Перейти к содержимому

Результаты поиска

Найдено 14 результатов с тегом уединение

По типу контента

По секции

Сортировать                 Порядок  
  1. Преподобный Савватий и пятисотлетняя традиция с...

    Отшельничество — уединенная жизнь аскета вдали от людей — принадлежит к числу труднейших монашеских подвигов. Именно с него где-то на рубеже III–IV вв. и началось христианское монашество. Молитвенные труды отцов-пустынников положили начало многим великим обителям. Среди них были и самые знаменитые монастыри Древней Руси — Киево-Печерский и Троице-Сергиев. В этом же ряду находился и Соловецкий монастырь, возникновению которого предшествовало лесное отшельничество на Соловках святого старца Савватия († 1435) и его молодого ученика Германа († 1484).

    Преподобный Савватий, подвизавшийся в Кирилло-Белозерском монастыре, а затем на Валааме, увенчал соловецким пустынничеством свой монашеский и вообще земной путь. Житие сообщает, что когда он впервые пришел на берега Белого моря и стал расспрашивать о Соловках, его голову уже украшали «седины многолетные», а поморы, видевшие его старость, всерьез опасались, что на необитаемом и холодном острове он попросту погибнет, «яко ничтоже могыи тружатися». Однако Савватий осуществил свое намерение и прожил на Соловках, «плоть духови повинуя», около шести лет. Причем последний год или даже больше — в полном одиночестве (Герман отправился «некыя ради потребы» на материк, но из-за непогоды, а потом долгой болезни не смог уже застать учителя в живых) [1].

    Что заставило старого монаха совершить то, на что не решался до него ни один русский инок, — поселиться на далеком морском острове? Житие объясняет его уход с Валаама тем смущением, которое он испытывал из-за почтительного отношения к себе со стороны игумена и братии. Следуя известной евангельской максиме, Савватий боялся, что, приняв похвалу от людей, он лишится воздаяния у Всевышнего (см.: Мф. 6: 1–2). «Лучше ми есть отлучитися от пребываниа места сего, — передавал мысли преподобного автор его жизнеописания, — нежели честь приимати и похвалы, и покой [здесь: заботу. — А.Л.] подобных мне человек, и всуе труд мой будет» [2].

    Однако если бы дело было только в этом, у старика не было нужды идти так далеко, за многие сотни верст. В окрестностях Ладожского озера, окружающего Валаам, и сейчас немало глухих мест, подходящих для молитвенного уединения. Наверное, мы не ошибемся, если предположим, что к Белому морю Савватия повели и какие-то иные соображения. Быть может, приполярный остров, где по полгода царствует зима, виделся ему самым подходящим местом для суровой аскезы. Тем более что острова [3] и горы, как бы изъятые своей географией из земного мира, издревле были излюбленными местами отшельников. Впрочем, дело могло быть не только в этом. Стремление средневековых подвижников удалиться в лесные дебри и на дальние острова, в места необжитые, еще не освященные христианской молитвой, было связано с представлением, что в таких местах господствуют силы зла, с которыми и призван бороться монах 4. Соловки для такой духовной брани должны были казаться идеальным местом. Они были покрыты языческими капищами прежних времен (а язычников в Древней Руси считали бесопоклонниками [5]) и время от времени посещались карелами, которые еще не до конца расстались со своим древним многобожием [6]. К тому же Соловецкие острова лежали в водах того самого моря, которое, по древним русскими поверьям, непосредственно граничило с царством зла: с обиталищем апокалипсических народов, какие примутся разорять мир накануне конца света, или даже с самим адом. На соседство таких ужасных народов с приполярной югрой указывала еще в начале XII в. «Повесть временных лет» [7]. Спустя два столетия новгородский архиепископ Василий Калика (1331–1352 гг.) писал, что многие из его духовных детей-новгородцев, побывавших на «Дышучемь мори» (как на Руси называли акваторию Ледовитого океана), свидетельствовали об увиденных и услышанных ими приметах близкого ада. Среди таковых они упоминали «червя неусыпающего, и скрежеть зубный, и реку молненую Моргъ», а также воду, которая трижды в день уходит в преисподнюю «и пакы исходить» [8].

    Преодолев телесные лишения и демонские «страшилища» (нападения, угрозы), поджидавшие отшельника на неприветливом острове, Саввавтий только перед самой кончиной вернулся на материк, чтобы причаститься Святых Тайн [9].

    Спустя какое-то время Герман продолжил молитвенные труды на Соловках с новым сопостником — монахом Зосимой († 1477). Постепенно вокруг двух преподобных собрались ученики и возник монастырь. Однако и после этого заложенная св. Савватием традиция соловецкого отшельничества не исчезла. Протянувшись через всю пятисотлетнюю дореволюционную историю обители, она дожила до советских лагерных времен, когда последних соловецких отшельников случайно находили в дебрях леса заключенные и охрана.

    Насколько позволяют судить разрозненные свидетельства источников, ближайшие последователи прп. Савватия, удаляясь в лес, сохраняли тесные связи с монастырем. Самый первый ученик прп. Зосимы монах Макарий после смерти учителя жил в лесной пустыни, но иногда посещал обитель, укрепляя собратьев своими наставлениями [10]. Другой ученик прп. Зосимы старец Герасим отшельничал в четырех верстах от обители, приходя в монастырь на праздничные службы [11]. Соловецкий постриженик Иоанн, заслуживший в среде братии славу великого подвижника, сочетал «пустынное… и отходное жительство» с работой на монастырь «въ рыбнои ловитве»[12]. Примерно в одно время с Иоанном в своей пустыни подвизался монах Филимон, уединенную келью которого посещали другие братья [13]. Все эти отшельники упомянуты в «чюдесах» Жития преподобных Зосимы и Савватия, записанных не позднее 1526 г.[14] Некоторые пустыни продолжали существовать и после кончины их основателей. Именно так произошло с лесной кельей старца Герасима. Один из ее насельников Леонид (Леванид), упомянутый под 1538 г. уже как старик, упражнялся там в аскетических подвигах (включавших и «умную молитву») и одновременно занимался ловлей озерной рыбы, «тружашеся на монастырь». Скончался Леонид около 1539 г.[15] Еще одним отмеченным в источниках отшельником этого времени был свт. Филипп (Колычев) — будущий соловецкий игумен, а затем и митрополит всея Руси. В конце 30-х — начале 40-х гг. XVI в. он, отпрыск знатного и богатого боярского рода, провел в лесном затворе «крайним жестоким житием» несколько лет[16]. Согласно монастырскому преданию удалялся Филипп в свою отшельническую келью и после того, как возглавил обитель[17] (что не было такой уж редкостью для русских игуменов).

    Вторая половина XVI в. принесла на Соловецкие острова много перемен. Расширившееся монастырское хозяйство — как островное, так и материковое — обременяло братию все новыми послушаниями. Еще сильнее на уклад монастырской жизни повлияло появление на Соловках военной крепости и гарнизона, а также та активная деятельность, которую пришлось осуществлять монастырю для защиты края от притязаний Швеции (создание фортификационных сооружений на архипелаге и на материке, обеспечение служилых людей всем необходимым, поддержание дипломатических контактов с неприятелем и т.д.). С наибольшей силой данный «фактор войны», нарушавший молитвенный покой соловецкой братии, проявил себя с конца 1570-х по начало 1620-х гг., когда военно-политическая ситуация в крае была особенно сложной. И именно к этому периоду относятся первые свидетельства о существовании на Соловках тайных отшельников — скрывавших свой подвиг не только от мира, но и от самой островной братии.

    Первым из них следует назвать пустынника Андрея, случайно обнаруженного в 1606 г. (или несколько ранее) в лесной чаще Большого Соловецкого острова монахом Василием Кенозерцем. Андрей был наг, его тело было «черно, аки земля, и сухо, аки мертвеца». Андрей рассказал Василию, что пришел в монастырь трудником еще при игумене Варлааме (1569 – ок. 1581 гг.) [18], работал в солеварне на берегу Сосновой губы и оттуда, «размыслихъ житие сие краткое и суетное», ушел отшельничать в лес. Подобно прп. Савватию, удалившемуся с Валаама без благословения, Андрей сделал это тайно, но суровостью своей телесной аскезы он намного превзошел первого соловецкого пустынника. Если Савватий и Герман построили себе «хижицы» и питались, разводя огород («землю копающе мотыками»)[19], то Андрей жил в земляной пещере, будто заранее погребая себя, и ел только моченую траву. Всего на момент встречи с Василием он провел в лесу 31 год, причем особенно тяжелыми ему показались первые три. Тогда от мук голода и бесовских наваждений он не раз хотел покинуть лес и «ити в миръ или в монастырь», но всякий раз обстоятельства не позволяли ему этого сделать, в чем он распознавал действие Божьего промысла. По прошествии трех лет телесные и духовные страдания отступили и, по словам Андрея, в его жизни «возсия… весна красная». Василий Кенозерец, вернувшись в монастырь, рассказал об удивительной встрече своему духовнику иеромонаху Иосифу, который и сам мечтал о пустынной жизни. Вдвоем они попытались отыскать лесную пещеру Андрея, но, проходив целую неделю, сделать этого не смогли [20].

    Другой духовный сын Иосифа, монах Дамиан († 1633), услышав о пустыннике Андрее, тоже захотел «вътайне работати Богу». Никому не сказав, он удалился в чащу соловецкого леса и принялся искать там пустынников, но через сорок дней блужданий едва не погиб от голода. Случайно спасенный иноками, собиравшими в лесу ягоды, он на какое-то время вернулся к братии, но затем вновь ушел в лес. На этот раз он повстречал двух отшельников и поселился рядом с ними, поскольку «возлюби зело уставъ жития ихъ». Впрочем, Дамиан жаждал духовного общения и с другими насельниками соловецких дебрей. Он принялся разыскивать их, и оказалось, что таковых на острове множество. Жизнеописание Дамиана называет имена некоторых из этих пустынников, сошедшихся на Соловки со всей России: Ефрем Черный, Алексий Калужанин, Иосиф и Тихон Москвитяне, Феодул Рязанец, Порфирий, Трифон, другой Иосиф, Севастиан, миряне Тимофей из Алексина и Никифор из Новгорода († 1617). Последний был сыном священника; поступив в число соловецких послушников, он внезапно для окружающих ушел в лес, где через двенадцать лет уединенной жизни принял монашеский постриг «от некоего пустынника иеромонаха Мисаила»[21]. Нет сомнения, что в начале XVII в. тайное отшельничество на Соловках приобрело массовый характер, причем отшельники общались друг с другом и, как видим, даже совершали постриги своих собратьев-мирян.

    Причиной этой массовости была, возможно, не только ставшая более беспокойной монастырская жизнь, но и эсхатологические настроения, охватившие известную часть русского общества в годы Смуты (1605–1613 гг.)[22]. Как это нередко бывало в истории, ощущение близящегося конца света приводило к подъему деятельной религиозности, в том числе и в форме стремления к крайним формам аскезы. Во всяком случае, один из собеседников Дамиана — Тимофей — сам признавался, что убежал из родительского дома, страшась «нестроения великого», вызванного тем, что царский престол оказался в руках самозванца Гришки Отрепьева. Царский престол в те времена считался священным, и захват его «угодником сатаны» и «предтечей антихриста» (как книжники именовали Отрепьева)[23] должен был неизбежно прочитываться в качестве признака наступающего светопреставления. «Тогда, — рассказывал отшельник Дамиану, — видевъ азъ таковое нестроение и мятежъ, абие оставлши родителей моихъ и все, еже имехъ, имение, никомуже ведущу, изыдохъ из дому». В поисках молитвенного убежища Тимофей добрался до Белого моря, переплыл его на малом карбасе и сразу же скрылся под покровом соловецкого леса[ 24].

    Судя по всему, в то время, когда Дамиан обнаружил в соловецких лесах целое «отшельническое царство», сам он еще не был готов к одинокой молитвенной жизни. Однако вспыхнувшая в нем любовь к пустынничеству не позволяла ему и покинуть соловецкие дебри. Свою кипучую энергию он направил на то, чтобы служить лесным праведникам, получая взамен их молитвы и мудрые «собеседования». Он погребал умерших отшельников, старался утешить унывающих, нуждающимся приносил из монастыря «потребная». Восторженные рассказы Дамиана об «ангелоподобном житии» в лесу увлекали некоторых насельников обители, и они тоже устремлялись «в пустыя места»[25]. Впрочем, далеко не вся братия одобряла деятельность Дамиана, и когда вместе с ним в лес ушел больничный келарь Кириак (видимо, владевший искусством врачевания [26]), в монастыре произошло возмущение. Братия и ранее того обвиняла Дамиана в том, что он «монастырь розоряет и пустыни строит, и монастырьскими потребами [их. — А.Л.] наполняеть, и братию из монастыря уводит в пустая места, и в пустынях пребывают, а не в манастыре трудятся». Теперь же недовольные направились к игумену Иринарху (1614–1626; † 1628) и «со слезами моляху» вернуть Кириака. В результате, в лес был послан целый отряд, состоявший из монахов, трудников и стрельцов. Обнаруженные отшельники были выведены из леса, а их кельи подверглись разрушению. Среди возвращенных был и Дамиан. «Натвердо оковавше», его посадили под замок, из под которого ему удалось сбежать лишь через полгода [27]. Спустя некоторое время преподобный перебрался на материк, поселился отшельником близ глухой лесной реки Илексы, где со временем вокруг него возник Юрьегорский монастырь.

    Почему святой игумен Иринарх, прославившийся подвижнической жизнью и имевший собственную пустынную келью в глубине леса [28], согласился на столь решительные меры против лесных жителей? Конечно, как глава монашеской общины, возглавивший ее в трудные времена войны со Швецией и еще продолжавшихся беспорядков внутри страны, он вслед за братией [29] не мог не понимать, что отток монахов в лес наносит ущерб хозяйству островной киновии. Но дело, видимо, было не только, а быть может, и не столько в этом. Отшельничество понималось отцами монашества как подвиг, доступный и полезный лишь избранным, а для остальных — опасный и порой гибельный. К примеру, прп. Иоанн Лествичник († 649), сам сорок лет проживший затворником в горах Синая, настойчиво предостерегал собратьев, еще не готовых к духовной брани, не только от удаления в пустыню, но даже от увлечения рассказами и мыслями «о безмолвствующих отцах и отшельниках». Святой подчеркивал, что «уединенная жизнь требует ангельской крепости». Монаха же, не имеющего такой крепости, но удаляющегося в пустыню, он сравнивал с неопытным воином, который отделяется от своего полка и выходит на единоборство, и еще с мужем, который думает переплыть море на доске[30]. Конечно, игумену Иринарху было хорошо известно и это святоотеческое отношение к отшельничеству, и сами эти слова автора «Лествицы» (которая имелась в библиотеке Соловецкого монастыря во множестве экземпляров [31]). В таком свете «отшельническое воодушевление», охватившее часть братии, должно было представляться ему небезопасным для духовной жизни как насельников обители, так и самих пустынников.

    На то, что игумен Иринарх не был противником отшельнического подвижничества как такового, указывает не только его собственные пустынные опыты, но и отношение к ревнителям уединенной молитвы, обитавшим на втором по величине острове архипелага — Анзере. Он способствовал созданию там скита, в котором отшельники жили в отдалении друг от друга, но, в отличие от тайных обитателей соловецких лесов, находились под духовным руководством опытного старца и регулярно собирались для совершения таинств в новопостроенном храме (деньги на который, пожертвованные матерью царя Михаила Феодоровича, на Соловки привез сам Иринарх [32]). Когда скитяне обратились к Иринарху с просьбой прислать богослужебный устав, он не только выполнил эту просьбу, но и отправил на Анзер уставщиком старца Дионисия Крюка — знатока богослужебной традиции Святой горы Афон. Основателем скита явился прп. Елеазар († 1656), проживший прежде того на Анзере четыре года в полном одиночестве [33]. С этим человеком Иринарха связывала духовная дружба, он посещал Анзерский скит и именно Елеазару поведал о своей близящейся кончине [34]. Не исключено, что доброе отношение Иринарха к анзеркому «скитскому отшельничеству» как новому для Соловков пути аскетической жизни было связано и с бурными событиями вокруг тайных отшельников Большого Соловецкого острова [35]. Впрочем, когда желающих переселиться из монастыря в Анзерский скит стало слишком много, игумен начал запрещать им покидать монастырь [36].

    Ни водворение части лесных отшельников в монастырь, ни организация скита для ревнителей «высокого жития» на Анзере, не привели к искоренению на Соловках тайного отшельничества. И далее «в пустыняхъ непроходимыхъ мнози жиша пустыницы», порой скрывавшие от мира не только места своих подвигов, но и сами имена [37]. Известия о некоторых из них все же просачивались в монастырь и передавались из уст в уста. Так, от монаха Илариона, который жил в пустыни некоего почившего отшельника Александра, стало известно о нескольких лесных обитателях Большого Соловецкого острова, подвизавшихся в 30-е гг. XVII в. Один из них, монах Адриан, жил в середине острова рядом с кельей прп. Иринарха, где и был погребен. Другой — мирянин Савва († 1636), бывший монастырский трудник, провел в «непроходимых местах» одиннадцать лет и был похоронен другими пустынниками рядом с пустынью прп. Дамиана. Там же обрел вечный покой и монах Нестор, спасавшийся невдалеке от кельи этого Саввы [38].

    Жизнеописание прп. Иова (Иисуса) Анзерского († 1720) свидетельствует, что, несмотря на потрясения периода «соловецкого сидения» (1668–1676 гг.)[39], пустынножительство было распространено на этом острове и в начале XVIII в. Иов еще в свою бытность строителем (настоятелем) Анзерского скита благословлял собратьев, мечтавших о безмолвии, удаляться в лесные кельи, но при этом часто посещал и поучал их. Несмотря на преклонный возраст, он и сам нередко уходил в пустынные места для молитвы. Однажды таким местом стала гора, где в то время жил почитаемый Иовом иеродиакон Паисий. Вскоре Иов основал на этой горе второй анзерский скит, получивший название Голгофо-Распятского. После смерти Иова скит на время прекратил свое существование, но пустынники и тогда продолжали жить в этом месте [40].

    Крутой поворот в государственной политике по отношению к Церкви и, в частности, к монастырям произошел при Петре I. В числе других утеснений отныне запрещалось отшельничество и «скитки пустынные» (1722 г.)[41]. Но и это радикальное узаконение не смогло поставить точку в истории соловецкого лесного отшельничества. Монастырское священноначалие было вынуждено предпринимать некоторые шаги для искоренения этого запрещенного явления (впрочем, как кажется, не всегда достаточно решительные), но при этом подвиги отшельников вызывали в монастыре явную симпатию, свидетельством чего была их письменная фиксация с последующим включением в «Соловецкий патерик».

    Из соловецких отшельников послепетровских времен наиболее показательна судьба монаха Феофана († 1819), постриженика Киево-Печерской Лавры и ученика прп. Паисия Величковского († 1794). С именем Паисия, долгое время прожившего на Афоне и затем возглавившего две большие монашеские общины в Молдавии, связывают начало духовного обновления русского монашества после всех испытаний и утрат XVIII в.[42] На Соловки Феофан пришел по благословению выдававшей себя за мужчину знаменитой киевской старицы Досифеи († 1776) — той самой, которая направила на путь иночества прп. Серафима Саровского († 1833). Феофан пытался пустынничать еще под Киевом, но власти это его намерение пресекали. На Соловках он какое-то время прожил в монастыре, но потом вновь скрылся от людей и поселился в землянке близ Ягодного озера в десяти верстах от обители. В лесу Феофан повстречал еще двух тайных отшельников, проживших там уже семь лет. Однако вскоре место его уединения открылось, и он был возвращен в монастырь, как того требовали правила. Через несколько лет, в 1793 г., Феофан решился на новый побег: на сей раз на материк. Претерпев много мытарств и едва избежав нового водворения в монастырь, он выкопал себе пещеру в дальних окрестностях Кеми, где и прожил почти четверть века. Ежедневное молитвенное правило пустынника, помимо самих молитв, включало по 2400 земных поклонов. В первые годы он питался мхом, ягодами и кореньями, а потом стал сеять зерно. Местные жители тайно посещали пустынника, просили у него советов и молитв. Были среди его почитателей даже старообрядцы. За два года до смерти, в возрасте 73 лет, Феофан был обнаружен монастырскими властями и перевезен на Соловки, после чего удалился в Голгофо-Распятский скит, где ему построили отдельную келью. Там старец прославился своей прозорливостью, и за духовными наставлениями к нему опять стали приходить посетители. Среди них теперь были и соловецкие монахи, которых он поучал, а иногда и обличал [43].

    Современником и товарищем Феофана был другой отшельник — Климент. Получив тайное благословение от своего духовного отца, он ушел в глубь Большого Соловецкого острова, ископал себе пещеру, но был найден и возвращен на место. Во второй раз, опять получив дозволение духовника, Климент решился бежать с острова, для чего из трех бревен соорудил утлый плот. Море вынесло его к Анзеру, где он и поселился в укромном месте, питаясь корнем некоего растения. Произошло это где-то во второй половине 1780-х гг. В анзерском лесу Климент общался с тремя другими пустынниками, которых после кончины похоронил своими руками. На момент случайной встречи с одним из соловецких монахов, которому он и рассказал свою историю, Климент провел в своей землянке уже шесть лет [44]. Жили отшельники и на третьем по величине острове архипелага — Большой Муксалме. Их имена (Антоний и Феодосий) сохранило жизнеописание Феофана, из которого следует, что скончались они раньше его, т.е. до 1819 г.[45]

    «Соловецкий патерик» повествует о нескольких соловецких отшельниках второй четверти — середины XIX в., которые уже не скрывали своего уединения от монастырской братии. Возможно, в этом проявилось изменение официальной позиции монастыря по отношению к лесным затворникам.

