монашеское устройство Святой Горы [Τὸ Μον. Πολίτευμα τοῦ Ἁγίου Ὄρους, σελ. 105], Николай (Милаш) – М. Апостопулос. Церковное право [N. Milasch-M. Ἀποστολόπουλος, Ἐκκλ. Δίκαιον, σελ. 950], Ев. Филиппотис. Система Церковного права [Εὐ. Φιλιππότης, Σύστημα Ἐκκλ. Δικαίου, τμ. Β´, σελ. 328], Pl. deMeester. De Monachico Statu iuxta disciplinam byzantinam, c. 404, 1942. См. также [Πρωτ. Ἀθ. 1113/1942, Δ. 40 (1942–1943)].

    [8] Единственное исключение, сильно противоречащее канонам, составляет существующее в Кипрской Церкви (статьи 89–90 Устава Кипрской Церкви) [ἄρθρα 89–90 Καταστατικοῦ τῆς Ἁγιωτάτης Ἀποστολικῆς Ἐκκλησίας τῆς Κύπρου] и в Русской Церкви [(статья 36 Устава Духовных (Епископских) консисторий от 1883 г.), Постановление прошедшего в Москве Всероссийского Поместного Собора 1917/1918 (том 4, с. 35), у Æm. Herman-Ant. Wuyts. Textus selecti Iuris Ecclesiastici Russorum – c. 192] законодательное положение о добавлении к наказанию в виде изгнания из монастыря также наказание в виде лишения монашеской схимы.

    [9] И только в этом случае, если игумена задерживают за совершение симонии, которая заключается в принятии кого-либо в монашеский чин за деньги, Церковь наказывает этого игумена или игумению изгнанием из монастыря и заключением в другой монастырь для исправления и послушания [канон 19, II Никейского Собора] [καν. ΙΘ΄, Β΄ Νικαίας (Σ.Β. 630–631)].

    [10] Наказание в виде изгнания из монастыря, неизвестное уставу пустынножительства Антония Великого [Apophthegmata Patrum (M.P.G. т. 63, с.81.21)], противоречащее общежительному уставу Пахомия, по исчерпании более легких дисциплинарных наказаний применялось [Афанасий Великий. К Кастору (M.P.G. т. 28, с.853): «… если они видят в нем недовольство или грех непослушания, совлекают с него одеяние и, одев его в мирские одежды, изгоняют из Киновия»; Apophthegmata Patrum, Apendix ad Palladium (M.P.G. т. 65, с.156.6, 320.11, 324.11) A.Maius. Acta Sanctorum, т. III cтр. 27, см. также E. Amelineau. Vie de Pakhome, texte Arabe et Traduction, стр. 430, 480, 518, 533]. Также проповедует о введении этой меры Василий Великий. Правила, пространно изложенные 14, 28 (M.P.G. т. 31, с.949, 988): «Отрезать от общего тела»; его же: Правила, пространно изложенные 47 (M.P.G. т. 31, с.1036): «Должны быть изгнаны из братии»; его же: Правила, кратко изложенные 39 (M.P.G. т. 31, с.1109): «Недовольный лишается соединения с братьями»; его же: Правила, кратко изложенные 41, 44 (M.P.G. т. 31, с.1111): «Да будет отрезан подобно загнившему и поврежденному члену от тела»; его же: Правила, кратко изложенные 84 (M.P.G. т. 31, с.1145): «Пусть будет исправлен или извергнут»; его же: Подвиж. уставы 29 B, 34 IC (M.P.G. т. 31, с.629). Смотри и S. Benidicti, Regula, с. 27, 81. Особенно смотри выше т. 3 «Уголовное Право» [Ποινικόν Δίκαιον] и Конст. М. Ралиса. Уголовное Право Восточной Православной Церкви [Κωνστ. Μ. Ράλλην, Ποινικόν Δίκαιον τῆς Ὀρθοδόξου Ἀνατ. Ἐκκλησίας σελ. 124, 1907], его же: О наказании в виде изгнания из монастыря / Акты Академии Афин [Περὶ τῆς ποινῆς τῆς ἀπὸ τῆς Μονῆς ἀποβολῆς, ἐν Πρακτικοῖς Ἀκαδημίας Αθηνῶν, т. Х, σελ. 93–94, 1935].

    [11] Феодора Студита, Письмо 164 (M.P.G. т. 99, с. 1251): «Если после надлежащего пострижения некоторые отступают к дурному, настойчивы в своих злодеяниях и неизлечимы в душевных болезнях, их следует извергнуть из братии, подобно загнившим членам тела»; Афанасия Афонского, Типикон [Ἀθανασίου Ἀθωΐτου, Τυπικόν, H. U. A. σελ. 112]: «Окончательно изгоняется из Лавры и отторгается подобно загнившему и испорченному члену тела Церкви»; Типикон Лавры Святого Саввы [Τυπικὸν Λαύρας τοῦ Ἁγίου Σάββα, B.Z. τ. III, σελ. 169]: «Таковой изгоняется»; Типикон монастыря Богородицы Благодатной, глава 13 (Τυπικὸν Ἱ. Μονῆς Θεοτόκου τῆς Κεχαριτομένης Acta, τ. 5, σελ. 344, 386); 1-ый Типикон Иоанна Тсимисхия [Α΄ Τυπικὸν Ἰωάννου τοῦ Τσιμισκῆ, H. U. A. σελ. 146]; Михаила Аталлиата, Типикон, глава 6 [Μιχαήλ τοῦ Ἀταλλειάτου, Τυπικὸν, Acta, τ. 5, σελ. 313]; Леонта, епископа Аргонавплии, Типикон монастыря в Арее Аргонавплии, глава 9 [Λέοντος, Ἐπισκόπου Ἀργοναυπλίας, Τυπικὀν Ἰ. Μονῆς Ἀρείας Ἀργοναυπλίας, Acta, т. 5, σελ. 186]; Преподобного Нила, Типикон монастыря Богородицы Махеры, глава 11 [Ὁς. Νείλου, Τυπικὸν Ἱ. Μονῆς τῆς Θεοτόκου τοῦ Μαχαιρᾶ, Acta, τ.5, σελ. 406]; Гавриила III, Вселенского Патриарха, документ, том за 1705 г., об управлении монахами Синая, статья 10 [Γαβριήλ Γ΄, Οἰκ. Πατριάρχου, Σιγιλλιώδης τόμος ἀπό τοῦ ἔτους 1705 περὶ τῆς νῶν Σιναϊτῶν διοικήσεως, Κ.Δ.Π.Θ.Ι. σελ. 123, 1868]; Германа IV, Вселенского Патриарха, документ о монастыре Святой Анастасии Узорешительницы, глава 25 [Γερμανοῦ Δ΄, Οἰκ. Πατριάρχου, Σιγίλλιον περὶ τῆς Ἱ. Μονῆς Ἁγίας Ἀναστασίας τῆς Φαρμακολυτρίας Γ.Π. τ. 4, σελ. 303]; Иеремии I, Вселенского Патриарха, завещание о монастыре Ставроникиты, [Ἰερεμίου Α΄, Οἰκ. Πατριάρχου, Διαθήκη περὶτῆς Ἱ. Μονῆς τοῦ Σταυρονικήτα, Γ.Π. τ.3, σελ. 569–570].