    В 1823 г. в Соловецкий монастырь пришел старый монах Герасим († 1848), которому было тогда уже 83 года. Свой монашеской путь он начал еще в молодости, отшельничая в брянских лесах под началом опытного старца, пришедшего с Афона. Позже он поселился в пустынной келье около Никандровой обители в Псковском уезде, которую покидал только для паломничества к святым местам и знакомства с жизнью других монастырей. Соловецкая братия охотно согласилась принять Герасима в свою среду. Однако вместо того, чтобы занять одну из монастырских келий, старик, получив благословение архимандрита Макария (1819–1825), который и сам за год до того устроил себе небольшую лесную пустынь для уединенных молитв [46], тут же удалился в лес. Там первые пять лет он прожил в землянке (в 10 верстах от монастыря) и потом еще два года в малой избушке. Из монастыря Герасиму приносили сухари (которыми он только и питался), а некоторые братья приходили к нему в лес для духовных бесед. В девяносто лет Герасим вышел из своего затвора из-за случившегося в избушке пожара и поселился в Филипповской пустыни. И лишь в возрасте 105 лет он, наконец, перебрался в стены обители, где и почил спустя еще три года [47].

    Другим отшельником этого времени был соловецкий монах Никодим († 1854). Примечательной была история его удаления в лес. Бежал он туда тайно, в первый день Великого поста. Место его убежища сразу же стало известно архимандриту Димитрию (1843–1852). В течение первой (весьма строгой) недели поста архимандрит не решился тревожить пустынника, но потом вернул его в монастырь, назначил епитимью за самовольство, после исполнения которой… отпустил обратно в лес. В небольшой келье, устроенной в четырех верстах от монастыря, подвижник провел много лет в строгом посте и аскетических подвигах, общаясь с неназванным по имени соседом-отшельником. Из монастыря Никодиму приносили хлеб, а перед кончиной братия забрала его к себе [48]. С разрешения соловецкого священноначалия пребывал в молитвенном уединении и еще один соловецкий монах этого времени — Филипп (в схиме — Феодор). В начале местом такого уединения ему был определен Большой Заяцкий остров, затем — остров Анзер, где он поселился в пустыни прп. Елеазара и лишь перед смертью перешел оттуда в Анзерский скит [49].

    Видимо, не исчезло в XIX в. и тайное отшельничество. Во всяком случае так позволяет думать одна находка, сделанная в середине 1920-х гг. сотрудниками лагерного Соловецкого общества краеведения (СОКа). Около о. Перт они обнаружили тесную пещеру отшельника с нетронутыми иконами, а в ней — «кости от скелета». Другими словами, отшельник умер, никому из людей не ведомый, и похоронен не был [50] (именно на такой случай, а также «для всегдашней памяти о смерти» некоторые отшельники держали у себя в кельях гробы [51]).

    Вообще же сотрудники СОКа отмечали, что по Большому Соловецкому острову «раскидано много землянок» [52]. Местом их скопления, к примеру, назывались окрестности Амбарного озера и расположенный на нем островок [53]. Некоторые отшельнические землянки соковцами были описаны. Одна из них, находившаяся невдалеке от Печерской часовни (что стояла у дороги из монастыря в Савватиево), располагалась около озера и со стороны была почти незаметна. Внутреннее ее пространство делилось на два помещения по 3 кв. м каждое (1,5 саж. x 1,5 арш.), стены были обложены досками, имелись остатки печи-каменки [54]. Еще одна землянка находилась у оз. Верхний Перт и принадлежала, по рассказам, отшельнику, ушедшему из монастыря уже во время Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Вход в землянку был скрыт за двумя елями. Жилое помещение, также обложенное досками, имело площадь чуть больше 2 кв. м (3 x 1,5 арш.), к нему примыкал тесный коридорчик. Внутри имелась печь. Оконце было устроено в потолке и представляло собой «стекляную раму, поднимавшуюся на блоке» [55]. Более основательная келья-полуземлянка была зафиксирована между озерами 2-е Зеленое и Большое Хлебное. Над углублением площадью около 7 кв. м (3,6 x 2 м) находился бревенчатый сруб; косяком двери служил ствол растущего дерева. По преданию, хозяином кельи был монах Антоний, обитавший в ней до 1918 г. на протяжении сорока двух лет [56]. Рассказы о том, что в последние предреволюционные десятилетия по соловецким лесам продолжали жить «неведомые старцы», слышал и епископ Мануил (Лемешевский), отбывавший в 1924–1928 гг. свой срок заключения на Соловках [57].

    Последние соловецкие отшельники пережили в своих тайных убежищах сам монастырь (закрытый в 1920 г.). Среди соловецких заключенных передавалась то ли легенда, то ли быль о том, как однажды начальник Соловецкого лагеря особого назначения Ногтев наткнулся в лесу на землянку монаха и предложил «распросвятому отцу опиуму» выпить с ним водки, поскольку «теперь свобода» и «Бога отменили декретом». Отшельник молча поклонился комиссару и указал на свой отверстый гроб. Ногтев переменился в лице, ускакал прочь и потом месяц «без перестану» пил горькую. Рассказавший эту историю писатель Борис Ширяев, который сидел на Соловках в двадцатые годы, и сам встречал живого отшельника. Как-то раз, заплутав в лесу ночью, он увидел огонек в маленьком окне землянки. «Я заглянул в него. Прямо передо мной горела лампада, и бледные отблески света падали на темный лик древней иконы. Ниже был виден ничем не покрытый аналой, а на нем раскрытая книга… Это было всё, и лишь присмотревшись, я смог различить склонившуюся над аналоем фигуру стоящего на коленях монаха…». Писатель не решился побеспокоить праведника и до рассвета тихо простоял у окна [58].

    Лесным отшельником закончил свою жизнь и последний настоятель Соловецкого монастыря — архимандрит Вениамин († 1928). После закрытия обители он был арестован. Освободившись из тюрьмы, какое-то время прожил в Архангельске, а затем поселился со своим келейником Никифором в 60 км от города на берегу глухого Волкозера в маленькой избушке. Там подвижников нашли местные парни и зверски убили их, надеясь найти будто бы спрятанное пустынниками монастырское золото [59].

    Соловецкое лесное отшельничество, существовавшее на протяжение многих столетий, — одна из самых ярких и поразительных страниц истории приполярной обители. Вопреки распространенному мнению, былую славу монастыря — славу одного из главных духовных центров страны — составили вовсе не его хозяйственные успехи или участие в делах государства, а молитвенные труды множества соловецких аскетов, часть которых спасалась в лесных дебрях, а другая — в оградах скитов или в стенах самой обители. Без сомнения, тема соловецкого подвижничества, уже намеченная в историографии60, заслуживает дальнейшего внимания и самого пристального изучения.


    1 Дмитриева Р.П. Житие Зосимы и Савватия Соловецких в редакции Спиридона-Саввы // Книжные центры Древней Руси: Разные аспекты исследования. СПб., 1991. С. 228–231.

    2 Там же. С. 227.

    3 О семантике острова в культуре Русского Севера см.: Теребихин Н.М. Сакральная география Русского Севера: (Религиозно-мифологическое пространство севернорусской культуры). Архангельск, 1993. С. 29–36.

    4 Показательное рассуждение по этому поводу, вложенное в уста злых духов, читается в «Повестях о пустынножителях Соловецкого острова». Пытаясь изгнать пустынника из леса, духи «глаголаху» ему: «Почто пришелъ еси в наше жилище, что тебе до пустыни сей? Вамъ монастыри даны в жилище, намъ же необитаемая места!» (Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести о соловецких пустынножителях. [Приложение] // Книжные центры Древней Руси: Соловецкий монастырь. СПб., 2001. С. 504). О том же в своей «своеручной хартии» свидетельствовал прп. Елеазар Анзерский. После его прихода на пустынный остров Анзер бесы «сь яростию» говорили ему: «Почто прииде на нас? Наше бо место искони бе…». Преподобный на это отвечал им: «Не ваше, [а. — А.Л.] Христа Бога нашего…» ([Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар, основатель Свято-Троицкого Анзерского скита. СПб., 2001. [Тексты.] С. 109).

    5 Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. Харьков, 1916. Т. 1. С. 112–114; Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. М., 2000. Т.1 (Древняя Русь). С. 314.

    6 О «колдовской репутации» карел, долгое время сохранявшейся в среде русского населения края, см.: Теребихин Н.М. Указ. соч. С. 9–11.

    7 Полное собрание русских летописей. М., 1962. Т. 1. Стб. 235–236. См. также: Чекин Л.С. Безбожные сыны Измаиловы. Половцы и другие народы степи в древнерусской книжной культуре // Из истории русской культуры. Т.1. С. 697–698.

    8 Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1999. Т. 6. С. 44.

    9 Дмитриева Р.П. Житие… С. 231.

    10 Дмитриева Р.П. Житие… С. 264–265; Минеева С.В. Рукописная традиция Жития преп. Зосимы и Савватия Соловецких (XVI–XVIII вв.). М., 2001. Т. 2. Тексты. С. 55, 72.

    11 Дмитриева Р.П. Житие… С. 261; Минеева С.В. Рукописная традиция… Т. 2. С. 48–49, 422.

    12 Дмитриева Р.П. Житие… С. 268; Минеева С.В. Рукописная традиция… Т.2. С. 75, 422.

    13 Дмитриева Р.П. Житие… С. 261–262; Минеева С.В. Рукописная традиция… Т.2. С. 49–50.

    14 Минеева С.В. Рукописная традиция… М., 2001. Т. 1. С. 285–286. Согласно выводам исследовательницы, чудеса с упоминанием Герасима и Филимона были внесены в текст Жития в 1504–1514 гг., с упоминанием Макария и Иоанна — в 1514–1526 гг.

    15 Минеева С.В. Рукописная традиция… Т.2. С. 422–423.

    16 Колобков В.А. Митрополит Филипп и становление московского самодержавия: Опричнина Ивана Грозного. СПб., 2004. Приложения. С. 562, 564–565.

    17 История первокласснаго ставропигиальнаго Соловецкаго монастыря. СПб., 1899. С. 43–44; см. также: Скопин В.В. Филипповские пустынь и часовня на Соловках // Соловецкое море. Архангельск; М., 2007. Вып. 6. С. 103–104.

    18 Парфентьев Н.П., Парфентьева Н.В. Варлаам (Рогов Василий) // Православная энциклопедия (далее — ПЭ). М., 2003. Т. 6. С. 597.

    19 Дмитриева Р.П. Житие… С. 229–230.

    20 Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 494–496. См. также: Андроник (Трубачев), игум. Андрей Соловецкий // ПЭ. М., 2001. Т. 2. С. 388.

    21 Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 496–499, 502–503. Говоря о Никифоре, мы исходим из весьма вероятного тождества мирянина-новгородца Никифора, упомянутого в жизнеописании прп. Дамиана в качестве его собеседника, и новгородца Никифора, которому в «Повестях о пустынножителях Соловецкого острова» посвящена отдельная, 3-я повесть. В пользу такого тождества может свидетельствовать не только совпадение имени и происхождения, но и непротиворечивая хронологическая картина: Дамиан отправился в лес после 1606 г., Никифор же из 3-й повести пустынничал там в мирянском звании примерно с 1602 по 1614 г. (последнее следует из того, что скончался он в 1617 г., проведя отшельником 12 лет до пострига и 3 года после пострига).

    22 Перевезенцев С.В. Русская религиозно-философская мысль X–XVII вв. М., 1999. С. 276.

    23 Памятники литературы Древней Руси. Конец XVI – начало XVII веков. М., 1987. С. 136; Панченко А.М. О русской истории и культуре. СПб., 2000. С. 29–30.

    24 Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 498–499.

    25 Там же.

    26 Житие прп. Дамиана так передает слова осиротевшей «братии болничной»: «никтоже тако нас упокоил, яко же сеи Кирикъ» (Отдел рукописей Государственного исторического музея (далее — ОР ГИМ). Син. 802. [Конец 1640–х гг.] Л. 1190; см. также: Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 500.

    27 ОР ГИМ. Син. 802. Л. 1189–1190 об.; Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 499–500.

    28 Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 506. О месторасположении кельи в источнике сказано буквально следующее: «близъ озера, от Двинскаго наволока в середину острова за два поприща».

    29 В этом смысле показательно, что если позднейшая редакция рассказа об этих событиях резко осуждает братию, считая ее действия результатом дьявольского наущения (Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 499), то первоначальная редакция, возникшая по свежим воспоминаниям через 20–25 лет после рассматриваемых событий, лишь выражает недоумение, что пустынников привели в монастырь, «аки [будто. — А.Л.] зло некое сотворших» (ОР ГИМ. Син. 802. Л. 1190).

    30 Иоанн Лествичник, преп. Лествица, возводящая на небо. М., 2007. С. 86 (4: 68), 88 (4: 73), 372 (27: 13–14) и др.

    31 Опись Соловецкого монастыря 1597 г. // Описи Соловецкого монастыря XVI века: Комментированное издание. СПб., 2003. С. 158, 160, 162, 164.

    32 [Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар… С. 110–111.

    33 Об истории возникновения Анзерского скита в контексте развития соловецкого отшельничества см. также: Морозов С.В. Тогда на Анзерском острове: Сборник материалов по истории соловецкого отшельничества. М., 2000. С. 39–53.

    34 ОР ГИМ. Увар. 886. Л. 36об.–37; [Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар… С. 106, 120–121, 131, 133–134.

    35 Согласно хронологическим наблюдениям иером. Никодима (Кононова), прп. Дамиан вселился на место будущего монастыря в 1620 г., уже проведя на материке какое-то время (Никодим (Кононов), еп. Архангельский патерик. М., 2000. С. 85). Если этот подсчет верен, братское возмущение против отшельников должно было произойти где-то в 1618 или 1619 г. (после него Дамиан пять с половиной месяцев провел «в железах» и еще шесть месяцев в соловецком лесу — ОР ГИМ. Син. 802. Л. 1190об.–1191). Строительство церкви в формирующимся скиту прп. Елеазара началось вскоре после этого — около 1620 г. ([Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар… С. 120–121, 159). Возможно, что такая последовательность событий случайной не была, и организация скита, в целом одобренная соловецким священноначалием, явилась в какой-то степени реакцией на рост пустыннических настроений части соловецкой братии. Не исключено, что идея создать на Анзере скит для ревнителей «высокого жития» появилась у монастырских властей даже еще раньше — при игумене Иакове (1581–1597) (Морозов С.В. Указ. соч. С. 44).

    36 [Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар… С. 170–172.

    37 Петренко Н.А. Соловецкий патерик и Повести… С. 503–505.

    38 Там же. С. 505–506.

    39 Вкладная книга Анзерского скита начала XVIII в. свидетельствует, что во время осады Соловецкого монастыря, сопротивлявшегося церковной реформе царя Алексея Михайловича и патриарха Никона, «бысть и Анзерскому скиту от начальствующих тогда велие разорение, и конечное ему сотворися запустение. Живущие же ту пустынники [т.е. скитяне. — А.Л.], до единаго со отока разгнанны, бежаша…» ([Севастьянова С.К.] Преподобный Елеазар… С. 226).

    40 Соловецкий патерик. М., 1991. С. 120–121, 134.

    41 Прибавление к Духовному регламенту // Федоров В.А. Русская Православная Церковь и государство: Синодальный период. 1700–1917. М., 2003. [Документы и материалы.] С. 344. Авторы документа, ища аргументы в пользу принятого решения, среди прочего авторитетно утверждали, что «пустыням прямым [т.е. без развитого хозяйства. — А.Л.] быть в России холодного ради воздуха невозможно».

    42 Смолич И.К. Русское монашество: 988–1917. Жизнь и учение старцев. М., 1999. С. 331–338, 405–409.

    43 Соловецкий патерик. С. 137–154.

    44 Там же. С. 141–144.

    45 Там же. С. 153.

    46 Скопин В.В. На Соловецких островах. М., 2007. С. 171.

    47 Соловецкий патерик. С. 177–179.

    48 Там же. С. 192–193. В рассказе патерика об этом подвижнике имеется хронологическая несостыковка. Указывается, что Никодим прожил в лесу 17 лет, что противоречит утверждению о его уходе в пустынь при архимандрите Димитрии (1854 - 17=1837). Видимо, автор рассказа ошибся либо в определении срока пустыннической жизни Никодима, либо в имени архимандрита, отпустившего его в лес.

    49 Там же. С. 196–197. Видимо, описание той самой избушки, в которой жил Филипп, сохранилось в лагерной газете «Новые Соловки»: «Около [Елеазаровой. — А.Л.] часовни очень старая избушка, крохотная, с маленькими оконцами, закрывающимися наглухо прочными ставнями. (…) Около избушки большой крест обычного соловецкого типа, ветхий, уже полуупавший» [Что видела экскурсия на Анзер // Новые Соловки. 1926. 1.08. № 31 (83). С. 4].

    50 Соловецкое пустынножительство // Новые Соловки. 1926. 1.08. № 31 (83). С. 4.

    51 См., напр.: Соловецкий патерик. С. 193.

    52 Соловецкое пустынножительство. С. 4.

    53 Экскурсия на Амбарное озеро // Новые Соловки. 1926. 1.08. № 33 (85). С. 2.

    54 Соловецкое пустынножительство. С. 4.

    55 В.Н. Тайное убежище // Новые Соловки. 1925. 18.10. № 42. С. 4.

    56 Эти данные содержатся в неопубликованном иллюстрированном описании архипелага, выполненном заключенными А.А. Евневичем и П.К. Казариновым в 1934 г. За предоставление этих данных благодарю сотрудника Церковно-археологического кабинета Соловецкого монастыря А.А. Сошину. См. также: Сошина А.А. Музей Соловецкого общества краеведения (1925–1937) // Соловецкое море: Историко-литературный альманах. Архангельск; М., 2004. Вып. 3. С. 139–140.

    57 Мануил (Лемешевский), митр. Соловецкий цветник // Духовный собеседник. 2000. № 1 (21). С. 94.

    58 Ширяев Б.Н. Неугасимая лампада. Нью-Йорк, 1954. С. 21–22, 132–133.

    59 Жизнеописание священномученика Вениамина, архимандрита Соловецкого, последнего настоятеля обители // Православный церковный календарь с повествованиями из истории Соловецкого монастыря. 2003. Б/м, 2002. С. 182; Дамаскин (Орловский), игум. Вениамин // ПЭ. М., 2004. Т. 7. С. 625; Столяров В.П. По следам новомучеников Соловецких: археологические работы на Волкозере в 2005 году // Соловецкое море: Историко-литературный альманах. Архангельск; М., 2006. Вып. 5. С. 222–225.

    60 См.: Морозов С.В. Указ. соч. С. 15–27, 39–53, 59–83.

    Лаушкин Алексей Владимирович кандидат исторических наук, доцент кафедры истории России до начала XIX в. исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.

    Источник: solovki.info, фото solovki-monastyr.ru

    • 12 Окт 2017 14:25
    • от monves
  2. Монастырь – это Божья овчарня, твое дело – быть...

    Интервью с настоятельницей Рождество-Богородицкого женского монастыря в г. Бресте игуменией Александрой (Жарин).

    – Матушка, расскажите о Вашей семье и Вашем пути к монашеству.

    – Я родилась в семье священника – протоиерея Константина Жарина и его супруги Анны Павловны. Отец стал священником в годы советской власти и испытал на себе все тяготы и гонения того времени. Мама тоже перенесла много скорбей: за то, что она водила нас с сестрой в храм, ее хотели лишить родительских прав. В школе часто подчеркивали, что мы поповские дети, чувствовалось враждебное отношение со стороны некоторых преподавателей. Я видела жизнь моих родителей, и их пример стойкого исповедничества и служения Богу оказал большое влияние на мой выбор жизненного пути. Кроме того, мы с мамой часто ездили по святым местам. Мы посещали Жировицы, Почаев, Свято-Духов монастырь в Вильнюсе, Рижскую пустынь, Корецкий монастырь. На мою детскую душу большое впечатление производили строгость монастырских служб, монашеское пение, монашеские одежды. Уже в то время во мне зародилось желание посвятить жизнь Богу. А когда стала постарше, лет с 13-ти, я каждое лето приезжала на месяц в Жировицы. Там я изнутри увидела монастырскую жизнь. Матушка Евфросиния благословляла меня трудиться с сестрами на послушаниях: на просфорной, на огороде, на уборке территории. Но наибольшее впечатление на меня производила просфорная. У меня там были свои обязанности: принести сестрам обед, убрать посуду, посчитать просфоры. Меня очень трогало, что ко мне относятся как к взрослой, мне доверяют. Очень хотелось оправдать это доверие. Еще мне давал послушания отец Митрофан: сидеть в храме за свечным ящиком. Я этому очень радовалась. Он говорил: «Я отдохну, а ты потрудись». Это значило, что батюшка прямо на табуретках ложится отдохнуть, а я принимаю и сортирую записки, продаю свечи. Пример родителей, посещение монастырей, общение с братьями и сестрами Жировицкой обители сформировали во мне внутреннее стремление к монашеству. К окончанию школы я для себя решила, что монашество – это мой путь. Потом была учеба в Московской духовной семинарии, работа на приходе. Было много новых знакомств, впечатлений, даже предложений о замужестве. Но желание монашества оказалось сильнее.