    [12] Юстиниан сурово оценивает уход из монастыря, определяя в законе 57, что «скитальческий образ жизни не свойственен монашескому терпению», и предписывает через законы 57 и 133 5 в отношении непослушных монахов: «Такого следует тотчас изгнать из монастыря». Но и более позднее государственное законодательство [Β. Δ. α.κγ.] одобряет эти меры, предписывая: «Так что таковой будет изгнан из монастыря».

    [13] О случаях из церковной практики см. в [Π.Α.Ε. σελ. 625, 675]. Великая Церковь Христова издревле не принимала массовые исходы монахов со Святой Горы. В связи с этим см. у Иоакима III, Вселенского Патриарха, под номером протокола 4547 1-ого сентября 1901 г. письмо Патриарха в управление Святой Горы (ΙωακείμΓ΄, Οἰκ. Πατριάρχου, Πατρ. Γράμμα προς τούς Ἐπιστάτας του Ἁγίου Ὄρους, Ν.Π.Α., σελ. 88).

    [14] Из сопоставления толкований статей 179–180 Общих установлений Святой Горы [Γεν. Καν. Α.Ο.] был сделан вывод, что ни по какой причине не разрешается окончательное лишение чина монаха, однажды принявшего постриг. Тем не менее непослушным предоставляется выбор между послушанием и добровольным уходом. Тот, кто однажды ушел, никогда не сможет вернуться в прежнее состояние.

    [15] Также и у Em. Freidberg, Kirchenrecht, § 88 (стр. 280). Дим. Петракакос в «Монашеском устройстве Святой Горы» [Δημ. Πεταρκάκος, «ΤὸΜον. ΠολίτευματουἉγίουὌρους» σελ. 111–113] считает обязательства, связанные с обетом нестяжания и послушания, не действующими в том случае, когда монаху требуется необходимое для жизни, «хотя в Монашеских обетах не содержится решения по данному вопросу».

    [16] Правила 3, 4, 5 Антиохийского Собора [Καν. Γ΄, Δ΄, Ε΄ Ἀντιοχείας (Σ.Β. 129–130, 132, 136)], 53 Карфагенского [Καν. ΝΓ΄ Καρθαγένης (Σ.Γ. 432–433)].

    [17] Особенно у Пан. И. Панайотакоса. Священство и его канонические последствия [Παν. Ἰ. Παναγιωτάκου, ῾Η Ἱερωσύνη καὶ αἱ ἐξ αὐτῆς νομοκανονικαὶ συνέπειαι σελ. 80, 129] по применению предписаний, направленных против согрешивших клириков, которые соблюдаются в Каноническом Праве, также применительно к монахам; согласно верному суждению Вальсамона [Βαλσαμών (Σ.Γ. 386)] «под наименование клириков подпадают и монахи», его же, [Βαλσαμών Σ. Β. 485, 617, Δ. 206–207]; смотри также Фотия Номоканон 1 31 [Φωτίου Νομοκ. (Σ.Α.71–72)], Пидалион, стр. 2, пар. 4, а также под номером 11105, 28 сентября 1842 Циркуляр Священного Синода Греческой Церкви (Ф. Дилянис – Г. Зинопулос, Греческое Законодательство) [Ἐγκύκλιον τῆς Ἱερᾶς Συνόδου τῆς Ἐκκλησίας τῆς Ἑλλάδος, Θ. Δηλιγιάννη – Γ. Ζηνοπούλου, Ἑλληνική Νομοθεσία, τ. VI, σελ. 202, 1875].

    [18] См. выше стр. 114, пар. 4.

    [19] В статье закона 2067 18/19 Апреля 1952 «Об истинном толковании», статье 19 закона 3414/1909 «О церковной казне и управлении монастырями» и статье 1 законодат. постан. 1918/1945 определяется следующее: «Правильный смысл статьи 19 закона 3414/1909 и поправки к закону, изданной под номером 1918/1942 законодат. постан., таков, что под словом «монах» понимается просто монах, живущий в монастыре, а не клирик, пришедший из монахов (иеромонах или епископ), лишенный сана, ушедший окончательно из монастыря, отвергнув священнический сан». Данный закон поразительного содержания рассматривается как толкующий [Ἐφ. Ἀθ. 90/1954, Α.Ε.Κ.Δ. τ. Θ΄, Α.Π. 642|1954, Α.Ε.Κ.Δ. τ. Θ΄, 258]; смотри критику Пан. И. Панайотакоса, в [Α.Ε.Κ.Δ. τ.Ζ΄σελ. 176, τ.Θ΄ σελ. 157].

    [20] См. выше стр. 33–36

    [21] См. [Α.Ι.Σ.] глава 1: Того же святого Германа о некоем принявшем постриг и совлекшем монашеские одежды: «Явился ко мне недостойному Георгий Писас и откровенно поведал следующее… И сделав так, он в одиночестве облек себя в одежды. Ничто этому не сопустсвовало. Без произнесения молитвы или слова, без участия какого-либо монаха, он совершил необходимое. Затем по прошествии нескольких дней он эти одежды как надел на себя, так теперь и совлек…. И как было сказано, откровенно поведав об этом, Писас сообщил, что больше ничего не было сделано, и ушел от меня, недостойного, жить как миряне, соединиться с названной женой, с которой дал согласие ныне жить, если только к тому нет других препятствий».

    Источник: monasterium.ru

    Фото: И. Правдолюбов.

    Доклад архимандрита Тихона (Шевкунова) на XXIII Рождественских чтениях (2015)

    • 04 Мар 2015 23:09
    • от monves
  24. Оставление монастыря и монашества. Святоотеческ...

    Оставление иноком монашества — одно из самых тяжелых испытаний, с которым приходится сталкиваться братству монастыря, прихожанам обители и, конечно, самим решившимся на такой поступок нашим братьям или сестрам. Мы помним, как в девяностые годы, в начале бурного возрождения монашеской жизни, некоторые обители обновлялись практически полностью. Сейчас ситуация, слава Богу, изменилась, хотя, к несчастью, подобные случаи время от времени возникают.

    В нашем московском Сретенском монастыре за двадцать один год из монашества ушли четыре наших собрата. Когда нам говорят, что это очень мало, мы не можем согласиться. Каждый такой случай — огромная трагедия для всех.

    Наша задача, конечно же, не в том, чтобы осуждать кого бы то ни было. Необычайно важно и для ушедшего инока, и для оставшегося братства или сестричества назвать случившееся с ушедшим монахом своими именами, как бы сурово и нелицеприятно это ни прозвучало. Критерии же оценки подобных поступков мы должны искать не в личных мнениях кого бы то ни было, но у святых отцов и в предании Церкви.

    Еще важнее понять, каковы коренные, духовные причины попрания монашеских обетов и что необходимо сделать каждому — братии, игумену, священноначалию, — чтобы, по возможности, предотвращать подобное.

    Но прежде хотелось бы обратить внимание на то, что сегодня все чаще заметны попытки прямого или косвенного оправдания оставления монахами избранного ими пути. (Кстати, то же относится и к случаям оставления белыми священниками своего служения.) Оправдания эти объясняют явлением, обозначаемым термином «выгорание», вдруг ставшим заметно востребованным и популярным. «Выгорание» пытаются представить как нечто практически неизбежное в священническом служении, как неминуемую профессиональную болезнь, за которую сам больной ответственности в общем-то нести не может.