    – Матушка, Вашему монастырю 16 лет. Расскажите, пожалуйста, как на этом месте начиналась монашеская жизнь?

    – Когда я была насельницей Полоцкого монастыря, меня однажды вызвал владыка Феодосий и сказал, что обо мне шла речь на Синоде по поводу возможного назначения на игуменство. Это было в 1998 году. Мне шел 34-й год. Меня охватила паника, и я сказала владыке, что совершенно не готова. Потом приехали родители, мы поговорили, и я попросила у владыки благословение на поездку к отцу Николаю на остров Залит. По сути, я знала, что в моей жизни должно произойти это событие, потому что в свое время об этом мне говорили и отец Наум из Троице-Сергиевой Лавры, и блаженная Любушка Петербургская. Поехала я к отцу Николаю. Очень хорошо помню выражение его лица. Батюшка вышел из домика, идет, песенку напевает. Я к нему подхожу, а он улыбается и на лоб мне ставит крестик. Я ему что-то говорю, плачу, а он мне ставит второй крестик. Я дальше ему что-то говорю, он ставит третий крестик. Батюшка всегда маслицем святым помазывал. И после третьего крестика он с улыбкой говорит: «А уже поздно, уже поздно, я тебя уже помазал. Воля Божья такая». Три раза помазал. И потом говорит: «Третьим будет твой монастырь». Первый раз были Юровичи, но матушка Анфиса меня отстояла. Вторым монастырем была Корма, а третий – монастырь в Брестской крепости.

    Когда я уезжала из Полоцка, то думала, что не смогу оторваться от преподобной. Ходила к ней каждый день, молилась и плакала. И преподобная меня не оставила, она мне очень помогает. Удивительно, но здесь, в Бресте, я чувствую такую близость преподобной, какой не ощущаю, когда приезжаю в Полоцк.

    В Корме я прожила полгода. 15 августа приехала, а 15 февраля, на Сретение, после литургии, уехала. Я просила владыку митрополита Филарета вернуть меня обратно в Полоцк. Но он сказал: «Нет. Ты в чине настоятельницы. Мы другое место подберем, но в Полоцк ты уже не вернешься». И попросил владыку Софрония (Ющука), бывшего тогда на Брестской кафедре: «Присмотрись к ней и подыщи ей место». Владыка Софроний местный, родом из Бреста, и хорошо знал, что на этом месте, в Брестской крепости, был когда-то Симеоновский монастырь, где подвизался преподобномученик Афанасий Брестский. К этому времени это здание уже было передано Церкви. Оно принадлежало Никольскому гарнизонному собору. Там хотели сделать детский приют. Владыка Софроний вызвал покойного отца Игоря (Умца), настоятеля, и предложил: «Здесь был монастырь, давай создадим монастырь. Мужской у нас есть в епархии. Даже два (уже Хмелево было). А вот женского ни одного». Отец Игорь обрадовался. Владыка вызывает меня и говорит: «Поехали. Покажу, где будет монастырь». Приезжаем, а здесь ни окон, ни дверей, на крыше березы растут. Владыка говорит: «Ну вот, здесь будет монастырь. Здесь подвизался святой Афанасий Брестский. Представь себе: ты будешь ходить по тем местам, по которым ходил преподобномученик!» Мы заходим в корпус, и он говорит: «Здесь будет трапезная, здесь – кухня, а здесь – какие-нибудь мастерские». Поднимаемся на второй этаж, и он продолжает: «Здесь будет храм, а там – кельи». Так нам сразу все распределил и говорит: «Господи, благослови». Полоцк мы тоже с нуля начинали отстраивать, поэтому страха не было. К тому же владыку Софрония я знала еще по Жировицам. Они с моим отцом очень близко общались.

    Был такой случай. Когда владыку Софрония отправили восстанавливать Благовещенский монастырь в Лядах, отец Константин (мой отец), возвращаясь из Полоцка, по старой дружбе заехал в Ляды проведать братию. А они в подвале жили, в каких-то неимоверных условиях, без отопления, спали одетые, в фуфайках. Отец Константин посмотрел на них и спрашивает: «А что вы едите?» Владыка отвечает: «Да тут еще консервочка осталась». А время уже было к зиме. Отец Константин тут же бросил клич по прихожанам, собрали жертву, загрузили машину «Форд», и он повез. Еще и денег собрал. Братия чуть не плакали. Я знала владыку Софрония очень хорошо. Бывало, везем в Полоцк машину, груженую овощами и картошкой, а нам еще и в Ляды передают. Я отвезу: «Владыка, это вам передали». А он: «Нет, забирай себе». Я говорю: «Ребята, разгружайте». Так что мы с владыкой близко общались.

    – А сколько времени он был здесь?

    – Неполные два года. Он пришел на кафедру в феврале 2001 года, а в октябре 2002 года его уже перевели в Могилев.

    – А где вы жили в первое время?

    – В епархии. При Кафедральном соборе есть церковный приходской дом. Внизу – крестилка, а наверху – мансардная комната, где мы и жили. Сюда ходили каждый день пешком, с четками в руках. Примерно, четыре километра. Каждый день ходили в монастырь и обратно. Иногда владыка машиной подвозил, или отец Игорь приезжал забрать нас. А нет – так пешочком. Четки в руки – и пошли. Но было настолько легко и спокойно! Этого спокойствия я не забуду никогда. Наверное, это были молитвы владыки. И все мы делали своими руками. Бывало, владыка нам обед привозил. Пока мы кушаем, он косит двор, ветки таскает. Один раз приезжает и говорит: «Ты дрова пилить умеешь? Пошли». Сестры смеялись: игумения с архиереем дрова пилят.

    – Сколько вас было сначала?

    – Восемь человек.

    – И за какое время вы это здание подняли?

    – Работы здесь начались в апреле 2001 года, а на праздник Введения того же года мы уже заселились. Подготовили несколько келий, трапезную, кухню, склад и переехали. Храм обустроили позже. Мы еще целый год ходили на службы к отцу Игорю в Никольский гарнизонный собор.

    – Средства на жизнь и строительство Вы сами искали?

    – Сначала владыка очень помогал. Он объявил в кафедральном соборе, что восстанавливается монастырь и нужна помощь. И люди откликнулись: приносили продукты, одежду, жертвовали деньги, приходили потрудиться. В субботу приезжало человек 15-20, и женщин, и мужчин. Крышу разбирали своими силами. Владыка Софроний попросил наместника Хмелевского монастыря отца Серафима найти строителей-кровельщиков. Приехала бригада под руководством прораба Моисея Степановича Мазько. Они полностью перекрыли крышу здания в течение двух месяцев. Моисей Степанович очень расположился к монастырю: его поразило, с какой ревностью трудились сестры, перенося кирпичи, расчищая здания, выполняя тяжелую работу. Поэтому, когда владыка Софроний уезжал на Могилевскую кафедру, то попросил его содействовать дальнейшему строительству, и Моисей Степанович согласился. Владыка сказал: «Они женщины. Что они сами тут разберутся? Я тебя прошу: переходи работать в монастырь». Моисей Степанович еще год пытался совмещать свою работу и работу в монастыре, но потом совсем перешел в монастырь. И вот мы с ним уже 16 лет. Он нам очень помогает.

    – И сестры к Вам начали потихонечку приходить?

    – Да. Первыми были чада владыки Софрония. Пришла послушница Ольга, но она потом в Могилев за ним уехала. Потом появилась сестра Стефанида из Узды. Она работала в Минске и ездила в Ляды. Так что потихоньку стали приходить сестры. А сначала кирпичи таскали, все разбирали, и я думала: «Кто сюда придет? С кем я тут жить буду?»

    – Уныние не накатывало?

    – Нет. Мысли приходили: кто сюда придет? Все-таки монастырь неизвестный, святынь никаких нет. Такие мысли посещали, но уныния не было. Владыка очень подбадривал. Он часто нас навещал. Как-то зимой приехал Моисей Степанович, сидим мы с ним на дежурке, решаем какие-то вопросы. Выхожу на улицу – стоит машина, а владыка снег чистит. Он даже не зашел, приехал и пошел снег чистить. Он часто приезжал. Мог просто приехать с нами пообедать, посидеть, пообщаться. И это очень поддерживало, воодушевляло и укрепляло.

    – Матушка, из того периода, когда велось активное строительство монастыря, что больше всего запомнилось?

    – Наверное, помощь Божия, которую мы чувствовали на каждом шагу. Было особое утешение. Это мы чувствовали и в Полоцке, когда переехали из Жировиц и начинали с нуля. Особенно первый год. Сначала нас было 14 человек. Мы приехали 3 июня 1990 года, а остальные сестры – после Воздвижения 1991 года. Но в Полоцке больше утешение преподобной Евфросинии чувствовалось. А здесь – преподобномученик Афанасий Брестский. Мы сразу стали ему молиться. Это же его место. Люди, которые приходили сюда просто потрудиться, говорили: «Какая здесь благодать! Как здесь хорошо! Какое здесь утешение!» И сейчас люди приходят на территорию и говорят: «Мы как будто в другой мир попали. Совершенно другая цивилизация. Какая тишина! Какой покой!» Тишина особая, благодатная, умиротворяющая.

    – Как часто причащаются сестры в монастыре?

    – Раз в неделю. Кто-то два раза в неделю. По-разному. Большая часть – раз в неделю. Кто-то – раз в две недели. Я не хочу навязывать это насильно. Человек должен внутренне чувствовать потребность в Причастии, быть готовым вместить в себя Христа. Я стараюсь не навязывать и не ограничивать. Сестры, как правило, накануне Причащения подходят и говорят, что хотят причаститься. Перед самим Причастием делают поклончик, просят прощение и берут благословение идти к Чаше.

    – Как принимаете в монастырь? Есть ли какие-то правила?

    – Если кто-то изъявил желание, я всегда советую поездить и посмотреть, то есть приехать, пожить, уехать домой, еще раз приехать. Не так, что пришла: «Я хочу в монастырь». И я: «Давай, быстрее приходи». Нет, я так не делаю. Вот одна сестричка к нам ездила с 12-ти лет. Приезжала на каникулы. Закончила 9 классов: «Хочу в монастырь». Я говорю: «Ну что такое 9 классов? Ты еще совсем юная. Я хочу, чтобы ты поучилась, подросла. Вдруг ты передумаешь?» Я не зову, не приглашаю, не хватаю и не держу. Потом мы обратили внимание, что в монастыре она все время бежит на кухню помогать. И поспособствовали, чтобы она поступила в кулинарное училище. Очень хорошая девочка, добрая душа, я бы даже сказала: нежная. Она почувствовала в монастыре ласку, внимание к себе. Я ей и предложила: «Давай поучимся». Закончила она училище и довольная приходит. В дипломе написано: такой-то разряд повара. А я говорю: «Что мне разряд повара? Мне бы такой разряд кондитера. В Гомеле есть техникум. Давай попробуем поучиться еще». Она: «Я не хочу больше учиться». Но я все-таки подтолкнула. Говорю: «Это еще один способ себя проверить. Ты побудешь в миру, увидишь ту жизнь. Ты в Дрогичине жила и училась, из дому уходила в училище – это одно дело. А сейчас ты будешь жить в общежитии, окунешься в это общество и будешь сравнивать, чтобы потом у тебя не возникло вопросов или каких-то сожалений по поводу раннего ухода в монастырь». Она закончила техникум, и как она сейчас благодарна! Поэтому я не тороплюсь. У нас есть форма трудниц, в которую мы одеваем в первый год монастырской жизни. Потом подрясник – до трех лет. Я не тороплюсь одевать. В рясофор – не раньше шести лет. В мантию я склонна постригать не раньше 35-ти лет. У нас нет примера опытных монахинь, проведших всю жизнь в монастыре. Когда я пришла в Жировицы, у нас почти все сестры были пожилого возраста, но с юности посвятившие себя монашеству. Мы смотрели на них, как на Ангелов! Их жизнь была для нас реальным примером. А когда мы переехали в Полоцк, пришли в монастырь женщины пожилого возраста, которые провели жизнь в миру. Их быстро постригли в монашество. Мы смотрели на первых, смотрели на вторых – и разница была огромная! Как два разных полюса. К сожалению, в нашем монастыре еще не выросли сестры, которые могли бы быть примером настоящей монахини для молодых.

    – С какого возраста и до какого Вы принимаете в монастырь? Нижний и верхний возрастной ценз?

    – Нижний – после школы. Вот девочка пришла после школы. Я говорю: «Все прекрасно, хорошее намерение и настроение, но давай мы с тобой поучимся». Она сейчас живет в монастыре и учится в медицинском училище. Я склонна к тому, чтобы до монастыря получить какое-то светское образование. Плюс духовное образование. На данный момент у меня три сестры учатся в Слониме, и одна поступила в Жировицы. Думаю, что со временем направлю туда еще несколько человек. Всех сразу я не могу послать, потому что это монастырь, у сестер большая занятость на послушаниях. Все одновременно не могут быть на сессии.

    – А какой самый старший возраст при приеме в монастырь?

    – На данный момент мы приняли в 60 лет, но скорее как исключение. А вообще где-то до 40 лет. Ведь даже 35 – это возраст. Это уже сложившийся человек со своим мировоззрением, привычками.

    – В скиту сестры живут по одной в келье, а здесь, в монастыре, по две, по три?

    – Раньше так было. Но потом мы переделали кельи. Получились двухместные и одноместные. Новоначальные живут по две, кто постарше – по одной.

    – Распорядок дня в скиту и в монастыре одинаков?

    – Одинаков. В 7 часов полунощница, утренние молитвы, трехканонник и акафист Спасителю. Вечером – малое повечерие с рядовым каноном и акафистом Божией Матери. Раньше мы делали правило в 6 часов, но поскольку мы читаем Неусыпаемую Псалтирь, было тяжеловато. Сестер немного, поэтому получалось, что одни и те же и псалтирь ночью читают, и на правило нужно идти. А еще целый день послушания, службы. И мы все-таки перенесли на 7 часов. Собрались с сестрами, посоветовались: в чем смысл, когда ты не понимаешь, что читают, не участвуешь в правиле ни умом, ни сердцем? Мое мнение, что общий распорядок дня в монастыре должен быть посильным для всех, даже физически слабых сестер. А более крепкие могут взять на себя келейный подвиг, конечно, по благословению. Многие сестры встают намного раньше общего правила и выполняют свое келейное.

    – В какие дни совершаются службы?

    – Вторник, пятница, суббота, воскресенье – вечером. Литургия – среда, суббота и воскресенье. Все вечерние богослужения – в 16 часов. Когда вечером службы нет, сестры посвободнее. После ужина идут в кельи помолиться. В 20:00 – правило в храме. В скиту мы сделали повечерие пораньше, в 19 часов, чтобы вечернее время посвятить келейному пребыванию. Наряду с церковной я придаю большое значение келейной молитве. В монашестве главное – молитва. Молитва за обитель, за своих родных и близких, за весь мир. Бог да душа – вот монах. Келейная молитва очень помогает единению с Богом. Когда монастыри только восстанавливались, на первом месте был, конечно, физический труд. Труд до изнеможения. Это было оправдано необходимостью. И Господь тогда давал особую благодать. Сейчас, когда все обустроено, физический труд должен быть умеренным, чтобы хватало сил на духовное делание.

    – Какое келейное правило у сестер? Вы назначаете правило?

    – Да. Новоначальным – по сотенке, чтобы привыкали. Для инокинь – трехсотница. Для монахинь – пятисотница. Для послушниц – смотрю индивидуально. Есть послушницы, которые и по пять сотен выполняют. Если человек к этому стремится, тянется, почему бы и нет? Есть сестры, которые стремятся к Иисусовой молитве, и я их не ограничиваю, но стараюсь контролировать.

    – Монастырь открыт постоянно? Люди всегда могут посетить храм?

    – Да, летний храм. В верхний храм, который в корпусе, вход открыт только во время службы.

    – Владыка Иоанн бывает в Вашем монастыре, служит?

    – Достаточно часто. На Рождественских днях бывает. В Великом посту, на Пасхальной седмице, на праздник Белорусских святых, на Престольный праздник. В скит приезжает на Смоленскую. Владыка нас очень утешает тем, что всегда говорит хорошие слова и на постригах, и на службах, и за трапезой.

    – Постриги в Вашем монастыре совершает владыка?

    – Да. Совершает постриги и нарекает имена владыка Иоанн. Называет в честь белорусских святых. Мать Валентина – в честь Валентины блаженной. Мать Иулиания – в честь праведной Иулиании Ольшанской. Манефа – в честь преподобной Манефы Гомельской. Мать Евпраксия, мать Харитина – тоже в честь белорусских святых. Постриги проходят очень чинно, спокойно, молитвенно, без напряжения. Заметно, с каким благоговением владыка облачает в монашескую одежду. По-отечески поправит апостольник, клобук. Очень точно подбирает каждой сестре имя, которое отражает ее характер, ее особенности. Господь ему так открывает. И после пострига подойдет, благословит, наставит с большой любовью. Стоит отметить, что владыка Иоанн помнит всех своих пострижениц, к каждой обращается по имени. У благочинной всегда спросит, как дела, как справляется с послушанием, понимая, насколько сложно на этой должности. Владыка часто напоминает нам: «Сестры, монашество – это тяжелый, но и спасительный путь».

    – Какие послушания есть в Вашем монастыре?

    – Церковь, ризница, пошивные. Выпечка просфор, хлеба. Огород, трапезная, кухня. Клиросное послушание. Стараемся певчих не ставить на огород, на кухню. Кухня – это вообще противопоказание для певчих, так как пары сильно влияют на связки. Это полоцкая традиция, чтобы клиросные были на более легких послушаниях. В скиту есть иконописная мастерская, подсобное хозяйство.

    – Послушания назначаются благочинной?

    – Основные – мы вместе. А текущие – благочинная. Она приходит ко мне на согласование. Если мы ставим сестру на какое-то ответственное послушание, мы вместе решаем. А текущие работы она сама распределяет.

    – На службах имеют возможность присутствовать все сестры?

    – Да. Если что-то срочное бывает, тогда нет. Сейчас мы сделали озвучку, поэтому даже сестра на дежурке все слышит. На кухню тоже выведена колонка.

    – Есть ли у вас духовный собор?

    – Духовный собор у нас собирается только с владыкой Иоанном. Когда есть серьезные вопросы, я ему об этом говорю. Владыка назначает день, и мы собираемся в епархии. Все протоколируется. Один экземпляр у владыки, второй у нас.

    – Социальная деятельность ведется?

    – Как таковой нет. К монастырю приписана часовня в Доме ветеранов, но этим больше занимается монастырский священник иеромонах Герман. Два раза в год, на Пасху и Рождество, мы ездим туда с концертом и подарками. А так отец Герман занимается. Служит молебны, совершает требы, наставляет. Он у нас очень хороший. Всех, до последней послушницы и трудницы, называет на «Вы». Он был келейником архиепископа Константина (Хомича), досматривал его. Владыка Софроний предлагал отцу Герману в Афанасьевский монастырь, но он не захотел. А пришел владыка Иоанн и назначил его сюда. Это милость Божия для нас.

    – Как осуществляется духовное руководство монастырем?

    – Наместник Хмелевского монастыря архимандрит Серафим как духовник посещает наш монастырь раз в месяц. И раз в месяц – скит. С ним решаются вопросы, касающиеся духовной жизни: какие-то искушения, брани, взаимоотношения между сестрами и игуменией. Хотя многие сестры приходят и ко мне с этими же проблемами. Я стараюсь расположить их к себе, чтобы они не боялись открывать мне свои смущения относительно меня. Я никогда не наказываю и не ругаю за это сестер. Потихоньку мы такие вопросы разбираем, я стараюсь им объяснить, в чем суть проблемы, откуда начинается, что могло быть основанием искушения и как из него выходить. Общих бесед у нас бывает мало ввиду большой загрузки и разделенности обители. Но у нас проходят частные беседы. Любая сестра может прийти ко мне, и я стараюсь уделить ей времени столько, сколько надо.

    – У сестер существует определенная внутренняя свобода в выборе духовного руководства?

    – Да, конечно. Если у человека нет доверия ко мне, как я могу заставить его к себе ходить? Я не могу этого сделать. Хочешь – иди к отцу Серафиму, хочешь – к отцу Герману. Я позволяю иметь сестрам в этом плане свободу выбора.

    – А если у сестры, пришедшей в монастырь, есть свой духовник, возможно ли общение с ним?

    – У нас на это нет запретов. Я отпускаю сестер, если есть необходимость, съездить к духовнику или позвонить по телефону и поговорить. У меня тоже до монастыря был духовник в Троице-Сергиевой Лавре, отец Наум. За время учебы в семинарии я привязалась к нему, поэтому, когда пришла в Жировицы, не сразу приспособилась к отцу Иоанну (Маслову), монастырскому духовнику. В некоторых моментах мне было очень сложно, потому что они с отцом Наумом были разные. И даже когда мы переехали в Полоцк, я еще несколько лет ездила к отцу Науму за советами. Нужно время. Нельзя резко разорвать эту связь и нанести человеку внутренние раны, которые я не в состоянии буду исцелить. У нас, в основном, духовники монашествующие, например, в Почаевской Лавре. У одной сестры духовник семейный, она выросла при нем. Как я могу ей запретить к нему обращаться? Тем более, я батюшку сама хорошо знаю, мы с ним тоже общаемся. Я знаю его духовное устроение, зачем мне запрещать? Я считаю, что это мои помощники в духовном руководстве сестрами. Не должно быть эгоистического отношения со стороны игумении.

    – Матушка, если к Вам приходит сестра в состоянии смущения, искушения, что Вы делаете в таких случаях?

    – Смотря кто, какая ситуация. Кого-то сразу отправляю в затвор на сутки молиться.

    – Один из методов – это отправить сестру в келью в состоянии искушения и дать успокоиться?

    – Да, это важно – успокоится, отдохнуть, побыть одной, помолиться. Я всегда акцентирую внимание на то, как обстоят дела с келейным правилом. У нас есть сестра, которая всегда мне отчитывается, выполнила ли она правило или нет, потому что у нее проблемы с самоконтролем. Человек не может себя организовать, ей очень сложно. Она каждый день приходила ко мне и говорила, выполнила ли она правило или нет. Прошло, наверное, полгода, и я ей говорю: «Ну что? Настроилась?» Она: «Да. Я все успеваю. Раньше у меня все было кувырком, а сейчас я успеваю, и у меня все получается». Я говорю: «Вот видишь. Это потому, что ты молишься. Ты собранная, и у тебя все в порядке. У тебя все хорошо. И с послушаниями у тебя будет все хорошо. Когда ты весь суматошный, когда у тебя в мозгах все веером, так и с послушаниями у тебя также будет. Ну что, будешь уже самостоятельной?» «Нет, матушка. Можно я буду приходить?» И она до сих пор, вот уже второй год, приходит отчитываться, выполнила она правило или нет.

    – Если Вы видите, что с сестрой происходит что-то не так, Вы сами пытаетесь сделать первый шаг или ждете, пока сестра подойдет?

    – Нет. Если я вижу, что что-то совсем тяжелое, я первая подхожу, вопросик задам, иногда шуткой, иногда невзначай. Бывает, благочинная подходит и говорит: «Матушка, обратите внимание на такую-то сестру. У нее есть проблемы». И я приглашаю сестру на беседу.

    – При приеме в монастырь на что Вы обращаете особое внимание? Бывает так, что человек хочет в монастырь, но Вы видите, что он не сможет?

    – Я позволяю пожить, и тот, кто не может, быстро уходит. Таких случаев было много.

    – А где они живут?

    – В гостинице. С сестрами мы сразу не селим. С сестрами мы селим тогда, когда человек уже поживет, присмотрится, решит остаться и получит благословение архиерея. Я обычно в один из приездов владыки подвожу к нему кандидатов и говорю: «Владыка, вот эта сестра хочет испытать себя в монашеской жизни. Благословите принять ее в трудницы». Одеваем в черную одежду. И тогда заселяем. Но как минимум полгода человек живет в гостинице. Он присматривается, и мы присматриваемся.

    – Игумен, игумения – это тоже люди. Послушники, послушницы, инокини, особенно современная молодежь порой очень требовательна. Да и есть такое выражение: плащ начальника очень широкий на своих плечах и очень узкий на чужих. И бывает ведь, что высказывают вещи очень болезненные. Как в таких случаях внутренне это пережить и не охладеть к этой сестре?

    – Я просто помню себя. У меня характер в молодости был не самый лучший. Вспоминаю мать Марфу, нашу благочинную в Полоцке. Я ей очень благодарна. Она была строгая, требовательная, лишних слов не говорила. А я была себе на уме и достаточно себя ценила. А меня иногда не ценили. Помню, с каким терпением она относилась к моим капризам. Однажды я пришла в келью обиженная, плачу, отвернулась к стене, лежу. Заходит мать Марфа. Подошла ко мне и говорит: «Ну, ничего, ничего, и поплакать надо. Потихонечку все образуется. Но ты должна понять такую вещь, что может пройти время, и Господь тебя поставит на какое-нибудь ответственное послушание, и тогда ты поймешь, как бывает начальствующим тяжело с непокорными сестрами». Мне стало так стыдно! Я это запомнила на всю жизнь. Я очень ей благодарна! Всегда, когда приезжаю в Полоцк, захожу к ней. Матушка игумения Евфросиния (Максимчук) была очень добрая и мягкая. Она своим благостным видом всегда разбивала твои нестроения. Увидишь ее умиленное, тихое и мирное лицо и понимаешь, что то, с чем к ней шел – пустяки. Бывало, заходишь – а она всегда сидела за Псалтирью – и не хочешь уходить. Можно было просто молча возле нее посидеть. Я благодарна Господу, что Он удостоил меня знать этих стариц: матушку игумению Евфросинию, схимонахиню Серафиму, схимонахиню Синклитикию, монахиню Февронию, монахиню Елевферию… Они были очень строгими, но в этой строгости проявлялось их духовное благородство. Сейчас у нас этого нет. Нам до этого надо дорасти. Бывало, заходишь к матушке – два-три слова, и тебе этого достаточно. Поэтому когда ко мне приходит сестра с какими-то претензиями, я сразу вспоминаю себя и говорю себе: «Тебя терпели, и ты потерпи». Где-то нужно смолчать, выслушать человека, сказать мягко. А бывает так, что человеку просто нужно выговориться и уйти, и этого будет для него достаточно. А выслушать он сможет только потом. Нужно смотреть индивидуально. Своих сестер я уже знаю, поэтому знаю, как с ними нужно себя вести. К каждой нужно найти подход.

    – Какие наставления матушки Евфросинии Вам больше всего запомнились?

    – Когда было принято окончательное решение о моем назначении на настоятельство, я пришла к матушке Евфросинии, и она дала мне совет, который я запомнила на всю жизнь и которому стараюсь следовать до сих пор. Она сказала: «Запомни: монастырь – это Божья овчарня, и какую овцу Господь туда привел – это Его дело. Твое же дело – быть привратником на вратах овчарни, зорко следить, чтобы волки не расхитили стадо. И даже если кто-то ведет себя недостойно, ты не имеешь права ее выгонять. Если какая-то сестра сеет соблазн, Господь Сам знает, как ее удалить. А ты не выгоняй, потому что в вечности Господь спросит: «А где эта душа, которую я тебе поручил?» И что ты ответишь? Что у тебя не хватило терпения понести ее немощь? Если какая-то сестра не может смириться, положи ей первая поклончик. Корона с тебя не упадет. Ты должна назидать сестер личным примером смирения, терпения, кротости, послушания. Покрывай все любовью. Строгость хорошо, но любовь выше».

    – Матушка, Вы пришли в монастырь в 1988 году. Насколько отличаются современные девушки, ищущие монашеской жизни, от той молодежи, к которой принадлежало Ваше поколение?

    – Мы были более сильные. Мы выросли в советское время, во время запретов. Мы были более стойкие. Чтобы пойти в монастырь, нужно было преодолеть много препятствий. Это давалось большим трудом. Даже поступить в духовное учебное заведение было непросто, особенно для дочери священника. Когда узнали, что я подала документы на регентское отделение семинарии в Петербурге, меня сначала отговаривали, потом лишили прописки. Председатель сельсовета сказал: «Вон! Чтобы духа твоего здесь не было! Ты опозорила нашу школу и нашу деревню». Поэтому, уезжая из дома поступать, я знала, что вернуться назад у меня нет возможности. Конечно, я надеялась, что поступлю, потому что была хорошо подготовлена, но не прошла по конкурсу, хотя девочки с худшими оценками поступили. Просто пришла команда меня не брать. Что было делать? Но я положилась на волю Божию, и Господь все устроил самым лучшим образом. То есть мне приходилось стойко идти в том направлении, которое я выбрала. Теперь люди приходят, уже избалованные свободой, условиями. Ведь у нас раньше и условий таких не было. Когда мы пришли в Жировицы, одну неделю была братская баня, вторую неделю – сестринская. А когда в Полоцк приехали, один тазик был на всех. Туалет – за теплицами. Стирали вручную. А теперь все другое. Поэтому они более нежные, более уязвимые. Трудности человека закаляют.

    – К Вам приходит много мирских людей. Если у них есть к Вам вопросы, Вы с ними общаетесь?

    – Если настаивают, я общаюсь. Но, в основном, стараюсь к батюшке отправлять. Особенно, если это касается семейных проблем. У нас отец Сергий прекрасный батюшка, семейный. Он очень добрый. Я считаю, что мирские люди должны обращаться к белому священству. Батюшки имеют свои семьи, поэтому лучше понимают семейные проблемы. А я живу с молодости в монастыре. Что я могу знать о семейной жизни и ее проблемах?

    – Благодарим Вас, дорогая Матушка, за такую содержательную беседу!

    Беседовала инокиня Александра (Купаленко)

    Источник: monasterium.by

    • 12 Сен 2017 19:00
    • от monves
  3. Сочетание традиций гостеприимства и уединенного...

    Доклад насельника Свято-Троицкого, святителя Нектария Эгинского мужского монастыря Раду-Водэ (Румынская Православная Церковь) монаха Досифея (Горбачевского) на круглом столе «Особенности устроения монашеской жизни в городских монастырях» (Санкт-Петербург, 8–9 августа 2017 г.).


    Заповедь новую даю вам, да любите друг друга (Ин. 13:34)


    Монашество издавна сочетало уединеное жительство с трудом. К трудy относились – помимо различных видов послушаний, благодаря которым монахи обеспечивали себя и монастырь всем необходимым, – пастырское служение, образование, уход за больными, а также странноприимство. Так возникают странноприимные дома около или в самих монастырях – ксенодохии, вследствие чего появляются и такие послушания, как архондарь (гостиничный).

    Добродетель гостеприимства свято соблюдается в монастырях. Странника встречают как брата во Христе, как часть Его Тела. Он пользуется кровом, пищей и духовным попечением, после чего его отпускают с любовью и молитвой. Там, где существует гостеприимство, там существует и Божие благословениe [1].

    В данном докладе мы проследим, как сочетаются монашеское житие, имеющее конечной целью обожение, и гостеприимство; на чем основывается эта христианская добродетель; как ответила Церковь на возникнивение проблемы приюта бедных странников; могут ли возникнуть искушения во время послушаний, связанных с гостеприимством; и, наконец, как можно осуществлять сегодня гостеприимство в городских монастырях без душевного увечия.

    История гостеприимства как христианской добродетели

    Гостеприимство или странноприимство (греч. φιλοξενία – страннолюбие) является однoй из христианских добродетелей. Составляющая «-любие» говорит о том, что, прежде всего, гостеприимство должно быть духовным качеством человека, а проявление его в действии является уже следствием этого качества.

    Священное Писание о гостеприимстве [2]

    Ветхий Завет

    Еще в Ветхом Завете есть много мест, в которых говорится о гостеприимстве в различных его проявлениях и нюансах:

    1. Запрещение притеснения и угнетения странников: (Исх. 22:21; Втор. 24:17–18; 27:19: Проклят, кто превратно судит пришельца...; Иер. 7:6).

    2. Предписание гостеприимного отношения к пришельцу: люби его, как себя, в напоминание израильтянам, что и они были когда-то пришельцами в Египте (Лев. 19:34; Втор. 10:19).

    3. Любовь к пришельцу есть подражание Богу, Который любит пришельца и дает ему хлеб и одежду (Втор. 10:18; ср. Пс 145:9).

    4. Бог является исключительным странноприимцем, так как дал своему народу землю (Лев. 25:23 – ...Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня), пищу и защитил его во время исхода, утолил голод и жажду (Пс. 77:12–16).

    5. Образцовые примеры странноприимства:

    – Авраамово странноприимство (Быт. 18:2–8): приглашение трех путников отдохнуть, отобедать пресным хлебом и нежным теленком, омовение ног.


    – Лотово странноприимство (Быт. 19:8). Здесь гостеприимство дополняется и защитой от угроз.


    В обоих случаях странноприимцы получают милость Божию: Авраам становится праотцом народа (Быт. 18:18), а Лот и его семейство выводится из Содома (Быт. 19:5–16).

    Из последних двух примеров видно, что гостеприимство получает поддержку от Бога, свидетельствуя о вере в Бога. «За веру и гостеприимство была спасена Раав блудница», – пишет свт. Климент Римский. Но это не значит, что после оказания гостеприимства нужно ждать какого-то вознаграждения: многострадальный Иов говорил о том, что он насыщал голодных и давал кров странствующим (Иов 31:31–32).

    Новый Завет

    В Новом Завете также есть достаточно примеров, говорящих о странноприимстве:

    1. Отсутствие гостеприимства: Спаситель Иисус Христос не находит гостеприимства – …потому что не было им места в гостинице (Лк. 2:7).

    2. Примеры гостеприимства, оказанного Господу как страннику-проповеднику Своего Божественного учения:

    – Лазарь и его сестры Марфа и Мария (Лк. 10:38–42);


    – мытарь Закхей (Лк. 19:5–6).


    3. Заповедь Иисуса Христа, чтобы радушно и бескорыстно принимали обездоленных: ...когда делаешь пир, зови нищих, увечных, хромых, слепых, и блажен будешь... воздастся тебе в воскресение праведных (Лк. 14:13–14).

    4. Гостеприимствo как акт милосердия, но и свидетельство веры, предпосылка к унаследованию Царства Небесного. На грядущем Суде, когда Господь скажет: Я был странником, и вы приняли Меня, праведники спросят: Господи! ...Когда мы видели Тебя странником, и приняли? Господь ответит: Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25:35, 38, 40).

    Если это единение Господа и странников незаметно в жизни, то оно ощущается в сознательной вере христианина.

    5. Более того, в наставлении двенадцати ученикам Христос говорит: Кто принимает вас, принимает Меня, а кто принимает Меня, принимает Пославшего Меня (ср.: Мк. 9:37; Лк. 9:48; Ин. 13:20); кто принимает пророка, во имя пророка, получит награду пророка; и кто принимает праведника, во имя праведника, получит награду праведника. И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей (Мф. 10:40–42).

    6. Апостольские послания:

    – к общинам: Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам (Евр.13:2); ревнуйте о странноприимстве (Рим. 12:13); будьте страннолюбивы друг ко другу без ропота (1 Пет. 4:9);


    – епископам, вдовам и другим (1 Тим. 3:2; 5:10; Тит. 1:8; 3:13).


    Святые отцы о гостеприимстве [3]

    Святитель Иоанн Златоуст, акцентируя социальную роль гостеприимства, говорит: «Чем менее брат, тем более в лице его приходит Христос. Принимающий великого человека часто делает это из тщеславия, а принимающий малого – чисто для Христа. (Ioan. Chrysost. In Act. 45. 3).

    Преподобный Пахомий Великий в своем Уставе говорит, что при каждом монастыре должна быть гостиница, «в которую были принимаемы и в которой были упокоиваемы все приходившие без различия пола, веры и состояния» (Pachom. Praecepta. 19. 224).

    Святитель Василий Великий в своих правилах (Basil. Magn. Asc. fus. 20): «...он утомился в дороге? Предложим ему столько, сколько нужно для облегчения усталости. Пришел ли кто другой из жизни мирской? Пусть узнает на деле, в чем не убедило его слово, и получит образец и пример умеренности в пище. Пусть останутся у него воспоминания о христианской трапезе».
    Прп. Венедикт Нурсийский в своем Уставе (Reg. Ben. 53, 61) представляет, как надо принимать странников с честью, как самого Христа.

    Каноническое право о гостеприимстве [4]

    Правила предписывают помогать странникам (Ап. 41; Антиох. 25).

    Гостеприимствo в Церкви и в мире

    В ранней Церкви гостеприимство было распостраненным явлением (Гал. 4:14; Деян. 16:15), так как и апостолы в своей проповедческой деятельности, и обычные християне из-за гонений вынуждены были странствовать (1 Петр. 4:9; 1 Тим. 3:2; Тит. 1:8; Евр. 13:2).

    Святые отцы также упоминают о гостеприимстве. Так святитель Климент Римский (Clem. Rom. Ep. I ad Cor. 1) упоминает о добродетели гостеприимства наряду с благочестием и требованием соблюдения заповедей Божиих. Кроме этого, в сознании ранних христиан существовало представление, что у них нет постоянного пристанища в земной жизни, жизнь их протекаеткак жизнь странствующих (Возлюбленные! прошу вас, как пришельцев и странников... – 1 Петр. 2:11). Как следствие особого отношения к этой добродетели, ей посвящались специальные сочинения, например, «О гостеприимстве» Мелитона, епископа Сардского (II в.) [5].

    В греко-римском мире основывались так называемые ксенодохии – гостиницы для путешественников. В отличии от пандохейонов (дорожная гостиница – трактир, постоялый двор, куда принимали путешественников вместе с животными) и митатонов (гостиницы, имеющие склады), в этих заведениях предоставлялись ночлег и питание бесплатно. Так как малоимущие или неимущие часто могли быть больны, это слово (до обособления термина ксенон в конце VI века означающее больницу) могло служить и для именования последней. Оба эти вида учреждений создавались гражданами, государством (впоследствии они были включены в государственную административную систему) и Церковью; их содержание могло основываться на доходах от поместий.

    Монастырские ксенодохии были двух категорий: сельские и городские. Так в странноприимном доме монастыря святогоЛазаря на горе Галесион пребывание странников вначале было неограничено. Злоупотребление привело к ограничению пребывания до трех дней. Управляли этими домами ксенодохи, контроль над которыми осуществлял правящий архиерей. Так святитель Фотий в пeреписке ругал ксенодоха Дамиана за плохое администрирование. Кесенодохи монастырских ксенодохий подчинялись эконому [6].

    Крупнейшим организатором странноприимства был святитель Василий Великий. Он, как и его родители, уделял большое внимание заботе о больных, путешествующих и нищих, создавая для них рабочие места. «Василиада» – созданное им богоугодное заведение в окрестностях Кесарии, действовавшее до VI века, включало, помимо больницы, лепрозория, ремесленных школ, и странноприимный дом.

    На Западе, до появления орденов госпиталитов, монастырские госпитали (странноприимные дома), возникшие на основе благотворительности в V–VI веках, оказывали приют и помощь странникам и неимущим больным. Впоследствии, начали свое существовали городские госпитали, находившиеся под опекой епископов. Далее госпитали и странноприимные дома строились в местах наибольшего скопления паломников. В начале эпохи крестовых походов общины госпиталитов были выделены в особую группу и преобразованы в монашеские ордены, например алексиане (помощь больным чумой), антониты (занимались уход за больными эрготизмом – «огнем св. Антония» (отравление спорыньей)), бонифратры, иоанниты, тринитарии (занимались освобождением пленных, выкупая их у мусульман), братья Святого Духа, орден святого Лазаря (ухаживали за прокаженными), Тевтонский орден Святой Девы Марии, орден святой Екатерины Александрийской, сепулькринцы (женская его ветвь опекала подкидышей и больных детей) [7].

    На Руси уставом 996 года святой князь Владимир поручил духовенству призрение, определив десятину на содержание монacтырей, храмов, богаделен и больниц. Нищелюбие и щедрость были характерны и для князей Владимира Мономаха, Иоанна Калиты, а также царя Алексея Михайловича. Необходимость нищелюбия и сострадания по отношению к бедным была прописана в «Домострое». Весьма активной была благотворительная деятельность монастырей, начиная с Киево-Печерского. Прп. Феодосий Печерский благословил отчислять на бедных десятую долю доходов монастыря, устроил отдельный двор, где жили нищие, калеки и больные. Каждую субботу из обители воз хлеба посылался в тюрьмы. В голодные годы монастыри кормили окрестных жителей. В один такой год Кириллов монастырь кормил ежедневно по 600 нищих, а Пафнутиев монастырь – до тысячи. Около обителей существовали богадельни, больницы и гостиницы. Более же всего выделял социальное служение среди других обязанностей иноков защитник монастырской благотворительности преподобный Иосиф Волоцкий. Основанный преподобным монастырь ежегодно тратил 150 рублей и 3000 четвертей хлеба на нищих и странников, в монастырской трапезной ежедневно кормили по 600-700 человек [8].

    Стоглавый Собор, созванный в 1551 году Святителем Макарием Московским и царем Иоанном Грозным, в главе 73-й, отвечающей на 12-й вопрос из первых царских (о злоупотреблениях и финансировании богаделен), постановил: учет всех категорий обездоленных лиц, кроме здоровых бедняков; создание богаделен в каждом городе; трудоспособные бедняки посылаются на работу; основой финансирования должна быть частная благотворительность.

    В Румынских княжествах и в Румынии, конечно, тоже существовали монастырские странноприимные дома, а также монастырские больницы и школы. Во второй половине XVII века в Бухаресте появляются постоялые дворы, внесшиезначительный вклад в экономику города, так как здесь существовали и склады в которых турецкие, греческие, немецкие и русские купцы могли помещать свой товар, – то есть пандохейон и митатон вместе взятые. Они состояли из большого квадратного двора, обнесенного толстой кирпичной стеной. Фасад был со стороны двора. Сообщение с улицей осуществлялось только через одни ворота. Существовали погреба, над которыми находились торговые лавки.

    В ХVIII веке, после землятресений и пожаров, начинается бурное строительство постоялых дворов. Постоялые дворы были трех категорий: княжеские, боярские и мoнастырскиe [9]. Их архитектурные особенности привлекали западных путешественников. Подсобные помещения были представлены конюшнями, стойлами, колодцами для водопоя, комнатами для кучеров, носильщиков, а также кухней, находящимися вокруг стен. Во дворах некоторых постоялых дворов существовали церкви. Другие постоялые дворы, наоборот, были построены при церквях (Гречь, Колцеа). Иные строились одновременно с церквями (святого Георгия, Шербана Кантакузино, Константин Водэ), или были построены уже после воздвижения церкви (Ставрополеос). Администрирование этих больших постоялых дворов было сложно.