    На самом деле то, что понимают под «выгоранием» (если кому-то нравится этот термин), может означать действительно духовную болезнь, впрочем, вполне известную еще древним отцам и описываемую ими в зависимости от конкретного ее проявления как уныние, отчаяние, маловерие, малодушие, окамененное нечувствие. Те же отцы подробно рассказывают о путях борьбы с такими духовными недугами. В первую очередь, осуждением самого себя и неосуждением ближнего. Борьбой с высокоумием и тщеславием. Покаянным и неотступным обращением ко Господу. Все это хорошо известно каждому монаху и священнику. Другое дело, что от знания до исполнения — труды, поты и кровь.

    Но сегодня, в век стремления к комфортности везде и во всем, возникает почти целое «богословие», решительно оправдывающее священническое «выгорание» и даже провозглашающее его в качестве признака особой «честности» и некоего возвышенного и тонкого душевного устроения. На все аргументы против извинения такого «выгоревшего», оставляющего священство или монашество, а по сути на аргументы против легитимизации таковой практики можно услышать раздраженное: «Ну выгорел он! Ничего здесь не сделаешь. И не сметь осуждать, не сметь упрекать никого в этом поступке!»

    Несомненно, судить наших несчастных братьев и сестер, принявших ужасающее решение отвергнуть великие монашеские обеты, данные Самому Богу, не может никто, кроме Господа Иисуса Христа. Но это совсем не означает, что сам подобный поступок мы не можем назвать своими именами: духовная деградация, расцерковление, предательство.

    Но все же в чем причина столь гибельного изменения во вчерашнем искреннем и благочестивом иноке?

    Как-то мне довелось спросить у архимандрита Иоанна (Крестьянкина): какую главную проблему он видит сегодня в жизни Церкви? Отец Иоанн ответил, даже не задумываясь. Очевидно было, что он много размышлял об этом. «Неверие», — ответил он. — «Как неверие? Может быть, вы имеете в виду новоначальных мирян? А какая главная проблема у священников?» — «И у священников тоже».

    Через несколько дней я был на острове у отца Николая Гурьянова и задал ему тот же вопрос. «Маловерие и неверие», — ответил старец. Такое единодушие двух старцев меня тогда, признаться, совершенно поразило.

    Но вскоре нечто похожее я нашел у древних отцов. Вот что пишет преподобный Исаак Сирин, говоря о том, что самое худшее может случиться с монахом: «Отчаяние из-за богооставленности, родившееся от неверия твоего». Вот оно — то самое пресловутое «выгорание»: «отчаяние от богооставленности». Откуда оно проистекает? — «Рождается от неверия твоего». И далее пишет преподобный Исаак: «Отчаяние предаст тебя унынию, уныние предаст тебя расслабленности, последнее же уведет тебя от надежды твоей». И заключает: «Из того, что может случиться с тобою, нет ничего хуже».

    А вот отрывок из Гимна преподобного Симеона Нового Богослова: «Я возгордился, Владыка, так как понадеялся на себя и, увлекшись попечением о чувственных вещах и житейскими заботами, пал, несчастный. И, охладев, сделался черным как железо. И оттого, еще долгое время лежа, я ржавчину принял. Посему взываю к тебе, Человеколюбче, прося о том, чтобы мне снова очиститься и быть возведенным к прежней доброте. И света Твоего насладиться ныне, всегда и во веки веков. Аминь».

    Неверие… Ржавчина... Сделался черным… — разве это не именно то, о чем мы говорим? И выход из этого состояния указывает святой: покаяние, обращение в Богу. Как все известно, как просто. Но как порой невыполнимо! И особенно когда к охваченному малодушием, изнемогшему в духовной брани иноку назойливо (как бесы, по другому не скажешь) приступают ложные утешители и самозваные советчики, усугубляя роковую готовность совершить непоправимую ошибку.

    Что должно сделать, чтобы свести до минимума обсуждаемые нами случаи? Это необычайно обширная тема, начиная от обязательного возрождение практики продолжительного духовного испытания послушников и вплоть до едва ли не практически всех вопросов, касающихся устроения монашеской жизни. Но есть одна из проблем, представляющихся несомненно принципиальной и важной, решение которой не вызовет особых затруднений.

    Синодальной комиссии по монашеству не раз доводилось сталкиваться со случаями, когда постриженники некоторых монастырей, намеревающиеся выйти из обители и вернуться в мир, как это ни поразительно прозвучит, просто не имеют никаких представлений о том, что монашеские обеты невозвратны. Тем более не знают они о содержании церковного предания и взглядах святых отцов на саму возможность и канонические последствия оставления монашества. Все, что должно быть известно каждому иноку на данную тему, становилось для них открытием и диковинной новостью. Впрочем, представления о высочайшей ответственности и невозвратности монашеских обетов даже у части насельников благополучных обителей порой носят весьма приблизительный характер.

    Но скажут: есть и другое мнение. Для людей, хорошо знакомых с монашеской жизнью в нашей стране, не секрет, что бывают случаи, когда архиереи «снимают монашество» и благословляют принявших постриг возвращаться в мир, создавать семью.

    Не входя в обсуждение подобных действий некоторых епископов, необходимо сказать, что святая обязанность и огромная ответственность нас, игуменов и игумений, — приложить все усилия, чтобы ознакомить послушника или послушницу с истинным преданием Церкви о невозвратности монашеских обетов, удостовериться, что эти знания глубоко и верно восприняты, и рассеять ложные представления об этом предмете, от каких бы лиц подобные соблазнительные утверждения ни исходили.

    В нашем монастыре мы уже несколько лет в период послушнического искуса обязательно знакомим трудника и требуем от него тщательного изучения небольшой исследовательской работы, которую я позволю себе представить сейчас на ваш суд. Книжка эта была написана по благословению Комиссии по монашеству Межсоборного присутствия.

    Источник: monasterium.ru

    • 04 Мар 2015 23:24
    • от monves
  25. Монах и мирянин: Кто ближе к спасению?

    «Никогда не думай, что человек, живущий в миру (kosmikos), тот, у кого есть жена и дети, кто живет так, как ему хочется – выше монаха, потому что у него есть возможность творить добро и давать милостыню. Даже если монах – очень большой грешник, тем не менее, его душевные муки и претерпеваемые им лишения намного ценней в глазах Бога, чем даже исключительная добродетельность мирянина».

    Так писал святой Иоанн Карпафский (VII в.) [1], и его суждение о сравнительном достоинстве монаха и мирянина, конечно же, очень любят цитировать в монашеской литературе, будь то восточная или западная, современная или древняя.

    «Монашеский путь выше мирского образа жизни», – говорится в Apophthegmata Patrum («Изречения египетских отцов» – Прим. пер.) [2]. У многих современных читателей это утверждение непременно вызывает некоторое беспокойство.

    В чем же, вопрошают они, монахи настолько уж выше нас? Разве в Apophthegmata Patrum или в других произведениях монашеской литературы подразумевается существование «двойных стандартов», разделение христиан на «совершенных» и просто «благочестивых»? И как такое резкое разграничение на аскетическую элиту и простых крещёных сочетается с учением Христа?

    Эту сложность можно показать на примере повествований из жизни ранних христиан о том, как мужчина или женщина становятся на путь монашеской жизни. Прежде всего, следует вспомнить, как святой Афанасий описывает призвание святого Антония Египетского.