    Монастырскими постоялыми дворами управлял игумен, который, прямо или косвенно, вел учет съемщиков, плат, сроков.
    Монастырь Колцеа (1698), в переводе «Угловой», имел и больницу. Основан был стольником Михайем Кантакузино. Наследством последнего управляли четверо епитрoпов. После Полтавской битвы, в 1714 году строится колокольня. В 1745 году строят постоялый двор, так как деньги на содержание монастыря и 36-местной больницы кoнчились.

    Сельские монастыри тоже строили постоялые дворы в Бухаресте, как, например, монастырь Бутою, приписанный Голгофскому афонскому монастырю, построил постоялый двор «Голгофа» в котором останавливались за очень скромную плату малоимущие странники. В монастыре Сэриндар существовали комнаты, в которых проживали паломники, ожидающие исцеления от чудотворной иконы, находящейця в обители [10].

    Подводя итог, можем сказать, что гостеприимство не всегда было совершенно бесплатным, иногда имея своей целью доход (получаемый от богатых людей – купцов), который, однако, как мы видели, использовался на благие цели (содержание больниц) и на содержание афонских монастырей, находящихся под турецким игом, при котором они были обложены различными податями.

    С другой стороны, часты были случаи, когда монастырским гостеприимством злоупотребляли. Так, «Дидахе» (I в.), предписывая «всякого приходящего во имя Господне принимать», тут же предупреждает: «...пусть не остается у вас больше, чем на два или три дня, если будет необходимость. Если же он хочет остаться у вас, будучи ремесленником, пусть трудится и ест. Если же не владеет ремеслом, по разумению вашему позаботьтесь, чтобы христианин не жил среди вас праздным. Если же он не хочет так делать, он христопродавец: таких берегитесь» (Didache. 12:1, 2–5) [11].

    Уединенное жительство (монашество) и его цель

    В восточной традиции православного монашества отношение между уединенным местом и городом не имеет негативного характерa, исключающeго или упраздняющeго реалии. Уход монаха из мира вовсе не означает отрицание или отвержение мира или Божьего творения, а означает выход из мира, испорченного дьяволом, из мира зла, греха и смерти. Он уходит из этого мира, чтобы изменить, очистить и полностью посвятить его Богу [12].

    В «Аскетических опытах» святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что уединенное жительство – монашество – отличается от обыкновенного, оно иное. Отсюда и название «иночество» в русском языке. Уединение от мира необходимo для обретения внешнего и внутреннего спокойствия ради созерцания и стяжания умной (непрестанной) молитвы.Существуют разные виды иноческой жизни: общежитие, скит, безмолвие, отшельничество (пустынножитие и затвор). Согласно преподобному Кассиану, впервые получили имя монахов избранные ученики святого апостола и евангелиста Марка, первого епископа Александрии, которые в глухих пригородных местах проводили возвышеннейшее жительство по правилам, переданным евангелистом. Во времена, когда преподобный Антоний Великий (основатель пустынножительства в конце III века) вступил в монашество (ок. 271), египетские монахи жили в окрестностях городов и сел. Преподобномученица Евдокия, жившая в сирийском Илиополе, по принятии христианства, приняла постриг в женском монастыре, в котором было тридцать инокинь. Около 350 года преподобный Пахомий Великий оcновал Тавеннисиотские общежития в пустыне Фиваидской. Преподобный Макарий Великий – жительство безмолвников в пустыне Скит.

    Однако, как говорит святитель Игнатий, многие монастыри, которые были устроены вдали от городов, от мира, сейчас находятся среди мира из-за прироста населения. Следовательно, соблазны вторгаются в монастырь посредством вторжения мира в него, нравственно опустошая насельников. Согласно нравственности середины ХIX века, монастырям надо стоять далеко от мира, так как жизнь мира мало соединена сейчас с жизнью Церкви. Условия отличны от тех (миряне отличались от монахов только стяжательством и супружеством), при которых городские монастыри дали много святых монахов. Монастыри вообще, a городские в частности, несмотря ни на что, остаются пищей для благочестивых, местом хранения заповедей Евангелия и, намного реже, местом «обретения живых скрижалей Святого Духа». Чтение Писания, святых отцов, при вере, молитве и могущественном покаянии являются основой взращивания духовных цветов и плодов [13].

    Цель монашеского жительства состоит в достижении не только спасения, но и христианского совершенства (Мф. 19:2; Мк. 10:21). Монах – это тот христианин, который оставляет все занятия для занятия молитвой. Посредством этой добродетели он соединяется с Богом воедино (1 Кор. 6:17), жительством своим уподобляясь Богочеловеку. Сила молитвы заимствована из всех прочих добродетелей, из заповедей Евангелия. К этому добавляется исполнение двух советов Христа: о нестяжании и безбрачии. Такое жительство, по монашеским правилам, ведет к стяжанию благодати по обетованию Божию. Монахи, которые живут вопреки этим правилам, духовно не преуспевают. Они недостойны своего имени и призвания. Зачастую это проиходит из-за закоренелых порочных навыков, с которыми монах приходит из мира. Монах – значит уединенный. Отсутствие уединения в самом себе – признак отсутствия монашества, даже в самом отдаленном от мира монастыре. Ум такого монаха находится среди бесчисленных помыслов, скитаясь по вселенной. Уединение совершается путем внимательной молитвы Иисусовой. Как и в любой науке, успех в молитве обусловливается наличием порядка и системы. Следствием беспорядочного упражнения в молитве, самочинного монашества является прелесть, и в итоге – обилие плодов, исходящих от сатаны [14].

    К Царству Божию инока ведет стяжание монашеских добродетелей, или, как называет их преподобный Венедикт Нурсийский, «средств добрых дел» (instrumenta bonorum operum – Reg. 4). На первое место преподобный ставит любовь к Богу и ближнему: любить Господа от всего сердца, всей душой, всей силой (см. Лк. 10:27). Потом – ближнего, как самого себя. Ничто не должно быть поставлено прежде Христа (Reg. 72). Любовь ко Христу со стороны человека является ответом на любовь Христа к человеку, ответом на действие Божественной благодати. Любовь к Богу проявляется в стремлении воздать Ему благодарность, прославить имя Божие во всяком деле и поступках, подражать Христу, в том числе и в перенесении страданий (Reg. Prologus) [15].

    Преподобный Иоанн Дамаскин, который подводит итог патристическому учению о добродетели, связывает это понятие с понятием творения человека по подобию Божию. И, если все люди сотворены по образу Божию, то подобие Божие присуще немногим и только тем, кто „добродетельны и святы (οἱ ἐνάρετοι κα ἅϒιοι) и, насколько возможно людям, подражают благости Божией”. Восемь добродетелей помогают человеку преодолеть восемь дурных помыслов, или страстей, упомянутых Евагрием Понтийским: воздержание преодолевает чревоугодие, сильная любовь к Богу и стремление к будущим благам – блудную страсть, сострадание к бедным – сребролюбие, доброта и любовь ко всем – гнев, духовная радость –мирскую печаль, терпение, стойкость и благодарение Богу – уныние, непрестанная молитва в сердечном сокрушении –тщеславие, стремление никого не осуждать и не унижать и считать себя последним из всех – гордость. Каждой из трех частей души преподобный Иоанн Дамаскин ставил в соответствие определенные добродетели: яростной – любовь и человеколюбие, вожделеющей – чистоту и целомудрие, разумной – духовное просвещение. Он полагал, что именно благодаря приобретению различных добродетелeй человек не только освобождается от пороков, но и приближается к Богу, духовно соединяясь с Ним; посредством практической добродетели человек приводится к «созерцанию» Творца и озаряется светом Пресвятой Троицы, что в итоге равнозначно его спасению [16].

    В духовной брани, то есть в борьбе с грехом, с нападками бесов и с плотскими и духовными страстями, подвижника подстерегают искушения: например, уныние, самолюбие, которое, в свою очередь, приводит к чревоугодию и роскоши, сребролюбию и скупости, печали и гневу; рассеянность, привязанность к мирским благам и воспоминание о них, тщеславие, гордость и прочие лукавые помыслы [17].

    Началом пути стяжания добродетелей является отречение (монашеские обеты). В отречении надо пребывать постоянно. Постоянно надо пребывать в духовной брани. Пространство, освободившееся после отречения, надо заполнять Божественной мудростью [18].

    Сочетание гостеприимства и уединеного жительства

    На основании всего вышеизложенного можно заключить, что ключoм к вышеупомянутому сочетанию является использование гостеприимства (разновидность добродетели любви к ближнему) как средства для стяжания других добродетелей, стяжания, начало которoму положили монашеские обеты, стяжания, которое ведет нас к цели монашеской жизни – духовному совершенству. На самом деле, оказывается, что странноприимство отнюдь не мешает духовному совершенствованию, а наоборот помогает ему, не мешая монаху пребывать в отрeчении. Всё зависит от человека.

    Этому можно найти подтверждение в вышеизлoженном учении о добродетели преподобного Иоанна Дамаскина, так как, проявляя добродетель странноприимства (разновидность добродетели любви к ближнему), можно преодолеть такие страсти, как чревоугодие, сребролюбие, гнев, гордость, уныние, потому что, принимая странников, мы стяжаем добродетели, противоположные этим страстям, а это значит, что правильно построенное гостеприимство в городском монастыре отнюдь не мешает духовному росту, а, напротив, может способствовать ему.

    Конечно, гостиничными, управляющими гостиниц, наверное, не надо назначать начинающих иноков, не имеющих опыта духовной брани, чтобы они не становились преткновением для странника, или чтобы странник не стал искушением для него. Хотя искушений много и без заезда странников в монастырь.

    Согласно святителю Иоанну Златоусту, принимающему странников надо обладать качествами, проявленными праведнымАвраамом, а именно: усердие, радушие, щедрость. Холодный прием хуже прямого отказа, так как стыдит странника [19].

    Вышеупомянутое святителем усердие должно выражаться в опрятности гостиничного, чистоте в комнатах, еде из качественных продуктов. Ничто не должно омрачать пребывание странника в гостинице. Надо всегда помнить, что гость –это, может быть, будущий воцерковленный человек, будущий инок монастыря, в котором он гостит, или – почему нет? –будущий православный, если он еще не крещен. Во время исполнения послушания, связанного со странноприимством, не надо думать о непрочитанном вовремя правиле или пропущенной службе, так как это может вызвать у гостиничного смятение, которое может сказаться на госте. Помнить надо о том, что иногда мы пренебрегаем правилом, находя себе другие занятия, не связанные с нашим уединенным житием. Правильно построенный распорядок дня монашествующего будет иметь как следствие гармоничное сочетание послушания, келейного и общего правила.

    В подтверждение к вышесказанному приводим рассказ из «Отечника» святителя Игнатия (Брянчанинова), раскрывающий значение гостеприимства: некий брат посетил старца, а уходя, просил прощения за то, что помешал старцу совершать его правило. Старец ответил: «Мое правило – принять тебя по заповеди странноприимства и отпустить с миром» [20].

    Но, принимая странника, не надо забывать о соблюдении благочестия. Поэтому желательно, чтобы гостиница или архондарик находились за оградой монастыря. Если это невозможно, то в отдельном корпусе. А, если и последнее монастырь не может обеспечить, то не должно быть сообщения между келейной и гостиничной частями здания. Для кратковременных посещений должны существовать приемные. Питание гостей должно (желательно) осуществляться в отдельных помещениях. Если таких помещений нет, то можно после братской трапезы.

    25 сентября 2012 года в зале «Патриарх Феоктист» Дворца Патриархии в Бухаресте проходило собрание настоятелей и настоятельниц монастырей, расположенных на территории митрополии Мунтении и Добруджи, посвященное теме «Миссия монашества в жизни Церкви сегодня». Выступая на нем, Блаженнейший Патриарх Даниил в своем слове «Монашество между идеалом святости и искушением секуляризации», в частности, сказал, что после первого великого миссионерского деяния монашества, представленного молитвой, вторым таким деянием или подвигом является труд, соединенный с молитвой и гостеприимством. В связи с этим румынское православное монашество одновременно является литургическим, добротолюбивым (подвижническим) и человеколюбивым (гостеприимным), будучи преданным апостольской и святоотеческой традиции; внимательным по отношению к актуальным нуждам нашей Церкви и нашего общества. Радушное гостеприимство есть сегодня миссионерское деяние монастырей, которые предоставляют как духовную, так и телесную пищу [21].

    В Бухаресте сегодня существует 7 монастырей, осуществляющих гостеприимство.

    1). Монастырь Раду-Водэ. Один миллион посетителей в год. В нем действует социально-культурный центр «СвятойНектарий».

    Монастырь располагает 15-ю комнатами на 27 мест и принимает 200-300 паломников в год. Среди них:

    – паломники, желающие поклониться святыням Бухареста и участвовать в богослyжениях;

    – студенты-богословы, сдающие экзамены;

    – лица, желающие совместно с посещением столичных больниц получить духовнoe окормление;

    – белое cвященство (с семьями).


    Принимаемые делают символическое необязательное пожертвование. Деньги вкладываются в обеспечение центра«Святой Нектарий».

    Сотрудники: администратор, уборщик, прачка, гладильшица.

    Функционируют конференц-зал, зал заседаний.

    Питание обеспечивается факультативно (нужны специальное санэпидемическое разрешение; соблюдение благочестия). Возможно питание в трапезной монастыря после трапезы братии.

    2). Монастырь «Анфим» – патриаршее подворье.

    Обеспечивает 20-30 пакетов в день с продуктами для бедных.

    Имеет 10 мест для проживания стипендиантов монастыря (по завещанию святителя Анфима Иверского).

    3). Общежитие Патриаршего собора.

    Располагает 12-ю комнатами для приезжих монахов.

    4). Монастырь «Кристиана».

    – 10 комнат для приезжих монахинь;
    – женский дом престарелых: 30 коек. Уход осуществляют монахини-медсестры.

    5). Монастырь «Плумбуита».

    – 12 мест;
    – социальная аптека.

    6). Скит «Дарварь».

    10 мест для паломников.

    7). Монастырь «Неделя всех румынских святых».

    Осуществляет раздачу горячего питания (30 пакетов в день). Продукты поставляет бесплатно сеть SELGROS.

    Предполагаемые вопросы и проблемы, связанные с гостеприимством

    В связи с осуществлением странноприимства в городском монастыре, возникают следующие проблемы, которые выносятся на обсуждение:

    – предпочтителен мирской персонал монашескому или нет;

    – вопрос размещения иноверных и инославных;

    – размещение семей с очень маленькими детьми;

    – осуществление питания паломников при отсутствии отдельной трапезной.


    [1] Hierotheos, Mitropolit de Nafpaktos, Sfântul Grigorie Palama Aghioritul [Святой Григорий Палама святогорец]. Traducere de prof. Paul Bălan, Editura Bunavestire, Bacău, 2000. P. 269.
    [2] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.ru/text/166315.html
    [3] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.r...223.html#part_3; http://www.pravenc.ru/text/166315.html
    [4] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.ru/text/166315.html
    [5] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.ru/text/166315.html
    [6] The Oxford Dictionary of Byzantium. – Охford University Press, 1991, 2. Р. 995; 1385, 3; 2208.
    [7] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.ru/text/166293.html
    [8] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.ru/text/149333.html
    [9] Potra George. Istoricul hanurilor bucureştene [История бухарестских постоялых дворов]. – Editura ştiinţifică şi enciclopedică. Bucureşti, 1985. Р. 27, 28, 30.
    [10] Там же. Р. 65, 85, 92.
    [11] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.ru/text/166315.html
    [12] Papadopoulos Stelianos G. Monahismul – munte greu de urcat [Монашество – трудноодoлимая гора], introducere şi traducere Pr. Cornel Toma, Editura Sofia, Bucureșsti, 2004. Р. 28.
    [13] Игнатий (Брянчанинов), святитель. Аскетические опыты. – М.: Сибирская Благозвонница, 2017. Т. 1, С. 594–598, 628–629.
    [14] Там же. С. 199, 297–298, 594, 606, 608–609.
    [15] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.r...223.html#part_3
    [16] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.ru/text/178658.html
    [17] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.ru/text/674926.html
    [18] Дионисий (Шленов), игумен. Три монашеских обета: каноническое и богословское содержание: http://www.bogoslov....xt/3516854.html
    [19] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.ru/text/166315.html
    [20] Православная Энциклопедия, электронная версия: http://www.pravenc.ru/text/166315.html
    [21] Даниил, Патриарх Румынской Православной Церкви. «Misiunea mănăstirilor azi», в газете «Ziarul Lumina», 25.09.2012. http://ziarullumina....-azi-74020.html. Дата доступа: 06.08.2017, 20:00.

    Источник: monasterium.ru

    • 15 Авг 2017 19:07
    • от monves
  4. Посреди мира и вдали от него: отношения монахов...

    Доклад епископа Борисовского и Марьиногорского Вениамина на круглом столе «Особенности устроения монашеской жизни в городских монастырях» (Санкт-Петербург, 8–9 августа 2017 г.).

    Приступая к рассмотрению данной темы, следует заметить, что перечень обителей, которых эта тема касается, значителен. Утрата духа отречения от мира может происходить не только в многолюдных городских монастырях, но и в сельских обителях, и даже в удаленных малых монастырях, посещаемых экскурсионными и паломническими группами. И все же многое в духовном устроении обители определяется внутренним настроением братии.

    В качестве примера сохранения духа отречения от мира приведу случай из жизни одного пустынника, жившего в 50–70-х годах ХХ столетия на Кавказе. Однажды, по необходимости, направляясь в город за продуктами, он вынужден был остановить попутную грузовую машину и попросить его подвезти. Водитель откликнулся на просьбу, а вскоре еще раз остановился, чтобы взять другого попутчика, женщину. Так и ехали они втроем: водитель с женщиной оживленно беседовали и переглядывались, а монах тихо сидел между ними, погрузившись в молитву и совершенно не реагируя на соседей. Прошло время, машина остановилась, и только тогда монах стал слышать и видеть, что происходит вокруг, услышал и прозвучавший несколько раз вопрос, обращенный к нему: «Вы выходите?»

    Далеко не каждому из монахов, а точнее совсем немногим доступна такая сосредоточенная молитва с полным отрешением от внешнего мира. На пути к ней у новоначального есть опасность повредиться, сбиться с пути. Добавим еще, что ко всякому, даже малому духовному деланию новоначальный подвижник вынужден прилагать немало усилий, брани, самопринуждения. С ним случается то, о чем пишет преподобный Иоанн Карпафийский: «Печаль великая, уныние, воздыхание, томление, слезы» [1]. К тому же и внутри у приходящего в обитель подчас бывает много враждебного Богу, искаженного, жестокого, окамененного. Ведь приходя из мира в монастырь, новоначальный приносит с собой и мирской дух. Благо, если опытный духовник или игумен увидит опасность и предупредит ее, как, например, сделал в Бозе почивший архимандрит Иоанн (Крестьянкин), обращаясь в письме к одному из вопрошавших его совета: «Вы хотите принести в монастырь монархически-патриотический дух. А это – заведомое разрушение монашеского духа, и потому совет мой Вам один – живите дома и делайте то дело, которое благословил Вам Господь в настоящий момент, – преподавайте... Не связывайте себя обетами, которые ни Вам сейчас, ни другим не принесут предполагаемой пользы».

    Говоря о грехе или добродетели, святые отцы имеют в виду при этом:


    1) добродетель или грех как отдельное дело;


    2) добродетель или грех как соответственное настроение души человека (настроенность на достижение безстрастия, жизнь по Боге и т. д., или иначе);


    3) добродетель или грех как состояние души, которое свойственно человеку (человек кроткий, по сути своей, стяжал эту добродетель и т. д.).


    Думается, что и каждая обитель с некоторой условностью может характеризоваться общим «настроением» или «состоянием», которое сказывается на всей братии, и в то же время братия во главе с игуменом формирует это внутреннее состояние обители. Примеры тому можно привести разнообразные. И если говорить о русских монастырях, то нельзя полностью согласиться с пессимистичным мнением архимандрита Лазаря о том, что «мир проник, просочился во все внутренности монашеского корабля, завязшего носом в мели и разбиваемого с кормы набегающими волнами… и уже редко обретаются верные монашескому духу иноки (нет опытных наставников), царят своеволие, своемыслие, своенравие. Многие монашествующие выдумывают свои учения, несогласные со святоотеческой традицией».

    В настоящее время живое, взвешенное общение с греческими монастырями, обращение к опыту лучших русских дореволюционных монастырей помогает настроиться на правильный лад и при внимательном отношении игумена к данной теме постепенно сформировать новую, а точнее, обрести утраченную в былые годы настроенность монастырского братства.

    Как это происходит? И что этому содействует? Видимо, эти вопросы и нужно сегодня сообща обозначить и поделиться мнениями.

    Конечно, большая ценность для обители, если целеустремленность и опыт достижения соответствующего добродетельного состояния уже приобретены некоторыми из братии обители – прежде всего игуменом – живой пример которых помогает и вдохновляет братию. Если же этого нет, то, сообща следуя общим внешним правилам и дополняя их заботой о духовной настроенности, можно со временем прийти к желанному результату.

    Сами по себе внешние правила не должны носить только форму запретов или благословений. Лучше, если они будут понятными для братии, лаконичными, основанными на творениях святых отцов и поданными в удобоприемлемой форме, живо прилагаемой к повседневной жизни. По слову архимандрита Эмилиана (Вафидиса), в своих отношениях с людьми вне братства монахи «не должны забывать, что монашеский опыт… приобретается деннонощными трудами и неослабевающими подвигами. …воспоминание “прежнего жития” или впутывание в мирскую жизнь разрушают ограду монашеского образа жизни» [2].