    Одним воскресным утром, стоя на Божественной литургии в своем деревенском храме, Антоний услышал слова Евангелия, читавшегося в тот день, которые как гром поразили его: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим … и приходи и следуй за Мною» (Мф 19:21). И тут же Антоний решил стать монахом [3].

    «Если хочешь быть совершенным…». Значит ли это, что для тех, кто живет в обществе, владеет имуществом, вступает в брак, растит детей, достичь совершенства невозможно?

    Этот же вопрос возникает, и когда мы читаем в Apophthegmata Patrum обращение в монашество святого Арсения. «Авва Арсений жил во дворце и молился Богу так: «Господи, яви мне путь спасения моего». И услышал голос: «Арсений, бегай от людей и спасешься» [4].

    Но мог ли Арсений спастись, оставаясь во дворце в качестве наставника детей императора? И что, собственно, подразумевается под «бегством от мира» как необходимого условия спасения?

    Третий пример – из греческой Vita Prima святого Пахомия. Когда мать Феодора пришла в монастырь и пожелала увидеть сына, тот отказался встречаться с ней. Тогда она решила не возвращаться домой, а остаться в женской общине при монастыре. «Я не только иногда буду видеть сына среди братии, – решила она, – но и обрету душу свою» [5].

    И мы снова спросим: а могла ли она «обрести душу свою», вернувшись в мир? Является ли монашество единственным верным путем ко спасению?

    Если же мы обратимся к волнующей истории о Феоне, описанной святым Иоанном Кассианом Римлянином [6], то этот вопрос приобретет особую остроту. Феона, услышав в храме проповедь, стал уговаривать свою жену согласиться на развод с тем, чтобы они оба могли стать монахами и приобрести, как он выразился «melior vita» – жизнь лучшую.

    Она отказалась, но он настаивал. «Мы будем служить Господу, – убеждал он свою жену, – и оба избежим мук адовых».

    Разве не могли они продолжать «служить Господу», живя в христианском браке и, оставаясь мужем и женой, «избежать мук адовых»? В конце концов, несмотря на ее возражения, Феона оставил её и без её согласия стал монахом. На прощание он сказал ей: «Если я не могу спасти тебя от вечной погибели, то и ты не сможешь разлучить меня со Христом. Лучше для меня расстаться с человеком, чем с Богом».

    Кассиан явно не одобряет это деяние: «Никто не должен думать, что мы это написали для возбуждения разводов с супругами; мы не только нисколько не осуждаем супружества, даже следуя апостольскому изречению, говорим: брак у всех да будет честен и ложе непорочно» (Евр 13:4).

    Кассиан дальше пишет, что там, куда он пришел, святые отцы, как бы открещиваясь от его поступка, поставили Феону раздавать милостыню, и что как знак Божественного признания ему был дарован signa apostolicarum virtutum [7].

    Какое же заключение мы можем вывести из этих четырех примеров? Было бы неверно вырвать из контекста несколько фраз и истолковать их как осуждение брака. Правда, многие монахи действительно считают брачную жизнь грешной по своей сути и, ipso facto, препятствием на пути спасения [8].

    Но Иоанн Кассиан не разделяет этого мнения. И Антоний, Афанасий, Арсений, Пахомий без сомнения согласились бы с ним. Все они охотно подписались бы под утверждением святого Григория Богослова: «Ибо брак не бесчестен потому только, что непорочность честнее его» [9].

    Тем не менее, вопрос остается. Отставив в сторону точку зрения, которая решительно осуждает брак, попробуем взглянуть на проблему непредвзято. Что именно имеет в виду Григорий Богослов, когда говорит, что «непорочность честнее»?

    Доступно ли полное совершенство – непрестанная молитва, молитвенное созерцание, боговидение – христианину, который живет в браке, воспитывает детей, делает карьеру?

    Здесь отцы-монахи расходятся во мнениях. Святой Исаак Сирин и Феодор Студит считают, что мирянин едва ли может обрести дар созерцания или боговидения [10]. С другой стороны, святой Григорий Великий считает, что lumen contemplationis («свет созерцания» – Прим. пер.) доступен каждому христианину, будь то монах или мирянин [11].

    Святой Максим Исповедник приводит глубочайшее учение об обожении и соединении с Богом в своем втором письме, адресованном мирянину, простому чиновнику [12]. Святой Григорий Палама считает, что непрестанная молитва доступна и мирянам, и монахам, и что очистить свою душу от страстей может и мирянин, «хотя и через великие труды» [13].

    Все эти пять высших духовных авторитетов были монахами. Так кто же из них выражает более распространенное мнение?

    Чтобы хотя бы отчасти ответить на этот вопрос, обратимся к Apophthegmata Patrum. Здесь, как и в более ранних источниках, есть рассказы, в которых прямо говорится о том, как монаху открылось, что где-то живет некий человек – мужчина или женщина – равный ему по святости. Монах, подогреваемый любопытством, тут же отправляется исследовать этот вопрос [14]. Как соотносятся в этих рассказах город и пустыня?

    За исключением отдельных случаев, в Apophthegmata Patrum приводятся такие, например, сравнения: «Авва Силуан, сидя однажды с братиею, пришел в исступление и пал на лице свое. По долгом времени, встав, он заплакал. Братия спросили его: что сделалось с тобою, отец? Он молчал и плакал.

    Когда же братия побуждали его сказать, он отвечал: я восхищен был на суд и видел, что многие из нашего монашеского звания иноческого чина шли на муку, а многие из мирян шли в царство небесное» [15].

    Нечего и говорить, что тема «монах в аду, а мирянин – в раю» весьма распространена в монашеской литературе [16]. Каковы бы ни были преимущества монашеского образа жизни, они отнюдь не обеспечивают ему спасения и особого отношения на Страшном Суде.

    Однако авва Силуан подробно не останавливается на том, почему именно мирянину, а не монаху отдается предпочтение. Чтобы ответить на этот вопрос, нам следует обратиться к рассказам, в которых сравниваются отдельные люди.

    В большинстве этих историй имя мирянина неизвестно. Давайте, однако, обратимся к одному из, несомненно, самых замечательных повествований в этом жанре, в котором, напротив, имя мирянина известно, а монаха – нет [17].

    Некий монах сорок лет жил в пустыне за Иорданом. За это время он не видел ни одного человека, обитал среди диких животных, был наг и как boskos («пасущийся» – Прим. пер.) питался тем, что находил в пустыне.

    Однажды он спросил Бога: «Скажи мне, кому я равен по святости». И к своему изумлению услышал: «Императору Феодосию». Тогда старец сказал себе с печалью: «Все эти годы я провел в пустыне, днем – под палящим солнцем, ночью – страдая от холода; я не видел ни одного человеческого лица; сорок лет я не ел хлеба, испытывал голод и жажду; проводил ночи под открытым небом, не имея покрова. И после всех этих трудов и лишений меня ставят на одну доску с человеком, который живет в миру, женат и проводит время в праздности, купаясь в роскоши».

    Итак, он надел плащ и направился в Константинополь к императору Феодосию. Тот милостиво принял его и оказал ему почтение, так как был «большим другом монахов».

    Старец спросил его: «Как ты спасаешься?» Но Феодосий сперва не хотел отвечать, говоря, что он обычный человек, живущий в миру грешник и ни в какое сравнение не идет с такими великими аскетами, как Антоний, Макарий, Пахомий и Пимен.