    Предложим вашему вниманию некоторые принципы или способы «сохранения в обители духа отречения от мира».

    Родители и родственники монахов считаются родителями и братьями и сестрами всего братства и, как по Богу живущие, они заслуживают почитания и поддержки, но члены общежития, разумеется, отделены от своих домашних. В кельях должно избегать принимать родственников или друзей.

    Прием вообще всех гостей совершается с простотой и любовью. Сам игумен избегает заниматься служением гостям, чтобы не отвлекаться от своего основного служения. Знакомые братству лица принимаются в монастырской гостинице, располагающейся за территорией монастыря, и участвуют в богослужении.

    Всякое общение братии с посетителями происходят в специально отведенном месте, в рамках благословения отца игумена. Монашествующие ничего не разглашают людям, не входящим в братство, и не привносят в него идеи или факты внешнего мира, только лишь по благословению.
    Закрытая для посещений паломников территория святого общежития должна соблюдаться с благоразумием и внимательностью [3].

    Труд – основной источник возрастания духовности у монахов, он, и особенно ручной труд, является важным деланием братства и способом добывания необходимых экономических средств для независимого от внешнего мира существования. При открытии церковных магазинов, чайных на территории монастыря (лучше, конечно, вне стен обители) требуется осмотрительность: не повредит ли это монашествующим, несущим там послушание, или же работающие здесь миряне не внесут ли мирское влияние [4].

    Важно, чтобы монах не просто трудился на послушаниях, а при этом имел смиренный о себе помысел, внимал себе, не осуждал других, не празднословил и прочее. В связи с этим полезно меньше привлекать паломников для работ с братией и избегать рекламирования для привлечения мирян. Если нет возможности обойтись без проживающих при обители трудников, то следует максимально сократить их количество. Недопустимо присутствие среди них лиц, имеющих дурные наклонности. Духовная работа с целью выявления и приготовления достойных кандидатов в монашество и удаление вредящих братству должна быть попечением всей старшей братии. Мелочей при этом не может быть.

    Помимо тщательного изучения и впитывания Священного Писания, серьeзным занятием братии является чтение святоотеческих творений, которые дают знания и предпосылки к пониманию общежительных обычаев и духовного служения, постоянно напоминают об отречении от мира.

    Некоторые из братии священного общежития, после получения благословения от игумена, могут взять на себя миссионерское и общественное служение, если у них есть к тому желание и призвание. Но лишь настолько, насколько это не вредит их главным монашеским обязанностям и задачам, а также не помешает общежитию в исполнении основной своей миссии [5]. Не должно быть искусственного навязывания или искусственного стремления к этому.

    Жизнь уединeнную и более соответствующую святоотеческой традиции нужно организовать, заботясь о внимательном выполнении Иисусовой молитвы и монашеского правила, со вниманием к себе, как видим из примера в начале нашего слова.

    В храме должно быть определено для монахов место, отдельное от мирян, лучше, если для каждого брата. При возможности – отдельный вход в храм. На клирос важно не привлекать мирян, так как братия теряет для себя нужность служб и ответственность за служение Богу. Практика показывает, что при правильном занятии специалистов с братским хором пение налаживается и приобретает особое молитвенное звучание, превосходящее пение лучших профессионалов с «поставленными голосами».

    Для монахов должна быть отдельная территория, «закрытая» для мирян, предусматривающая возможность погулять в монастырском саду или парке, посидеть в беседке в уединении. Немалый положительный результат принесет практика установления вечером или днем времени покоя (определенное время, когда звучит «колокол молчания» и не благословляется хождение по обители, разговоры). Все пребывают в кельях и занимаются духовным деланием, отдыхают. Это древняя практика, которая существовала еще в Киево-Печерской лавре при преподобном Феодосии.

    Для отца игумена и старшей братии, имеющей опасность рассеяния, в духовной жизни помогает регулярное на один день пребывание в келейном уединении в обители или на монастырском подворье, в скиту или месте уединения.

    В тех обителях, где братия «изнемогает» от множества посетителей, хорошим выходом видится ограничение времени или дней посещения мирянами монастыря. Пример тому – женская обитель Суроти и мужская в Метеорах в Греции, монастыри на Афоне. Кроме того, возможно смещение начала утреннего богослужения ближе к полуночи. При этом для проведения экскурсий можно привлекать мирян, но под попечительством монахов. Впрочем, всякое участие мирских людей, если невозможно его избежать, должно быть во внимание игумена или старших из братии, утвердившихся в добродетели. Таким же следует поручать дела вне обители, чтобы не привносился мирской дух по возвращении их.

    Особым искушением для монахов являются современные средства коммуникации и интернет. Недопустимо свободное пользование компьютером, видео- и аудиотехникой (смотри поучение святого Василия Великого о поведении новоначального).

    О современных средствах коммуникации довольно полно и убедительно говорил преосвященный Марк, архиепископ Берлинский и Германский на одном из круглых столов. Добавлю лишь, что у преподобного Амвросия Оптинского и преподобного Силуана Афонского есть полезные нашему времени мысли для монашествующих о вредности чтения газет, что позволяет провести параллель с современной прессой, TV и Интернетом. Кроме того, чтобы не искали монашествующие чуждого источника информации, полезным видится практика знакомства с основными новостями через отца игумена на братских собраниях или после трапезы.

    Выходы из общежития, в прямом смысле или переносном – с помощью современных средств коммуникации – само собой, означают участие в том, от чего отверглись монахи. Всякое необходимое общение с миром происходит в ведении и по воле игумена. В необходимых внешних выездах, в которые посылается монах, он должен быть, по возможности, не один.
    Серьезные проблемы или же препятствия к духовному преуспеянию могут возникать через знакомство братии с прихожанами и паломниками, налаживание контакта без благословения игумена. Здесь может быть интерес узнать новости, получить утешение в виде каких-либо продуктов или вещей, либо денег. Все это можно ограничить посредством напоминания о хранении духа нестяжания, общежития и послушания отцу игумену.

    На тех послушаниях, где вероятно завязывание контакта, братию можно периодически менять. Взявший себе что-либо без благословения игумена может причащаться только после исповеди этого греха игумену.

    Конечно, далеко не всех способов и мер ограждения от мира мы коснулись. В каждой обители свои особенности, но вместе с тем и много общего. Чтобы ничего не упустить из внимания, отец игумен проводит братские собрания, исповедует братию и с членами Духовного собора отлаживает внутренний уклад обители.

    Но главным видится – научиться братии беречь благодать, полученную через молитву, уединение, пост и другие монашеские дела, при этом обращая внимание: через что происходит ее потеря. Таким опытом Сам Господь научает подвизающегося внимательной жизни. А вкусивший опыта богообщения уже подсознательно будет стремиться избегать лишнего общения и тем паче душевредного. Таким образом, если в обители братия будет в поиске духовного совершенства, многие правила будут сами собой разумеющимися и, более того, каждый будет по совету духовного отца сам добавлять себе правила для утверждения на пути спасения. Если же мы научимся молиться, Дух Божий просветит нас, мир низойдет на нас, и мы найдем правильный выход из всех затруднений.

    [1] Иоанн Карпафийский, преподобный. Слово к монахам Индии. П. 3.

    [2] Архимандрит Эмилиан. Слова и наставления, Т. 1–2. – М: Храм св. мученицы Татианы, 2006. С. 127.

    [3] Там же. С. 127–129.

    [4] В некоторых обителях в Беларуси, как и в некоторых монастырях на Афоне принципиально нет церковных лавок, например, в монастыре Симона-Петра.

    [5] Архимандрит Эмилиан. Указ. соч. С. 111.

    Источник: monasterium.ru

    • 15 Авг 2017 18:36
    • от monves
  5. «Вниди в клеть твою и помолись втайне»: создани...

    Доклад настоятельницы ставропигиального женского монастыря Марфо-Мариинская обитель милосердия игумении Елисаветы (Поздняковой) на круглом столе «Особенности устроения монашеской жизни в городских монастырях» (Санкт-Петербург, 8–9 августа 2017 г.)

    Тайная, келейная молитва установлена в Евангелии Самим Господом: Вниди в клеть твою и, затворив двери твоя, помолися Отцу твоему, Иже в тайне, и Отец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве (Мф. 6:6). Из Евангелия мы знаем, что Христос во время Своей земной жизни часто прибегал к уединенной молитве: И отпустив я, иде в гору помолитися(Мк. 6:46); …изыде в гору помолитися: и бе об нощь в молитве Божии (Лк. 6:12) и др. Гефсиманский сад был одним из излюбленных мест Христа, куда Он уединялся для молитвы, и даже последние часы перед предательством Иуды и Крестным страданием Спаситель проводит там, посвящая их уединенной молитве. Мы знаем о том, что Христос молился на коленях (Лк. 22:41), молился с усилием, до кровавого пота. Призывая нас к молитве, Господь Своим примером учит нас, что молитва – это подвиг, для совершения которого необходим немалый труд.

    Заповедь о молитве дана всем людям, но в особенности она относится к нам, монахам. По учению Православной Церкви, монашество – это распятие себя миру, отсечение своей воли и полная обращенность к Богу. Настроить свою душу для молитвы очень трудно. Монастырь – это место, где созданы специальные условия, необходимые для духовного возрастания монаха. Монах всегда предстоит один пред Богом. По словам святителя Феофана Затворника, «…монах – тот, у кого так устроено внутреннее, что только есть Бог да он, исчезающий в Боге» [1]. Преподобный Макарий Египетский определяет монашество как непрестанное призывание Бога в молитве «один на один»: «Во-первых, монах называется монахом потому, что он – один <…>. Во-вторых, он называется монахом потому, что в непрерывной молитве призывает Бога <…>. И его ум сам в себе также становится монашествующим, один на один обращаясь к истинному Богу» [2]. Из этих определений видно, что святые отцы особенно подчеркивают обращенность монаха к Богу, осуществляемое в молитве общение с Богом, предстояние Богу один на один. Такое предстояние может заключаться во всякой молитве, в том числе и в церковной, но ярче всего оно выражается в частной, келейной молитве.

    Можно заметить, что многие преподобные сподоблялись особенных духовных дарований именно во время совершения келейного правила. Так из жития преподобного Антония Великого мы знаем о том, что во время правила он сподобился Божественного откровения [3]; также преподобному Сергию Радонежскому Пресвятая Богородица явилась во время уединенной молитвы [4].

    О важной роли келейной молитвы говорят многие учители монашества, как древние, так и близкие нам по времени, подчеркивая, что келейное монашеское правило внесено отцами Церкви в церковный устав по откровению свыше [5]. Святые отцы учат, что келейное правило необходимо для поддержания иноческого настроения [6] и нравственных сил души так же, как ежедневное употребление пищи необходимо для поддержания сил телесных [7], – замечая, что качество келейной молитвы может достигать более высокого уровня, чем совместной, поскольку молитвенник находится наедине с самим собой [8].

    Все труды монаха строго подчинены распорядку его духовной жизни и не должны чрезмерно отвлекать его, занимая ум и сердце. Преподобный Никон Оптинский говорит о том, что среди трудов и душеспасительных дел обязательно должно оставаться место для келейной молитвы: «Как бы ни был занят человек даже самыми душеспасительными делами, даже за послушание, он должен все-таки иметь постоянное келейное молитвенное правило» [9].

    В святоотеческой литературе есть много указаний на то, что келейное правило не должно быть одинаковым для всех, но должно назначаться индивидуально, смотря по духовному и физическому состоянию монаха. «Богоносные отцы наши <...>, – пишет преподобный Макарий Оптинский, – установили и еще правила келейные, против силы и возможности и произволения каждого, и проходили: иные много <...>, иные меньше, другие еще меньше, смотря по мере сил своих и по усмотрению наставников их...» [10]. ПреподобныйМакарий особенно подчеркивает важность того, чтобы правило было назначаемо духовником, который знает духовное состояние монаха [11]. В Патерике мы встречаем суждения о том, что лучше регулярно выполнять небольшое правило, чем иметь большое, но часто его оставлять: «Предпочитаю непродолжительное правило, но постоянно исполняемое, продолжительному, но в скором времени оставляемому» [12].

    Святитель Игнатий Брянчанинов в «Слове о келейном молитвенном правиле» говорит о том, какую пользу оно приносит спасающимся: «Благоразумно избранное молитвенное правило, соответственно силам и роду жизни, служит большим пособием для подвизающегося о спасении своем» [13].

    Церковный опыт показывает, что для беспрепятственного выполнения монахом или послушником келейного правила необходимо соблюдение нескольких внешних условий:

    – насельники должны иметь возможность выполнять свое келейное правило наедине;

    – для келейного правила должно быть выделено строго определенное время, свободное от всех других дел;

    – важно, чтобы при совершении правила насельник или насельница не были объективно уставшими.

    Необходимо, чтобы правило назначалось каждому по силам – в соответствии с духовным состоянием и душевным устроением.

    Несмотря на множество трудностей и препятствий, которые ставит перед нами современная жизнь, наша главная задача – расположить свои дела так, чтобы мы могли выполнять свои монашеские обязанности.

    К сожалению, в России большинство действующих ныне монастырей восстанавливались из руин, в связи с чем не было возможности предоставить насельникам отдельные кельи. Это обстоятельство затрудняло возможность келейной молитвы. Также большое количество физической работы, необходимой на этапе восстановления монастыря, часто не оставляло времени для келейного правила.

    Монастыри, расположенные в городах, имеют также и другие факторы, мешающие монашеской жизни. Это и шум, и суета, и непрерывный поток людей, вынуждающий сестер постоянно находиться «на людях». Выполняя послушания, сестры зачастую вынуждены одновременно отвечать на всевозможные вопросы, выслушивать людей с их историями и проблемами, рассказывать им о вере, проводить экскурсии по храму и по монастырю. Всё это чрезмерно утомляет и препятствует внутренней молитве. Городские монастыри часто вынуждены взаимодействовать со светскими организациями, принимать на работу мирских сотрудников и вследствие этого оказываются подчинены светскому графику работы. Кроме того, в городе существует больше возможностей и соблазнов заняться какой-либо активной деятельностью, способствующей увеличению суеты. Самое главное при этом не забыть, для чего мы ушли из мира. Если центром жизни монастыря будет Христос, тогда всё в ней будет выстраиваться правильно. И тогда станет очевидным, что келейная молитва – одна из важнейших составляющих духовной жизни монаха.

    На опыте мы знаем, что окружающий нас мир, да и сама монастырская деятельность всячески стремятся отнять у нас молитву, поэтому за возможность совершения келейного правила приходится постоянно вести борьбу.

    Для прохождения келейного правила желательно, чтобы у каждого насельника была отдельная келья. Но если нет такой возможности, нужно, чтобы каждая сестра могла где-то уединиться.

    Важно, чтобы в распорядке дня было выделено специальное время для совершения правила. Представляется неприемлемым, чтобы сестра вынуждена была самостоятельно искать себе время для молитвы, поскольку в этом случае неотложные послушания или же наша неорганизованность могут полностью «поглотить» его. Если по своему послушанию сестра не может выполнять правило в положенное для всех время, необходимо установить для нее другое время, которое не будет занято послушанием.

    Ко времени совершения келейного правила сестра должна иметь силы на его выполнение, то есть она не должна быть уставшей. Для этого необходимо строго выдерживать баланс между временем послушания, отдыха и молитвы.

    Неприемлемым является «фиктивный» распорядок дня, из которого бывает больше исключений, чем следований ему. Иногда бывает, что мы скрываемся за лукавыми формулировками распорядка дня, говоря, что на богослужении молятся все сестры, кроме занятых на срочных послушаниях, тогда как на самом деле все сестры, кроме церковниц и певчих, находятся в это время на послушаниях, признанных срочными. Если сестра пришла в монастырь молиться и служить Богу, то не должно получаться так, что во все время от посева до уборки урожая сестра попадает на службы только в воскресенье и праздники.

    Немного расскажу об опыте нашей обители.

    Особенность условий, в которых находится Марфо-Мариинская обитель милосердия, заключается в ее расположении в самом центре Москвы и в осуществляемой здесь обширной социальной деятельности. Вследствие этого в обители постоянно находится много мирских людей, и даже после закрытия ворот на территории остаются дети детского дома и другие подопечные, а также ухаживающие за ними сотрудники. Архитектурный ансамбль обители некогда представлял собой городскую усадьбу, здания которой впоследствии были приспособлены Великой княгиней Елисаветой Феодоровной под нужды обители, поэтому их планировка изначально не предполагала какой-либо выделенной территории для сестер. Выходя из сестринского корпуса, насельницы попадают в гущу событий.

    Очевидно, что без молитвы жизнь обители, как и вообще любого монастыря, теряет всякий смысл. Если жизнь обители не будет основана на молитве, не будет иметь смысла также и осуществляемое ею социальное служение. Чтобы этого не произошло, мы посчитали важным, чтобы монашествующие сестры не принимали активного участия в социальном служении. Основательница обители, святая преподобномученица Елисавета, также считала, что сестры, принимая монашество, должны жить более уединенной и строгой жизнью.

    Жизнь сестер строго регламентирована и подчинена особому распорядку, который дает возможность сочетать три составляющие: молитву, послушание и отдых. Монашествующие сестры должны в меру трудиться и отдыхать и хорошо молиться. От соотношения этих составляющих зависит, насколько сестра будет готова к молитве, сколько сил у нее будет для того, чтобы молиться. Монашествующие сестры неопустительно посещают все богослужения суточного круга. У сестер есть обязательное время для келейного правила. Каждой сестре правило назначается индивидуально, в зависимости от ее духовного состояния и физических возможностей.

    Если по своему послушанию сестра не может выполнять келейное правило в отведенное для этого в распорядке дня время, то ей назначается другое время в течение дня. Если сестры живут в келье вдвоем, одна из них может на время келейного правила уйти в какое-либо из свободных в это время помещений. В распорядке дня сестер молитва в среднем занимает восемь часов, включая богослужения, а также общее и келейное правило. В обители постоянно ведется борьба за время молитвы, поскольку по опыту мы знаем, что если не будем постоянно бороться за это время или будем что-то ему предпочитать, то оно очень быстро утратится.

    У обители есть монашеское подворье, которое не занимается социальной деятельностью. На подворье более размеренная жизнь, строже устав, уставные богослужения. Сестрам обители прививается понимание того, что лучший отдых – поездка на подворье. Если сестра устала, хочет передохнуть, прийти в себя, она может на неделю поехать на подворье и там в тишине помолиться, набраться душевных сил.

    Подводя итог сказанному, можно еще раз отметить, что келейная молитва – очень важная часть жизни монаха, и если мы всегда будем думать об этом, если оставление келейного правила будет болью нашего сердца, то Господь призрит на наше усердие и, по слову преподобного Исаака Сирина, «сии (правила), представляющиеся тебе малыми, вменятся тебе в стену, ограждающую от пленяющих нас» [14].

    [1] Святитель Феофан Затворник. Созерцание и размышление. Краткие поучения. М., 2003. С. 259–260.

    [2] Преподобный Макарий Великий. Духовные беседы. М., 2004. Беседа 56. 1.

    [3] Жития святых на русском языке. Книга пятая, январь. М., 2003. С. 547–548.

    [4] Житие и подвиги преподобнаго и богоноснаго отца нашего Сергия, игумена Радонежского, и всея России чудотворца. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1904. С.199–200.

    [5] Иже во святых отца нашего аввы Исаака Сириянина слова подвижническия. М., 1993. Слово 71. С. 362.

    [6] Душеполезные поучения преподобных оптинских старцев. В 2 т. Издание Введенской Оптиной пустыни, 2003. Т. 1. С. 336.

    [7] Свт. Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты. М., 2009. Т. 2. Слово о келейном молитвенном правиле. С. 222.

    [8] Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. Слова. Т.6. О молитве. М., 2013. С. 196.

    [9] Душеполезные поучения преподобных оптинских старцев. В 2 т. Издание Введенской Оптиной пустыни, 2003. Т. 1. С. 335.

    [10] Собрание писем блаженной памяти Оптинского старца иеросхимонаха Макария. В 6 т. М., 1862. Т. 3. С. 11.

    [11] Там же.

    [12] Свт. Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты. М., 2009. Т. 2. Слово о келейном молитвенном правиле. С. 221.

    [13] Там же. С. 220–221.

    [14] Иже во святых отца нашего аввы Исаака Сириянина слова подвижническия. М., 1993. Слово 71. С. 362.

    Источник: monasterium.ru

    • 11 Авг 2017 12:37
    • от monves
  6. Молитвенник или социальный работник: взгляд на...

    В начале прошлого столетия на страницах журналов «Душеполезное чтение» и «Богословский вестник» развернулась дискуссия, представляющая определенный интерес и сегодня. Начало обсуждению вопроса об активном привлечении монашествующих к делу благотворительности и к труду на благо общества положила статья А.В. Круглова «На службе миру – на службе Богу». Ее автор обрушился с критикой на современный уклад монастырской жизни. Главным объектом критики стала социальная пассивность обителей. В ответ на призыв к монастырям служить миру архимандрит Никон (Рождественский) опубликовал статью апологетического содержания под названием «Православный идеал монашества», раскрывавшую совершенно другой взгляд на иноческий путь.