    Но так как пустынник продолжал приступать к нему, император, наконец, признался: «Я правлю империей вот уже 39 лет, и 30 из них я ношу под царской мантией власяницу». «Это еще ничего не значит», – ответил старец. «Вот уже 32 года я не вхожу к жене и живу в целомудрии и чистоте». «Это еще ничего не значит», – ответил старец. Затем император рассказал, что он постится и не моет тела. «Это еще ничего не значит», – опять произнес старец.

    После того, как Феодосий поведал старцу о своих аскетических подвигах, он перешел к рассказу о своей благотворительности: о том, как он помогает тем, кто претерпел несправедливость; о том, как он защищает сирот и вдов; о том, как каждый вечер он ходит по улицам и посещает тюрьмы, чтобы подать нуждающимся; о том, как он своими руками омывает раны и иссохшие руки и ноги больных и калек.

    «Все это, конечно, хорошо и достойно восхищения», – сказал старец, – «но это все – ничто в сравнении с тем, какие лишения терпим мы».

    В заключение, император рассказал, как сидя в императорской ложе на скачках в венце и мантии, он переписывал древние манускрипты, не обращая никакого внимания на то, что происходило вокруг. Когда толпа приветствовала его и воздавала ему хвалу, он не позволял гордыне проникнуть в свое сердце, но продолжал писать, даже не поднимая глаз.

    Это поразило старца. «Благословен ты, сын мой», – воскликнул он, – «Я не сподобился достичь такой высоты добродетели. Помолись за меня Господу». Феодосий, со своей стороны, попросил у монаха благословения, и старец пошел своей дорогой.

    Помимо того, что эта удивительная история свидетельствует о том, что Феодосий пользуется у монахов большим уважением, она очень оптимистична в отношении святости в миру. Несмотря на то, что император-христианин занимается государственными делами и окружен роскошью, он может превзойти пустынника, терпящего лишения.

    Эта история говорит о том, как мирянин может быть тайным аскетом и как можно быть целомудренным, оставаясь женатым. Примечательно также, что ни тому, ни другому не придается большого значения. Она также свидетельствует о том, как мирянин служит Господу, творя дела милосердия.

    Но, опять же, не за это Феодосий удостоился столь великой хвалы. Его похвалили не за его самоотверженность, с которой он служил больным и обездоленным, но за его бесстрастие и смирение. Среди окружавших его богатства и славы внутри себя он сумел сохранить простоту сердца. Вот в чем суть.

    Важно отметить, что в этой истории нигде не говорится о том, что Феодосий мог бы достичь еще большей святости, если бы стал монахом. Здесь не говорится и о том, что Феодосий молился в то время, как переписывал манускрипты в своей ложе.

    Однако не будет большим преувеличением сказать, что нам явлен образ идеального мирянина, который, окруженный мирской суетой, сохраняет непрестанное памятование о Боге.

    Феодосий на ипподроме напоминает «Святых Господних» в театре, о которых рассказывает Макарий Великий: «И Святым Господним случается сидеть на позорище мира и смотреть на его обольщения; но по внутреннему человеку беседуют они с Богом, тогда как по внешнему человеку представляются взорам смотрящими на то, что происходит в мире» [18].

    А вот другая история из Apophthegmata Patrum, где также известно имя мирянина, а не монаха [19]. В ней, однако, святость в миру не удостоилась столь высокой оценки.

    Двое из отцов-пустынников просят Бога открыть им, в какую они пришли «меру». И голос с неба отвечает им: «В таком-то селении есть один мирянин по имени Евхарист; вы еще не пришли в «меру» его».

    На их расспросы он рассказывает им, что он – пастух и если бывает какой прибыток от овец его, то делит его на три части: одну – для бедных, другую – для странников, а третью – для их с женой употребления. «С того времени, как я взял себе жену», – продолжает Евхарист, – «мы не осквернялись, и она доселе дева. Каждый из нас спит особо». Услышав сие, старцы возвращаются к себе, славя Бога.

    Как и в случае с императором Феодосием, здесь не предполагается, что Евхарист со временем станет монахом; напротив – рассказ озаглавлен «О Евхаристе, мирянине». Пути достижения святости в миру, за которые Евхарист был столь возвеличен – щедрость к ближним, особенно к бедным, и целомудрие в браке – вроде бы те же, что и в рассказе про Феодосия, однако здесь акценты смещены.

    Когда Феодосий упоминает об этих двух добродетелях, старец не придает им значения, говоря, что они ничего не значат, а в случае Евхариста являются итогом его духовного совершенствования.

    Ничего также не говорится о бесстрастии и постоянном памятовании о Боге, которые в случае Феодосия так поразили старца из пустыни за Иорданом. Евхарист, хотя и именуется мирянином (kosmikos), не является в полной мере христианином, живущим в миру, т.к. не вступает с женой в брачные отношения [20].

    Возможно, по этой причине два отца-пустынника не предлагают ему стать монахом: ему в том нет нужды – он уже ведет монашеский образ жизни.

    Если сравнивать эту историю с рассказом о Феодосии, она, конечно, не столь подробно описывает возможности духовного совершенства, не так изысканна в своем понимании разнообразия христианского служения.

    Давайте теперь в дополнение к историям про Феодосия и Евхариста обратимся к трем рассказам, в которых упоминаются имена монахов: Пафнутий, Антоний и Макарий Египетские.

    Рассказ о Пафнутии можно найти в Historia Monachorum in Aegypto («Жизнь пустынных отцов. Творение пресвитера Руфина» – Прим. пер.). [21] После многих лет подвижничества Пафнутий молит Бога открыть ему, кому из совершенных по святости он подобен. Ангел является ему и говорит, что он подобен одному флейтисту, который живет в близлежащем городе.

    Поспешно отправляется Пафнутий к этому флейтисту, который и не скрывает своей греховности, говоря, что он – человек нетрезвой и развратной жизни и что до недавнего времени разбойничал. Когда же Пафнутий начинает выпытывать у него, что доброго тот сделал когда-либо, музыкант отвечает, как, будучи еще разбойником, помог в беде двум женщинам [22]. Пафнутий признается ему: «Я не знаю за собой, чтобы сделал что-нибудь подобное».

    Обратите внимание, что упор здесь делается на то, чтобы творить добро, сострадать ближнему: Пафнутий не говорит, что флейтист превосходит его в умной молитве, но только в делах добра. Конец рассказа существенно отличается от предыдущих: Пафнутий советует флейтисту не оставлять своей души в небрежении, и, как следствие, он вместе со старцем идет в пустыню и становится монахом.

    Затем Пафнутию открывается, что он подобен одному старейшине из ближайшей деревни. Поспешно отправляется он к этому человеку, который принимает его весьма радушно.

    Сперва, как водится, он убеждает Пафнутия в своей греховности и в том, что его нельзя даже сравнивать с монахами. Но, в конце концов, он признается, что женат уже тридцать три года, и в первые три года трех сыновей родила ему жена его, и с тех пор они живут как брат и сестра.

    Он рассказывает также о своем общественном служении и благотворительности: как он гостеприимен к странникам, милостив к нищим, как справедливо он судит и как старается примирять враждующих.

    Здесь, как и в истории про Евхариста, выделяются те же две добродетели светских людей: целомудрие в браке и щедрость к нищим и калекам. Как и в предыдущем рассказе, Пафнутий указывает на необходимость встать на монашеский путь жизни.

    «Обе эти добродетели, без сомнения, прекрасны», – говорит он, – «но тебе недостает еще одной, самой главной добродетели – Божественной премудрости. А ее нельзя стяжать без труда, без того, чтобы отвергнуться мира, взять свой крест и следовать за Спасителем».

    Услышав это, старейшина тут же, даже не простившись с близкими, последовал за Пафнутием в пустыню. Заметим, что Пафнутий сказал «без труда» (aponos). Здесь отнюдь не утверждается, что «Божественная премудрость» совершенно недостижима для живущих в миру, но что монаху стяжать ее удобнее.

    Не успокоившись на этом, в третий раз молит Пафнутий Бога открыть ему, кому он подобен. На сей раз его отправляют к одному купцу из Александрии, человеку большого богатства. Пафнутий видит его в тот момент, когда он раздает свое имущество нищим.

    Пафнутий предостерегает его о том, что тому недолго остается жить и советует ему оставить раздачу своего имущества другим и, пока еще есть время, принять монашество. Как и двое других, купец следует за Пафнутием в пустыню.

    В латинском пересказе Historia Monachorum выводится следующее назидание: никто в мире да не будет презираем, грабитель он или лицедей, или хотя бы он обрабатывает землю и крепко связан узами брака, хотя бы он купец и ведет торговлю…

    Для Бога не столь важно наше ремесло или наша внешность и одежда, сколько искренность, чистота нашего разумения и честность в наших делах [23]. Но в этом назидании как бы намеренно не придается значения тому, что всем трем мирянам советовали принять монашество. Очевидно, и ремесло играет важную роль.


    Какой бы высоты добродетели эти три мирянина ни достигли в миру – ясно свидетельствует история о Пафнутии – их святость будет больше, если они станут монахами.

    В этом рассказ о Пафнутии не столь оптимистичен, как история о Феодосии, и к тому же та мысль, которая лишь подразумевается в сказании о Евхаристе, мирянине, здесь получает дальнейшее развитие. Евхарист уже в сердце тайный монах, но его никто не убеждает стать настоящим монахом.

    Также и готовность, с которой три мирянина принимают совет Пафнутия, предполагает, что они в сердце своем уже монахи, хотя сами и не знают об этом. Пафнутия, однако, не устраивает это тайное призвание свыше, он настаивает на том, чтобы открыто исполнить его.

    Вторая история, в которой имя монаха известно, рассказывает о Макарии Египетском и двух женщинах [24]. Она говорит нам о том, с какой великой осторожностью нам следует извлекать выводы – будь то нравственные или богословские – из текстов Apophthegmata Patrum.

    В самой известной версии этой истории [25] Макарий слышит о том, что он еще не достиг такого совершенства, как две женщины, живущие в городе. Подвижник, взяв свой пальмовый посох, поспешно отправляется в город, чтобы увидеть их.

    Будучи вопрошаемы, они отвечают, что в их жизни нет ничего примечательного, они живут со своими мужьями, как и все [26]. Но так как святой продолжает приступать к ним, женщины открывают ему всю правду.

    Они не состоят в кровном родстве, но вышли замуж за родных братьев. «Вот уже 15 лет мы живем в одном доме. И за все время совместной жизни мы не сказали друг другу ни одного злого или обидного слова и никогда не ссорились между собой; мы стараемся жить в мире и согласии». Они добавляют, что обе хотели стать монахинями, но мужья не отпустили их. «И так как мы не смогли осуществить свое намерение, мы дали обет не произносить ни одного мирского слова до смерти».

    Пораженный тем, что они живут так долго, ни разу не поссорившись, Макарий восклицает: «Поистине Господь не ищет девы или замужней, ни инока, ни мирянина, но посылает благодать Святого Духа, всем по намерениям каждого (secundum uniuscuiusque propositum) [27].

    На первый взгляд, это заключение должно придтись по сердцу современному читателю. Полноту благодати Святого Духа, и Макарий, похоже, это подтверждает, может стяжать каждый, будь то монах или мирянин, живи он в пустыне или в городе.

    Говоря словами Святого Симеона Нового Богослова: «Многие считают наиболее блаженной отшельническую жизнь, другие же – общежительное монашество, прочие же – научение, наставление, работу по устроению церковной жизни, за которую многие получают средства пропитания и благо для души.

    Со своей стороны, однако, я бы не ставил ни одну из них выше другой и не стал бы превозносить одну и принижать значение другой. Но независимо от служения, воистину блаженна жизнь для Господа и по Божьим заповедям» [28].

    В западном сочинении XIV века «Книга нищих духом» сказано:

    «Важно открыть сердце действию благодати Святого Духа и всецело следовать тому призванию, которое определил человеку Бог [29]. И не может быть одно призвание лучше другого. То служение, которое Господь определил каждому конкретному человеку, и является для него наилучшим».

    Однако нам не следует вкладывать в последние слова Макария слишком много [30], так как в латинской версии этой истории, которая, возможно, в этой части более точно передает слова Макария, говорится: «Воистину для Господа нет девы или замужней, монах ты или мирянин (для Бога неважно). Но Бог ищет только устремление каждого (Deus tantum propositum quaerit) и посылает Святого Духа всем живущим» [31].

    В этом случае смысл слов Макария состоит в том, что эти две женщины хотели стать монахинями; их желание не осуществилось по независящим от них обстоятельствам, но Бог и намерение приветствует, как само действие. История о Макарии и двух женщинах не говорит нам больше, чем рассказы о Евхаристе и Пафнутии: чтобы угодить Богу, мирянин должен быть монахом в сердце своем.

    Последняя, третья история, в которой упоминается имя монаха, рассказывает о святом Антонии Египетском и кожевнике [32]. Начинается она традиционно. Однажды слышит Антоний глас: «Антоний! Ты еще не пришел в меру кожевника, живущего в Александрии».

    Старец спешит в Александрию. «Не знаю за собой, чтоб я сделал когда-либо и что-либо доброе», – отвечает, как водится, кожевник. «По этой причине, вставая рано с постели, прежде чем сяду за работу, говорю сам себе: «Все жители этого города, от большого до малого, войдут в царство Божие за свои добродетели, а я один пойду в вечную муку за мои грехи».

    Эти же слова он повторяет каждый вечер. Антоний тут же признает, что, несмотря на все долгие годы, прожитые им в отшельничестве, он не пришел еще в эту «меру».

    Так заканчивается рассказ в латинском переводе. Но в одном из греческих списков есть интересное заключение [33]. Здесь имя монаха неизвестно, а мирянин – продавец овощей. Он говорит монаху, что каждое утро и каждый вечер он произносит слова, изложенные в латинском варианте. На это монах отвечает, что хотя эти слова и достойны восхищения, но они – ничто в сравнении с его собственным многолетним аскетическим подвигом.

    Наступает вечер, они сидят в лавке зеленщика и слышат, как поют прохожие на улице. «Брат», – говорит монах, – «ты хочешь проводить жизнь свою в святости. Как же тогда ты можешь оставаться здесь? Как можешь ты слушать эти песни? Неужели они не докучают тебе?».

    Продавец отвечает: «Отче, по правде говоря, мне никогда ничто не докучает, и ничто не возмущает меня». «Но что ты чувствуешь в сердце твоем», – спрашивает монах, – «когда слышишь нечто подобное?» Зеленщик отвечает: «Я чувствую, что они непременно пойдут в Царствие Небесное». Тогда монах в изумлении признает: «Я не пришел еще в эту меру». Тот же вывод содержится и в первой нашей истории.