    Отношения между миром и монастырем не были простыми, потому что монах и мир – понятия несовместимые, однако спасая свою душу, монах не гнушается труда и преобразует в том числе и физически этот мир. Это обстоятельство объясняет наличие у монастырей не только богатого опыта в духовной жизни, но и обширной хозяйственной деятельности. Именно последняя стала соблазном при поиске путей решения проблемы общества: а почему бы не привлечь имеющийся монастырский потенциал, не обязать монахов заняться трудом на благо общества? Этот вопрос привлёк к себе активное внимание на страницах как церковной, так и светской печати в начале прошлого столетия. Площадкой для обсуждения стали страницы журналов «Душеполезное чтение» и «Богословский вестник».

    В 1902 г. на страницах журнала «Душеполезное чтение» была опубликована статья А. В. Круглова (1852–1915) «На службе миру – на службе Богу»[1], положившая начало дискуссии. Поэт, писатель и журналист не был чужд народнических идей, а позднее – и толстовства; А. В. Круглов, тем не менее, был известен в литературном мире как автор детских поучительных рассказов.

    В статье А. В. Круглов обрушивается с критикой на современный уклад монастырской жизни, главным объектом критики в котором служит социальная пассивность обителей. За горячность напора и яркие, почти лозунговые средства выражения статья «На службе миру – на службе Богу» впоследствии стала известна в публицистике как «призыв» к монашествующим поступить на службу миру.

    В своих рассуждениях А. В. Круглов обращает внимание на бездействие монастырей в деле служения народу, тем самым принижая значение монашества в его аскетическом воплощении как жизненного пути. Для него характерны следующие выразительные сравнения: «Почему работа в больнице помешает спасению, а сидение в книжной лавке не мешает? Почему занятия в школе несовместимы с делом спасения, а заведывание монастырскими гостиницами – совместимо»?[2] Итак, автор считает, что для монастырей настало время деятельного участия в деле «здравия» и «духовного просвещения» народа.

    В качестве образца он приводит Покровскую женскую общину в Киевской епархии, при которой существовала больница, где любой нуждающийся мог получать бесплатную медицинскую помощь. Ухаживали за больными сами сестры монастыря, что весьма высоко оценивал А. В. Круглов, указывая на спасительное значение этого служения для самих насельниц. Помощь больным – не единственное направление служения для иноков. Монастыри, по мысли автора детских рассказов, должны стать ещё и цитаделями просвещения для неграмотного народа и воспринять множество других полезных для общества видов деятельности.

    Однако широкая социальная благотворительность наверняка потребует большого напряжения сил от каждого монаха в отдельности. Останется ли у него время для совершения умной молитвы, чтения Священного Писания и иных аскетических упражнений? Не закружит ли отрекшегося от мира инока водоворот мирских забот? А. В. Круглов допускает, что это может помешать монастырям воспитывать старцев и подвижников, но тут же делает оговорку: «Но ведь таких не много и ныне, хотя монастыри не несут ещё нового послушания.

    Они будут, конечно, и всегда редки, и их нечего считать, тем более, что новое послушание их не касается и мешать им не может»[3]. Призыв автора к «службе миру» показывает, что в русском обществе к началу ХХ в. теряется понимание и адекватная оценка сути монашеского делания. Монастыри в глазах общественного мнения превратились в обители «бездельников», прожигающих огромные средства без результата и которые должны наконец-то начать трудиться на общее благо.

    В ответ на «призыв» к монастырям служить миру, прозвучавший в статье А. В. Круглова, архимандрит Никон (Рождественский)[4] (1851–1919) написал статью апологетического содержания под названием «Православный идеал монашества», раскрывавшую совершенно другой взгляд на иноческий путь. Эта точка зрения была обусловлена жизненным путем архимандрита Никона. Постриженик Свято-Троицкой Сергиевой лавры, окончивший Заиконоспасское духовное училище и Московскую духовную семинарию первым учеником, но, что наиболее важно, на протяжении многих лет живший в монастыре, отец Никон опытно знал, что представляет собой монашеская жизнь.

    В своём ответе будущий архиепископ честно признается, что монашество его времени действительно не соответствует своему идеалу: указывает на упадок дисциплины, нравственности и развитие пьянства в монастырях[5]. Однако вслед за этим автор разворачивает полемику против тезисов А. В. Круглова. По мнению архимандрита Никона, основное содержание «призыва» сводится к следующей мысли: «современные иноки далеки от идеала и их надобно приблизить [к этому идеалу – В. М.] посредством понижения сего идеала…»[6] Но само понижение идеала монашества на практике окажется отрицанием этого идеала, а призыв к более широкой социальной деятельности предстанет не чем иным, как «идеальным суррогатом», который никак не способствует спасению души, а лишь понятнее мирскому человеку[7].

    Идея А. В. Круглова, состоящая в желании во что бы то ни стало превратить монастыри в больницы и школы для народа, решительно не приемлется отцом Никоном[8]. Он полагал, что призывающие монастыри к новому служению на самом деле всего лишь не понимают «монашеского идеала»[9]. В то время как А. В. Круглов видел в деятельности сестринской общины под Киевом идеальное благотворительное заведение, архимандрит Никон оценивал такого рода обители низко и даже видел в них прямое влияние западного монашества с его системой орденов и искажённой духовностью.

    Апологет иночества полагал, что такие обители хотя и заслуживают уважения, но всё же их нельзя считать полноценными монастырями[10]. Опираясь в своих суждениях на традицию аскетической письменности, он утверждает, что мысли монаха должны быть всецело сосредоточенны на деле личного спасения души как первейшей и важнейшей цели[11]. Эти выкладки архимандрита Никона показывают, что столкновение во мнениях о жизни монастырей касаются не столько внешнего устройства, сколько внутреннего, коренного понимания самой сущности монашества. А. В. Круглов мыслит идею спасения в самом прагматичном, почти протестантском варианте, в то время как архимандрит Никон полагает всю жизнь инока в постоянной борьбе со страстями – битве за чистоту сердца.

    Отец Никон излагает собственное видиние устройства монашеской жизни, которое, впрочем, не выходит за рамки святоотеческого учения. Святой идеал иночества он видит в бегстве от мира, а не в службе ему[12]. Монастыри мыслятся школами и приютами «духовной подвижнической жизни», тихими пристанями «среди бурного житейского моря для тех, которые хотят найти себе уединение, простор, свободу, словом – уголок тихой пустыни»[13].

    Призыв открывать при монастырях больницы воспринимается автором как подмена иноческого идеала[14]. Архимандрит Никон не без основания считает, что если бы служение больным входило в разряд упражнений для монашествующих, то святые отцы сказали бы об этом[15]. Такое делание передавалось бы от учителей к ученикам, но все они бежали в пустыню, а значит, их поступками двигал иной идеал – идеал удаления от мира, – который с трепетом хранят монашествующие[16]. Архимандрит Никон задаётся вопросом: «Не будет ли это подменой заветов и преданий монашества мирскими порядками под предлогом служения человечеству?»[17] Служение ближним воспринимается им как послабление для монахов, которые не способны нести обычные для отрекшихся от мира подвиги[18]. Этот род деятельности на ниве служения Господу апологетом личной аскезы допускается лишь как исключение из правила, которое нельзя возводить в ранг примера для монахов, ищущих христианского совершенства[19]. Основным делом монаха, по мысли архимандрита Никона, является молитва: «что такое монах?» – спрашивает публицист. И сам отвечает: «Это – делатель непрестанной молитвы Иисусовой»[20].

    Социальное служение монастырей представляется возможным лишь как дополнительная нагрузка при сохранении тех условий, которые позволяют жить монаху в соответствии с монастырским уставом. Отец Никон спешит напомнить, что монастыри не отказывают паломникам и больным в помощи – существующие при крупных монастырях больницы в статье признаются «делом нужды»[21]. Он констатирует факт, что вследствие той же необходимости монахам приходится ухаживать в обителях за больными мирянами, заниматься обучением детей и даже издавать литературу[22]. Архимандрит Никон, говоря, что монастырские школы и больницы, чаемые «призывом», на практике уже существуют, но, в отличие от А. В. Круглова, не считает это нормой. Душа подвижника уже не может полностью сосредоточиться на главном монашеском делании. «Дело» заменяется на «поделие»[23], поэтому исполнение мирских дел у иноков составляет предмет своего рода самобичевания. В качестве примера насельник Троице-Сергиевой лавры приводит слова преподобного Дорофея, обращенные к своему ученику: «Досифей! Ты хороший постельничий, но хороший ли ты монах?» [24]

    Также в статье даётся прямой ответ А. В. Круглову на его мнение о равнозначности послушания в книжной лавке и в больнице. Архимандрит Никон утверждает, что послушания в лавке и в монастырской гостинице не мешают иноку приходить на богослужения. В то время как послушание в школе или больнице требует полной самоотдачи, и посещение богослужения может уйти на второй план[25]. Он полагает, что духовная жизнь при таком положении дел окажется в запущенном состоянии [26].

    Архимандрит Никон даёт однозначную оценку современного ему положения дел: «Пусть плохи современные иноки, но неповинны в том уставы монашеские. Оттого и плохи иноки, что самовольно отступают от своих заветов и уставов»[27]. По его мнению, менять или вводить что-то новое – значит лишиться благодатной силы, которая воспитала людей сильных духом, истинных ревнителей Церкви Христовой. Наконец, апологет монашества разводит идеал монашеской жизни и гуманитарного служения по разным углам: «Кто хочет подвига ухода за больными, или труда в школах, тот пусть и идет в те благотворительные заведения, где это нужно. Ему нечего делать в монастыре, если он не хочет во всем всецело принять уставы и предания монашества от веков древних принятые…» [28]

    Архимандрит Никон, как никто иной, понимал значение сохранения самобытных монашеских традиций, соблюдение которых приводит подвижника к христианскому идеалу равноангельской жизни. Ему были чужды идеи внешнего совершенствования общества, перед ним был идеал внутреннего делания. Только через избавление от страстей человек действительно может помочь ближнему. Именно монастыри с их идеалом отрешенности от всей мирской службы в пользу всецелого служения Богу могут дать пристанище для жаждущих спасения душ. Однако если этот идеал подменить или внести в него коррективы, то ищущие совершенства души уже не смогут найти этого пристанища. И, как правильно замечает архимандрит Никон, если принять тезисы А. В. Круглова и его соратников, то главное дело инока уйдет на периферию[29]. В угоду критикам внешнее делание затмит главное – молитвенный труд.

    Дискуссия об идеале монашества, развернувшаяся более века назад, затронула важные и актуальные до сего дня вопросы. Во-первых, это давление мира на Церковь. Люди с секулярным мышлением, видя лишь внешнюю сторону монашеской жизни и не понимая её сущности, пытаются перестроить её в соответствии со своими собственными понятиями. Задача верующих в этом случае и отстаивать церковный взгляд на жизнь, и доносить его до мира. А, во-вторых, это вопрос связей между людьми. Имеет ли право отдельная личность отстраняться от проблем и бед всего общества? Ответ на этот вопрос находится в возможности увидеть то, что не заметно при первом взгляде. В этой связи уместно привести слова Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла: «Нам иногда говорят: “ну что монахи, сидят в затворе, — надо к миру обращаться, на мир воздействовать!” Конечно, надо, и пастырское слово Церкви обращено к миру, но монашествующие воздействуют на мир силой своей молитвы и своего духовного подвига, соприкасаясь с которым, многие меняют своё отношение к Богу, к Церкви и очень часто — всю свою жизнь»[30]. А если так, то ещё неизвестно, кто больше участвует в жизни и сохранении мира: оставшийся в нём или ушедший?

    [1] Круглов А. В. «На службе миру – на службе Богу» // Душеполезное чтение. 1902. Октябрь. С. 186–193.

    [2] Там же. С. 191.

    [3] Там же. С. 188.

    [4] Впоследствии архиепископ Вологодский и Тотемский.

    [5] Никон (Рождественский), архим. Православный идеал монашества // Душеполезные чтения. 1902. Октябрь. С. 194–209.

    [6] Там же. С. 195.

    [7] Там же.

    [8] Там же. С. 197.

    [9] Там же. С. 197.

    [10] Там же. С. 197.

    [11] Там же. С. 198.

    [12] Там же. С. 199.

    [13] Там же. С. 199.

    [14] Там же. С. 200.

    [15] Там же.

    [16] Там же. С. 204.

    [17] Там же. С.204.

    [18] Там же. С. 200.

    [19] Там же.

    [20] Там же. С. 201.

    [21] Там же. С. 201.

    [22] Там же.

    [23] Там же.

    [24] Там же.

    [25] Там же. С. 203-204.

    [26] Там же. С. 204.

    [27] Там же. С. 205.

    [28] Там же. С. 206.

    [29] Там же. С. 209.

    [30] Кирилл (Гундяев), патр. Доклад на Собрании игуменов и игумений Русской Православной Церкви в Москве, 22 сентября 2016 года // Патриархия:[сайт]. URL:http://www.patriarch...xt/4621772.html (дата обращения: 24.09.16)

    Источник: bogoslov.ru

    • 24 Фев 2017 13:46
    • от monves
  7. Из камней сих созижду детей Авраама

    Беседа с владыкой Феогностом - председателем Синодального отдела по монастырям и монашеству, наместником Свято-Троицкой Сергиевой лавры.

    В последние дни июля сего года на остров Валаам прибыл архиепископ Сергиево-Посадский Феогност, наместник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, председатель Синодального отдела по монастырям и монашеству. Совместно с игуменом Валаамской обители епископом Троицким Панкратием он провел собеседование с насельниками монастыря – кандидатами на хиротонию, на иноческий и монашеский постриг и на принятие в монастырь.

    Священноархимандритом ставропигиальных монастырей, как известно, является Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, и согласно его благословению все решения об изменении статуса насельников в ставропигиальных монастырях принимаются только по итогам собеседования с председателем Синодального отдела по монастырям и монашеству архиепископом Сергиево-Посадским Феогностом.

    Справочно: В 1990 году решением Синода РПЦ была образована Синодальная комиссия по делам монастырей. Комиссия была учреждена для оказания помощи возрождающимся монастырям в устроении монашеской жизни согласно каноническим положениям Русской Православной Церкви. Решением Священного Синода от 15 марта 2012 года Синодальная комиссия была преобразована в Синодальный отдел по монастырям и монашеству, и, по благословению Патриарха, председателем отдела назначен наместник Свято-Троицкой Сергиевой лавры архиепископ Сергиево-Посадский Феогност. При отделе была образована коллегия в составе членов Синодальной комиссии по делам монастырей, все члены которой сами являются игуменами и игуменьями монастырей и знают монастырскую жизнь изнутри. Члены коллеги регулярно встречаются, делятся своими размышлениями, основанными на святоотеческом учении и собственном опыте, как положительном, так и отрицательном, с тем чтобы помочь друг другу избежать ошибок и получить пользу в деле устроения монастырской жизни. В своей практической деятельности коллегия наиболее тесно взаимодействует со ставропигиальными монастырями как наиболее крепкими в духовном плане.

    * * * * *

    В монастырь люди приходят по разным причинам, но остаются только те, кого Господь Сам призвал и привел. Принимаемое решение о постриге необратимо изменяет и определяет всю дальнейшую жизнь человека, поэтому еще в 1909 году на монашеском съезде РПЦ была дана настоятельная рекомендация, не теряющая своей актуальности: "Еще до того, как будут принесены великие и невозвратные обещания пред Господом Богом, необходимо самым серьезным образом изучить правила и установления Православной Церкви и взгляды святых отцов на ответственность за оставление монашества, а игуменам и игуменьям не совершать постригов без предварительного собеседования с послушниками и послушницами на предмет сознательного понимания ими предстоящего важнейшего в жизни шага".

    Перед отъездом председатель Синодального отдела по монастырям и монашеству архиепископ Сергиево-Посадский Феогност совершил Божественную литургию в храме Всех преподобных отцов, в подвиге просиявших, на Игуменском кладбище в воспоминание святых мужей и жен, "в постничестве просиявшие светло, преподобно же пожившия", а также рассказал о своих впечатлениях от поездки, которые стали поводом для раздумий о пути к вере.

    – Каковы итоги собеседования с нашей братией?

    – Итоги – у игумена, а мы только радуемся за него, за братию. Приходят новые воины Христовы, готовые трудиться, встать в ряды братские и быть достойными носителями традиции Валаамского иночества. Когда видишь, сколько людей идут к тому идеалу, который не на земле, но на Небе, тогда тебя переполняет чувство радости и гордости, что ты принадлежишь к Русской Православной Церкви.

    Архиепископ Сергиево-Посадский Феогност отметил, что не правы те, кто ропщут на сегодняшнее положение, забывая о том, что лишь четверть века назад все было совсем по-другому, те, кто не видит, какие происходят изменения в Русской Православной Церкви.

    Справочно: В феврале 2016 года на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Кирилл назвал цифры по монастырям России: в нашей Церкви 455 мужских монастыря и 471 женский монастырь; в странах дальнего зарубежья действуют 56 монастырей Московского Патриархата, включая монастыри Русской Зарубежной Церкви.

    – Слава Богу, монастыри растут, – продолжает архиепископ Сергиево-Посадский Феогност. – И это не человеческое – это Божие, это стадо Господне. Нужно благодарить Бога за просветление, прояснение сознания народного. За то, что мы вернулись к Церкви, и не просто вернулись, а вспомнили о своих традициях тысячелетних и начинаем жить этими традициями, тем самым соединяясь с нашими предками, которые столетиями жили так. Это великая тайна, великое чудо, милость Божия, что происходит воссоединение разорванного в жестоком ХХ веке. Как электросваркой, Господь сварил нас снова, и мы едины.

    До своего служения в Синодальном отделе у меня было более грустное представление о том положении, которое сегодня есть в монастырях. По благословению Святейшего Патриарха Кирилла, вот более 6 лет я несу это послушание. Сначала трудился в комиссии, а затем возглавил отдел. Могу с уверенностью сказать, что у нас замечательные монастыри, у нас замечательные игумены и игуменьи, братия, сестры. С каждым годом в монастырях все больше и больше увеличивается количество искренних, явных и тайных рабов Божиих.

    Впервые наместник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры побывал на Валааме в 1997 году, когда приснопамятный Патриарх Алексий II всецерковно прославил Валаамскую икону Божией Матери и посетил Валаамскую обитель с пастырским визитом.

    Архиепископ Феогност вспоминает:

    «Именно Патриарх Алексий II помог мне открыть Валаам. Я видел его отношение к обители, но не понимал еще, что это такое, думал: «Он великий человек, что же он здесь нашел?» Живя в Лавре и ощущая благодать, исходящую от преподобного Сергия, конечно, была некая гордыня. После поездки с Патриархом на Валаам, а потом в других монастырях видел благодать Божию уже везде: и в Крестовоздвиженском, и в Ново-Иерусалимском, и в Сретенском, и на Валааме, и на Соловках... Везде благодать Божия, везде Господь, и везде есть те, кто Ему следуют и идут за Ним. Когда я оказался на Валааме, то увидел, что человеку здесь проще почувствовать величие Божие. Здесь оно открывается во всей полноте – величие Божие, мир Божий, тайна Божия, могущество Божие открывается. И благодарение Богу, и молитва рвется из нашего сердца, уже не понуждаемая ничем, а восхищенная этой благодатью – благодатью мира Божьего, творения Божия».

    Нынешний приезд владыки Феогноста на Валаам совпал с днями проведения II Международного фестиваля православного пения «Просветитель». Пустынный и тихий зимой, сейчас остров был наполнен звуками, красками, разнообразием лиц. Для наместника Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, традиционно принимающей многочисленных паломников и туристов, такое оживление внутри монастырских стен знакомо, а потому и отношение к проведению подобных проектов вполне определенное:

    «То, что монахи предоставили площадку для проведения фестиваля и то, что люди здесь приобщаются к церковной культуре, – ведь это же здорово. Слава Богу, люди приехали на Валаам, на святое место, объединились в молитве, увидели друг друга, продемонстрировали каждый свою культурную традицию. Этому надо радоваться, и фестиваль – дело благое. А монахи его благословили, порадовались за мирян…».

    По словам владыки Феогноста, проведение такого многолюдного мероприятия – это, в некотором смысле, испытание для насельников обители, ведь главное для монаха – служба, послушание:

    «Братию никто не заставляет участвовать в фестивале, да монахам там особо и делать нечего. А остров большой, места всем хватит. Просто понимаешь, что мы живем в основном не сами с собой и не можем мирян заставить, чтоб они с нами жили монастырской жизнью, но пусть потихонечку приучаются, через внешнее к внутреннему придут, вот так, например, через фестивали».

    Владыка Феогност знает не понаслышке о ценности просветительских проектов, поскольку сам является игуменом Троице-Сергиевой Лавры и одновременно генеральным директором Сергиево-Посадского историко-художественного музея-заповедника, однако монастырь и музей для него представляют единое целое, ведь современная жизнь диктует свои условия:

    «Поскольку я являюсь наместником Троице-Сергиевой Лавры, а также директором музея, то разделения нет. Монастырь и музей единое целое. Все в руках Божиих. Так все и управляется Его милостью».

    Сегодня, когда после десятилетий запретов и гонений, храмы полнятся и на воскресную службу идут семьями, встает вопрос о том, чем живет это новое поколение, родившееся вне православной традиции, но пришедшее, по Промыслу Божиему, в Церковь. Размышляют об этом и клирики, и миряне.