    Это та же точка зрения, которая выражена в первой нашей истории об императоре Феодосии. Кожевника или зеленщика никто не убеждал стать монахом. И в самом деле, здесь ничего не упоминается ни о благотворительности, ни о непорочности в браке.

    Как император Феодосий в своей ложе на ипподроме, кожевник из Александрии удостоился похвалы за то, что отвергся мирской суеты и замкнулся во внутренней клети своей души. Этот человек, который может жить во многолюдном городе и никого не осуждать, который постоянно повторяет про себя: «Все спасутся, один я погибну», равен по святости великим отцам-пустынникам. Тот, кто слышит пьяные песни и не оскорбляется ими и не судит поющих – выше отшельника со всеми его молитвами, постами и бдениями.

    Отрешенность зеленщика напоминает случай из Pratum Spirituale («Луг духовный» – Прим. пер.) Иоанна Мосха. Старый монах видит, как молодой входит в кабак. Пораженный этим, он ждет снаружи, и когда молодой монах выходит, гневно порицает его, указывая ему на ту опасность, которой он подвергает себя:
    «Ты без страха вошел в кабак и видел и слышал многое из того, что тебе не нужно, и возмутительным образом проводил время в женском обществе. Не делай так больше, молю тебя, но беги в пустыню; там ты можешь спастись». На что молодой монах коротко отвечает: «Богу нужно только наше чистое сердце».

    Этот ответ прозвучал для старого монаха, как внезапное озарение: «Тогда старец воздел руки к небу и воскликнул: «Слава тебе, Господи! Пятьдесят лет прожил я в Скитской пустыне и не очистил свое сердце; а этот юноша, который проводит время в кабаке, обрел сердечную чистоту» [34].

    Рассказы, которые мы проанализировали, формально не дают нам теоретических принципов относительно христианина, состоящего в браке – да и вряд ли нам бы удалось найти отвлеченные теории в таких источниках, как Apophthegmata Patrum – но на этих живых и характерных примерах ясно видно, что христианин, живущий в миру, может в духовном совершенстве быть равен или даже выше великих аскетов и пустынников.

    Конечно, никто не отрицает большую ценность монашеского подвига, но подчеркивается, что Бог смотрит на сердце человека, а не его положение в обществе. Как показывает история о двух монахах из Pratum Spirituale, внутренняя чистота возможна в любых внешних обстоятельствах. Истинное бегство от мира не телесно, а духовно; настоящая пустыня – в сердце человека.

    Надо сказать, что в каких-то из этих рассказов эта мысль выражена менее определенно. Либо в конце мирянину говорят о необходимости стать монахом (рассказ о Пафнутии) с тем, чтобы достичь уровня духовного совершенства, недоступного для него в миру, или упор делается на то, что мирянин, хотя и состоит в браке, но живет в девстве (рассказы о Евхаристе и Пафнутии и, в какой-то мере, о Феодосии); со стороны – человек живет в миру, а внутри он уже монах.

    Также можно указать на то, что иногда миряне хотят быть монахами, но встречают непреодолимое препятствие (рассказ о Макарии и двух женщинах); другими словами, мужчина или женщина является в сердце своем тайным монахом.

    Зачастую в рассказах обращается внимание на дела благотворительности, которые совершает мирянин (рассказ о Евхаристе, Пафнутии и др.): таким образом, подразумевается, что хотя у мирянина есть возможность совершать дела внешней добродетели, а у монаха такой возможности нет, первый не может даже надеяться на то, чтобы на равных состязаться с монахом в молитве и созерцании.

    Но, как бы то ни было, в две из этих историй вложено больше, чем в остальные. В рассказах о Феодосии и зеленщике подразумевается, что христианин, живущий в миру, в силу своей вовлеченности в мирскую суету, может обрести особый вид святости – отрешенность, смирение и простоту сердца – недоступный для пустынника.

    И хотя эта мысль не получает дальнейшего развития, все же в зачаточном состоянии она присутствует – теория служения мирянина. Император Феодосий, сидящий в своей ложе на ипподроме, слышащий приветственные возгласы толпы, но не поднимающий глаз от манускрипта; зеленщик, сидящий по вечерам в своей лавке, слыша пьяные песни; оба они думают только о своем спасении, эти два человека – самые замечательные герои в Apophthegmata Patrum. Их непросто забыть.

    Kallistos Ware. The Monk and the Married Christian: Some Comparisons in Early Monastic Sources, published in ‘Eastern Churches Review’, Volume VI, Number I, Spring 1974

    Перевод – Александр Евгеньевич Шперл.

    [1] Ascetic Homily (MPG LXXXV, col. 1857, 1858).

    [2] F. Nau (ed.), ‘Histoires des solitaires égyptiens’, §250, in Revue de l’Orient chrétien XIV (1909), p. 365

    [3] Athanasius, Vita Antonii 2 (MPG XXVI, col. 841c)

    [4] Apophthegmata, alphabetical collection, Arsenius 1 (MPG LXV, col. 88b). (Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов — прим.пер.)

    [5] Vita Prima 37 (ed. Halkin, p.23, lines 15-16)

    [6] Coll. XXI, 1-10. (Преподобный Иоанн Кассиан Римлянин, Двадцать первое собеседование аввы Феоны (первое). О льготах в пятидесятницу, Собеседование 4, Глава 10 — прим. пер.)

    [7] Феона, «поспешно оставив все мирское имущество, ушел в монастырь. Здесь за короткое время он просиял таким блеском святости и смирения, что после переселения блаженной памяти Иоанна из этого мира к Господу, также после отшествия святого мужа Илии, который был не меньше своего предшественника, Феона третий, избранный суждением всех, вступил в распоряжение экономией.» — Преподобный Иоанн Кассиан Римлянин, Двадцать первое собеседование аввы Феоны (первое). О льготах в пятидесятницу, глава 9.

    [8] Евстафий Севастийский, например, был осужден Гангрским Поместным собором (341 г.) за то, что придерживался подобного мнения, но, возможно, это обвинение несправедливо. См. постановления 1, 4, 9, 10 и 14 этого собора (Hefele-Leclercq, Histoire des Conciles, I, 2 [Paris 1907], pp. 1032-8). Ср. с J. Gribomont, ‘Le monachisme au IVe s. en Asle Mineure: de Gangres au Messalianisme’, in Studia Patristica II (Texte und Untersuchungen LXIX: Berlin 1957), pp. 400-15.

    [9] Orat. XL, 18 (MPG XXXVI, col. 381b). (Слово 40. На святое крещение — прим.пер.)

    [10] Mystic Treatises by Isaac of Niniveh, tr. by A.J. Wensinck (Amsterdam 1923), p.102; Theodore the Studite, Ep. II 43 (MPG XCIX, col. 1245ab)

    [11] Hom. in Ezech. II, v, 19 (MPL LXXVI, col. 996a)

    [12] MPG XCI, col. 391-408

    [13] Encomium S. Gregorii Thessalonicensis (MPG CLI, col. 573b-574b); De passionibus et virtutibus (MPG CL, col. 1056a)

    [14] Эти рассказы относятся к более общей категории Streitnovellen или «рассказы о соперничестве». В этих рассказах человек, соперничающий с монахом, мог быть другим аскетом или даже мирянином; в этой статье рассматривается только второй случай.

    Чтобы ознакомиться с первым видом историй, в котором монах соперничает с монахиней или другим монахом, см. Jerome, Vita Pauli 7 (MPL XXIII, col. 22a: St Paul the First Hermit and St Antony); Paladius, Historia Lausiaca 17 (ed. Butler, 52, 1-53, 13: Macarius of Alexandria and the monks of Tabennesis); HL 34 (98, 16-99, 19: Piteroum and the fool in Christ); HL 37 (113, 16-116, 2: Sarapion and the virgin at Rome); Historia Monachorum in Aegypto 11 (ed. Festugière, 89, 1-92, 37: Sourous and Anouph); Apoph., alphabetical collection. Ammoun of Nitria I (MPG LXV, col. 128b); а также историю двенадцати отцов, отредактированную J.-C. Guy, ‘La Collation des douze anachorètes’, in Analecta Bollandiana LXXVI (1958), pp. 419-27 (cf. Vitae Patrum VII: MPL LXXIII, col. 1062d-1064c).

    Чтобы ознакомиться с современными обсуждениями этой проблемы в «рассказах о соперничестве», где приводятся параллельные места из Дельфийских легенд, см. книги R. Reitzenstein, Hellenistische Wundererzählungen (Leipzig 1906), pp. 75-76, и Historia Monachorum und Historia Lausiaca (Göttingen 1916), pp. 34-49, 67-69, 90-93; а также следующие труды A.-J. Festugière: ‘Le problème littéraire de l’Historia Monachorum’, Hermes LXXXIII (1955), pp. 272-7; ‘Lieux communs littéraires et thèmes de folklore dans l’hagiographie primitive’, Wiener Studien LXXIII (1960), pp. 142-5: и Les moines d’orients, IV/1. Enquête sur les moines d’Egypte (Historia Monachorum in Aegypto) (Paris 1964), pp. 78, 90-91.

    [15] Apoph., alphabetical collection, Silvanus 2 (MPG LXV, col. 408c), «Изречения египетских отцов» — прим.пер.

    [16] Примеры см. в Symeon the New Theologian, Catechesis V (ed. Krivocheine, Sources chrétiennes 96, pp. 434-8)

    [17] Текст был отредактирован Ф. Нау в Patrologia Orientalis VIII (1912), pp. 171-4. Действие разворачивается на 39 году правления Феодосия II (447 AD).

    [18] Hom. XI, 8 (MPG XXXIV, col. 581a). Сравните с Kallistos T. Ware, ‘Pray Without Ceasing': The Ideal of Continual Prayer in Eastern Monasticism’, ECR II (1969), pp. 253-61, «Добротолюбие. Том 1» — прим.пер.

    [19] Apoph., alphabetical collection, Eucharistus (MPG LXV, col. 168d-169b); cf. The Paradise or Garden of the Holy Fathers, ed. E.A. Wallis Budge (London 1907), vol. II, p. 149

    [20] Другие примеры девства в браке см. в Palladius, HL 8 (27, 4-21: Ammoun of Nitria), и в Cassian, Coll. XIV, 7. Одна из самых удивительных подобных историй описана в Vertus de Saint Macaire (ed. E. Amelineau, Histoire des Monasteres de la Basse-Egypte [Annales du Musee Guimet, vol. XXV: Paris 1894], pp. 178-80). Женатый мужчина, у которого семь детей, говорит Макарию: “До сего дня я не делю с женой ложа, и она не познала меня, и я понятия не имею, чьи это дети, от кого она их рожала, и по милости Божией я ни разу не сказал ей худого слова».

    [21] Hist. Mon. 14 (ed. Festugière, 102, 1-109, 121). )Жизнь пустынных отцов. Творения пресвитера Руфина» — Прим. пер.)

    [22] Сравните яркий рассказ о святом Феодуле Стилите и Корнелии: H. Delehaye, Les saint stylites (Bruxelles/Paris 1923), pp. CXVIII-CXIX; Festugière, Les moines d’orient, IV/1, p.90, n.1.

    [23] Hist. Mon. 16 (MPL XXI, 439b) ), «Жизнь пустынных отцов. Творения пресвитера Руфина» — Прим. пер.

    [24] Существует несколько версий:

    (i) на латыни: Vitae Patrum III, 97 и VI, III, 17 (MPL LXXIII, col, 778c, 1013d-1014b)
    (ii) на коптском: Apophtegmes sur Saint Macaire (ed. Amélineau, Histoire des Monastères de la Basse-Edypte, pp. 228-30)
    (iii) на сирийском: Wallis Budge, The Paradise or garden of the Holy Fathers, vol. II, pp. 150-1.
    (iv) греческий текст, насколько мне известно, еще не был опубликован; он встречается в MS. Coislin, 126, не включенном в окончательную редакцию труда Нау, а также упоминается в §489 у J.-C. Guy, Recherches sur la tradition grecque des Apophthegmata Partum (Bruxelles 1962), p. 67

    [25] Vitae Patrum VI, III, 17 (MPL LXXIII, col. 1013d-1014b)

    [26] В их ответе в коптской версии сквозит несколько негативное отношение к христианскому браку: «Как желаешь спасти то, что осквернено?» (Amélineau, loc. cit.)

    [27] MPL LXXIII, 1014b

    [28] Theological and Practical Chapters, III, 65 (ed. Darrouzès, Sources chrétiennes 51, p.100)

    [29] Пер. C.F. Kelley (London 1954), p.107

    [30] Как верно указал Père Bruno de Jésus-Marie, ‘Liminaire’, в Mystique et continence (Etudes carméliraines, 31e année: Bruges 1952), p.12.

    [31] MPL LXXIII, col. 778c. Эта мысль выражена другими словами в сирийской версии, отредактированной Wallis Budge: «Воистину девство само по себе ничто, равно как и монашеская жизнь, супружество, жизнь в миру; потому что Бог ищет человеку лучшее для его спасения и каждому посылает Духа Святого» (The Paradise or Garden of the Holy Fathers, vol. II, p.151).

    [32] Как и в случае с историей о Макарии и двух женщинах, этот рассказ существует в нескольких вариантах:
    (i) на латыни: Vitae Patrum III, 130 и VII, XV, 2 (MPL LXXIII, col. 785cd и 1038bc)

    (ii) на сирийском: Wallis Budge, The Paradise or Garden of the Holy Fathers, vol. II, pp. 149-50: здесь мирянин — портной, и кроме того, есть слова «милостыня и добрые дела», которых нет в латинской версии.

    (iii) на греческом: (a) Apoph., alphabetical collection, Antony 24 (MPG IXV, 84b). Здесь мирянин — лекарь; Антоний слышит, что этот врач “равен ему», но история не имеет дальнейшего развития, и Антоний не идет к нему за разъяснениями. (b) Nau, ‘Histoires des solitaires égyptiens’, §67, in Revue de l’Orient chrétien XII (1907), pp.394-5. Здесь имя монаха не указано, а мирянин — зеленщик; история, в отличие от латинской версии, имеет продолжение.

    [33] Nau, §67

    [34] Pratum Spirituale 194 (MPG LXXXVII, col. 3307c-3077a)


    Источник: www.pravmir.ru

    • 04 Мар 2015 16:25
    • от monves