    Владыка Феогност в своей проповеди так определяет состояние наших современников, ищущих свою «дорогу к храму»:

    «Сегодня тысячи, миллионы людей обращаются к Богу и призывают Его имя, но исцеление получают очень немногие, те, кто уверовал настолько сильно, что эта вера хранима вне всяких внешних факторов, творя чудо. И еще о вере, о ее значении и силе. Господь говорит: «… Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас». Мы все называем себя верующими людьми. Но если нас кто-то спросит: «Вы веруете?» – мы улыбнемся: «Ну конечно веруем!» Но где же наша вера? Как честно ответил римский воин-сотник, когда его Господь спросил: «А ты веруешь?» – он ответил: «Господи, верую, помоги моему неверию!» В этом такая глубина и такая сила! Нет путей земных, которые могли бы нас привести к вере, к той вере, которая может передвигать горы.

    В мире, в котором мы живем, вроде бы все одинаково. Но одни живут в вере, а другие только знают и учат о ней. Каждый из нас на пути к вере проходит много этапов и периодов жизненных. В начале, говорим о Боге и учим людей о Боге, а когда взрослеем и мужаем, тогда начинаем говорить с Богом о людях, начинаем молиться, и это тоже свидетельство о вере. Вся наша жизнь – в миру, в монастыре, в пустыни – это не что иное, как путь к вере, как испытание и преодоление нашей гордыни, нашего лжеименного разума. Нужно довериться Богу, поверить Ему и вступить в ту область, где уже не сам человек живет, но в нем живет Христос».

    Открывшаяся в последние десятилетия возможность посетить ранее труднодоступные монашеские обители и неуклонно возрастающий интерес к Православию породил одну из проблем для монастырей, особо почитаемых и любимых в народе, таких как Троице-Сергиева Лавра, Валаам, Оптина пустынь, Дивеево и других, – это обилие паломников и туристов. Насельники нередко ропщут: «Владыко, устали от многолюдья, закройте монастыри на замок, чтобы мы спокойно молились, устаем от потока людей».

    Проблема эта не понаслышке знакома архиепископу Сергиево-Посадскому Феогносту, и вот какое отношение к ней у игумена Троице-Сергиевой лавры, одного из крупнейших монастырей России:

    «Мы живем в такое время, когда монастыри и храмы находятся при дорогах, на распутьях. И шум, и гам, и крики города врываются в храмы и обители. Главное, помнить слова Христа Спасителя: «Заповедь новую даю Вам, да любите друг друга» (Ин. 13:34). Когда мы закрываемся сами в себе, кроме прелести эгоцентризма нас ничего не ожидает. Были избранники Божии: Исаак Сирин, Антоний Великий, Серафим Саровский, – но и те потом были направляемы благодатью Божией, Матерью Божией к людям. Мы получаем благодать для того, чтобы отдать ее людям. Когда мы получаем ее только для себя, мы – эгоисты, а эгоизм – это дело дьявольское.

    Стяжать благодать и отдать ее людям – для этого мы живем в монастырях. И образец для нас – преподобный Сергий Радонежский, стяжавший благодать, чтобы отдавать ее людям. Нужно всегда отдавать: только то, что мы отдаем, – наше, а все остальное – чужое. Для этого мы и живем. Потому и не правилен тот человек, который не стяжал благодать, а пытается отдавать – ему отдавать нечего, но не прав и тот, кто стяжал, а не хочет отдавать, значит, нужна середина – это когда мы получаем и отдаем».

    На прощание владыка Феогност пожелал братии Валаамского монастыря быть и оставаться хранителями традиции, потому что в ней великая сила и великое смирение:

    «Не забегать вперед, а жить, как жили сто лет, и двести, и триста, и четыреста лет назад, и спасались. Вот в этом и залог нашего пути, того, что мы на пути Божием. Валаам, где на скалах растут сосны и сквозь невозможное пробиваются травы. Точно так же и мы сегодня живем – с окаменелыми сердцами, но благодать Божия все равно касается нас, пробивает нас и исторгает из этих камней «сынов Авраама», как Господь сказал в Обетовании: «Из камней сих созижду детей Авраама».

    Источник: valaam.ru

    • 07 Сен 2016 17:36
    • от monves
  8. Уединение и одиночество монаха в общежительном...

    Доклад, прочитанный на международной монашеской конференции «Святоотеческое наследие в свете афонских традиций духовное руководство» в Екатеринбурге.

    Общежительный монастырь представляет собой соединенных в одну семью рассеянных чад Божиих (Ин. 11, 52), где каждый служит ближнему с расположением и любовью. Это не сожительство индивидуумов, не имеющих друг к другу никаких чувств, но совместное шествие людей, которые желают составлять одно тело, радуются духовному преуспеянию своего брата, единым сердцем и устами поклоняются и служат Богу, Который является главой тела Церкви и любого церковного и монашеского собрания.

    Уединение — это состояние, в котором нуждается любой человек, потому что Бог создал нас таким образом, чтобы мы могли беседовать с Ним наедине. Если человек имеет возможность уединиться, он может говорить с Богом лицом к лицу (Исх. 33, 11).

    Впрочем, Церковь никогда не считала уединение несовместимым с жизнью в общине, в семье общежития. Общение — это та ступенька, которую монах должен пройти, чтобы подняться до жизни в уединении, а уединение — это совершенное общение с Богом.

    Возможно, некоторые считают, что монах — это человек, который отделен от жизни в обществе и следовательно, не может быть назван человеком социума. Однако это не так.

    Люди в миру по видимости составляют общество, но они заняты собой, повседневными делами и заботами о мирских делах. Они тщетно пытаются настигнуть постоянно исчезающие и преходящие предметы жизни сей.

    Монах же подлинно живет в обществе с другими людьми, он неразделен с ними. Конечно, сколько будет таких людей — это уже выбор самого человека, их может быть пять, может быть пятьдесят. Но монах всегда связан с окружающими людьми, и это очень важно, потому что правильное, подлинное общение — это условие духовной жизни. Подобное истинное общение происходит, когда монах несет послушания, и в особенности – когда он молится вместе с братством за богослужением. Если человек серьезен, молчалив и не ищет иного общения, кроме послушания и богослужения, то доказывает, что он мудр. Молясь за богослужением, человек пребывает вместе с Богом, святыми и всем творением. За богослужением человек ощущает себя членом общего тела, чувствует покаяние и тепло, которое дает ему служба, а тогда, конечно, ему становятся ненужным внешние радости и развлечения. Он чувствует и опытно переживает, что он един со всей Церковью и пребывает в единстве также и с ближними.

    Человек, который не может ощутить боль и радость ближнего, исполнять его желания, в мире идти с ним рядом, человек не принимающий других, замкнутый (конечно, имеется в виду замкнутость психологическая, а не духовное состояние уединения), — такой человек не может ни молиться, ни пребывать в трезвении, ни быть единым с Богом.

    Трезвение, которое с внешней стороны кажется принадлежностью лишь самого строго уединения, на самом деле не может совершаться монахом в одиночку, без призывания Святого Духа. Трезвение ума, бодрствование — это преимущественно делание нашего духа, «преследование» Духа Святого, следование за Ним, то есть это самое высшее делание, дарованное человеку Богом. Наш ум, дух, приближается к Богу и соединяет нас с Ним.

    Таким образом, трезвение — это приобщение Святому Духу, главное дело и подвиг монахов как апостолов. Ведь кто такой апостол и что за служение он несет? Апостол — это человек, увидевший Бога и призванный Им, человек, в котором действует Бог. Апостол, как богоносец, передает Бога другим людям. Именно в этом суть монашеского жительства.

    Трезвение осуществимо в уединении, но в то же время трезвение — это внутреннее общение, подлинная беседа монаха с Богом, если можно так сказать — таинственное выражение любви Бога к монаху и монаха к Богу. Трезвение тем самым представляет собой высочайшее проявление причастия божественного естества, как говорит апостол (см. 2 Пт 1, 4), и наиболее доступно в жизни отшельнической, безмолвнической. Отшельническая жизнь восхищает нас, к отшельниками тянутся, все мы хотим ощутить исходящий от них божественный свет, хотим чтобы и нас осиял этот свет и благодать, которую они имеют, хотим услышать советы, изрекаемые как бы Божиими устами, хотим поклониться им как Христу. Это было и в древние времена, это происходит и сейчас, с современными святыми. Кто для нас самые любимые святые? Конечно, отшельники.

    Как мы ощущаем, эти святые люди, подвизающиеся в безмолвии, обладают полнотой общения со Святым Духом и просвещены Им, и мы чувствуем, что они понимают нас и открывают для нас наше подлинное «я», наши грехи или добрые наклонности.
    Правильно ли монах пользуется своим уединением, можно узнать по некоторым признакам: если у него есть радость, уважение к другим людям, готовность помочь и внутренний мир. То, насколько истинны эти качества, показывает любовь монаха к ближним и то, что его сердце открыто и «совершенно естественно и искренно», как говорит старец Эмилиан. Он принимает ближнего таким, какой он есть, не заводит особенной дружбы с какими-то людьми, не интересуется немонашескими занятиями и предметами, не делает замечаний братьям, не наносит ран сердцу ближнего, не ведет себя едко, иронично, упрямо или пренебрежительно по отношению к ближнему, не поступает ему назло, не спорит, трудится не покладая рук, но при этом не ропщет, без огорчения принимает перемену послушания, передает свою радость братству и способствует единству между братьями.

    Такой монах на общем поприще христианского подвига ведет свою брань, подражая Христу по мере, данной каждому.

    В идеале монах должен сохранять подлинное уединение, находясь в обществе братьев. Для этого он должен соблюдать ряд условий, приложить труд. Некоторые из этих условий мы уже упомянули, опираясь на старца Эмилиана, а теперь рассмотрим их более подробно.

    И первое условие – это почтительность к ближним и со стороны ближних. Старец Эмилиан подчеркивает, что все мы желаем чувствовать поддержку среди окружающих, мы не можем нормально жить, если ощущаем, что ближние нас не любят, не уважают, с нами не считаются, нас не почитают и не признают. Но для того, чтобы нас любили и не оскорбляли, нужно себя достойно вести. Уважение ближних нужно заслужить.

    Нужно вести себя так, чтобы ближние не могли сказать нам что-то оскорбительное. Будем открытыми, радостными людьми, но будем предстоять перед Богом и правильно вести себя по отношению к людям.

    Обычно неуважительное поведение другого человека по отношению к нам, его нежелание общаться с нами бывает признаком, что мы сами дали ему повод. Мы показываем, что не любим его, не желаем ради него принести себя в жертву, потрудиться, не ведем себя уважительно. Монах, живущий в монастыре, в сообществе братий (а монастырь — это прежде всего сообщество святых, и только затем – община), преодолевает земное и человеческое и шествует непорочный в пути (Пс. 117, 1), непорочный при любом общении с другими людьми, как говорит апостол (см. 1 Пт. 1, 15).

    Хочет монах в своем общении с людьми и Богом быть настоящим монахом? Тогда он старается не завидовать, жить незаметно, так чтобы его голос не был слышен повсюду, не противоречить, не жаловаться, не заявлять о своих правах, и когда что-то с ним происходит, приписывать вину себе. «Я достоин всего того, что терплю в своей жизни», — говорил один старый монах.

    И хотя обыкновенно мы склонны оправдываться, Господь судит иначе. Он принимает во внимание то, что думает о тебе твой ближний. Старец Эмилиан утверждает: «Бог спросит о тебе мнение твоего брата, а тебя спросит мнение о брате».

    Монах должен также позаботиться о распределении своего времени. Авва Исаия наставляет, что послушание не должно стать поводом пренебрегать духовной жизнью, молитвой в келье и на богослужении. Работа не должна отнимать время от богослужения и чтения, в монастыре каждый обязан жить духовной жизнью. Монах должен трудиться на послушании с усердием, но работа не должна отнимать у него все его время и забирать все телесные силы, так чтобы после он уже не мог прилежать духовным занятиям.

    Кроме того, очень важно молчание и правильное поведение с другими людьми. Как опять же упоминает старец Эмилиан, молчание и соблюдение некоторой разумной дистанции — вот что связывает и сближает людей, в то время как разговоры, многословие и частые встречи разъединяют. Духовная жизнь предполагает, что наши встречи с братьями происходят лишь на послушании и богослужении или, реже, при личных назидательных беседах друг с другом.

    Общая работа, то есть те послушания, которые исполняет все братство сообща, накрепко соединяет людей. И, напротив, постоянное общение друг с другом, разговоры, особенно наедине, в кельях, нас разлучают. Тогда мы погружаемся во тьму и передаем друг другу уже не Бога, но собственное «я», что создает между нами разделение и размежевание, а затем вступает в дело эгоизм, который разрушает все доброе.

    В правильном уединении наш дух пробуждается, воскресает и призывает Духа Святого. Как зеркало, на которое попадает свет, сразу преображает все в свет, так и дух наш изменяется, лишь только на него попадает луч духовного света. Это соединяет нас с Богом и с ближними.

    Противоположный полюс монашеского уединения ­– замкнутость. Замкнутость бывает показателем того, что человек любит не Бога, но самого себя.

    У замкнутости много причин, нередко она связана с психологическим устроением человека, склонного к обидчивости, или с телесными болезнями и немощами, или с характером, или с чувством собственной неполноценности. Она может возникать оттого, что человек перекладывает вину на других, может зависеть от обстоятельств, однако глубинная причина все же кроется в сильном самолюбии, за которым следует эгоизм со всеми последствиями.

    Симптомы известны и их множество. Это ропот, леность, подозрительность, критика ближних, непослушание, отстаивание своего мнения, стремление больше других подвизаться в посте, молитве и прочих подвигах, пренебрежение к жизни общежития, преувеличенная приверженность к формальной стороне устава и обряда, уныние, скрывающееся под маской молчаливости, защита справедливости и прежде всего сопротивление в ответ на советы и замечания. Все эти признаки свидетельствуют о недостатке смирения и сильно развитом самолюбии.

    В толковании на авву Исаию старец Эмилиан приводит один пример и рассуждает:
    «Рядом со мной работает брат. Он хорошо работает или плохо, сам он хороший или плохой? Если ты дашь ему какую угодно оценку, то тут же потеряешь Бога. Если ты судишь о нем как о хорошем, то после против тебя вооружится помысел, ты почувствуешь разочарование или свою неполноценность и будешь считать Бога повинным в этом. А если ты поставишь ближнего ниже себя, то впадешь в эгоизм. Вот так: судишь человека и теряешь Бога.

    Мнение, которое мы имеем о ком-либо, даже просто помысел о нем, становится отправной точкой, причиной нашего разобщения с этим человеком. Тогда мое общение становится разобщением, замкнутостью, в то время как монашество — это общение. Лишь только я противопоставлю себя какому-то человеку, рассуждая или размышляя о нем, тут же воздвигаю неприступную стену между ним и мною. С этого дня я разлучаюсь с братом, а затем и с братством.

    Обыкновенно в своих суждениях мы всех считаем никуда не годными: этот плохо работает, этот не молится, тот не имеет веры, у другого нет любви, нет упования, нет Бога, нет нравственности, у того с головой не в порядке, он не любит Бога. Позволь помыслам действовать в своем уме хотя бы самое малое время — и твой ум может стать местом множества крушений, потому что невозможно, пустившись в рассуждения, не счесть других ни к чему не годными. И даже если ты не знаешь всех худых сторон человека, их отыщет сатана».

    Замкнутые монахи, как раз по той причине, что им не удается наладить отношений с Богом и людьми, то есть они не преуспевают в самом важном для них занятии, пытаются создать о себе доброе представление и создают некоего самоидола, что позволяет им оправдаться с внешней стороны и заглушить голос и укоры совести. Вместо того чтобы смириться и тем самым привлечь благодать Божию, такие люди, как правило, стремятся уйти от чувства своей неполноценности при помощи непосильных подвигов или «уединения» и «безмолвия».

    Нередко среди монахов встречаются люди, которые подвизаются только для того, чтобы наслаждаться созерцанием Бога: они или больше молятся по четкам, или постятся. Но они терпят крушение, потому что Бог не может сделать для них ничего. Они отстраняют от себя Бога, становятся притягивающей силой для греха, отчаяния, а в итоге – впадают в прелесть, руки сатаны. В особенности же они впадают в нерадение и развращенность, так что с высоты своей «святости», на которой, по их расчетам, им должен встретиться и открыться Бог, ниспадают в глубочайшие пропасти греха. Это известно нам из житий святых и примеров из современной действительности.

    На основании этого краткого обзора, обусловленного рамками доклада, можно сделать вывод о том, какое значение имеет единство, подлинное общение монахов между собой, что такое правильное уединение и губительная замкнутость.

    Когда мы ощущаем себя единым телом с ближними, как любящие и уважающие друг друга братья, когда мы не вмешиваемся в жизнь ближнего, а он — в нашу, тогда чувствуем мир, уверенность, свободу. Тогда ближний не становится помехой в нашей жизни, мы не боимся его присутствия, а он — нашего. Мы спокойно строим свою жизнь, мы искренни, любим работать и молиться.

    Напротив, когда происходит разлад в отношениях между двумя или более людьми, эти люди не могут ни молиться, ни читать. Бог теряется из поля зрения человека, когда потерян ближний. Место из Писания, где говорится: «Если ты не любишь брата своего, то как возлюбишь Бога?» (См. 1 Ин. 4, 20) — очень верно, потому что человек — это нечто зримое. Если твои отношения с братом всегда на грани разрыва, то как ты можешь думать, что любишь Бога? Если ты не можешь общаться с тем, кого видишь, кто говорит с тобой и с кем говоришь ты, у кого есть сердце, немощи, то как же ты будешь общаться с Богом? Если ты не можешь сострадать брату, как тебе сострадает Бог, то как возлюбишь Бога?

    И более того, разлад в человеческих отношениях — состояние совершенно неестественное. Как невозможно представить, что моя правая рука не работает вместе с левой, что глаза не смотрят вместе, а ноги вместе не ходят, подобным образом неестественно разделение членов одного тела Христова. С того момента, как в наши отношения входит разлад, все идет вкривь и вкось, всё мы воспринимаем превратно и пропасть становится все больше и больше.

    Поэтому все отцы-аскеты полагают наше отношение к ближнему как основание и условие нашего единения с Богом, как прочную основу существования духовной жизни и как доказательство нашей любви к Богу. Ближнего мы должны вместить в свое сердце, должны уметь с ним работать и общаться. Все, что расстраивает наши отношения с ним, должно быть устранено, потому что это непременно расстроит и нашу связь с Богом.

    Уединение по Богу, жизнь в келье, — вот что доставляет пищу для души человека, позволяет ему наладить гармоничные отношения с ближними. В свою очередь правильные отношения с ближними создают хорошие предпосылки для уединения по Богу, так что одно поддерживает другое.

    Обобщим сказанное в немногих словах. Если мы щепетильно соблюдаем монастырский распорядок дня, то есть исполняем свое правило, молимся за богослужением, служим братьям со смирением и ревностью, по силе творим молитву и следим за своим умом и языком, так чтобы нам не пустословить (потому что обыкновенно наши слова и разговоры – это удары мечом, которые разрубают духовные связи и убивают нашу любовь), если мы отдаем свое сердце, как говорит авва Исаия, «в послушание отцам своим», если мы любим смирение и предпочитаем покой ближнего своему покою, стремимся к миру и прощаем других, независимо от своих душевных или телесных немощей, характера и обстоятельств, тогда наш путь духовен и совершается по Богу, и нам не грозит пагубная замкнутость и прелесть. Тогда наша молитва в келье будет открывать для нас небо и Царство Небесное, тогда благодать Божия вселится в нас.

    Это означает, дорогие отцы и братья, что в своей жизни в общежитии, в нашем поведении в обществе, мы должны стараться со всеми хранить мир. Если монаху не удается наладить отношения с братьями, он никогда не сможет установить связь ни со святыми, ни с ангелами, ни со Святой Троицей. Если же монах следит, чтобы его поведение с братьями было безукоризненно, то и они всегда будут чувствовать себя рядом с ним спокойно, уверенно, у них будет духовное чувство радости, тепла, просвещения даже просто от присутствия такого человека.

    Целительное средство для этого никогда не устаревает и называется самоотречением, подражанием Христу и следованием за Ним; это образ, икона непорочного Христа, соединяющая в себе уединение и пустыню, общение и любовь, послушание и самопожертвование, крест и смерть, дающая залог воскресения, нетления и невечернего Царства.

    И наконец, оценим сказанное духовно, станем выше зримого, не будем смотреть на вещи с гуманистической или психологической точки зрения, как диктуют нам наши грехи и беззакония. Жительство и общение братий в общежитии, повседневная действительность, сложная или простая, суетная или беспопечительная, спокойная или порой весьма бурная, — это призвание святое, призвание к братскому единодушию, это собрание и торжество с ликами ангелов и святых, которые всегда хранят и оберегают монастырь, это трон Бога, Который желает уже сейчас показать Своим чадам глубины Царства Божия, безвестная и тайная премудрости Своей (Пс. 50, 8), желает разжечь в них желание удостоиться стяжать и ощутить это Царство.

    Для монахов такое ожидание Царства – это их жизнь, их любовь, мольба, страсть, их настоящее и будущее.

    Источник: monasterium.ru

    • 30 Май 2016 17:30
    • от monves
  9. Хорошо быть иным!

    Когда-то село Старый Ковыляй в Мордовии было местом обязательной остановки паломников на тропах, ведущих к святыням Сарова, Дивеева, Арзамаса, Санаксар. Особенно много верующих стекалось сюда в пасхальные дни. Поток богомольцев принимал некогда крупнейший в республике Ковыляйский Свято-Троицкий женский монастырь, история которого заслуживает отдельной книги.

    «Мордовская» благодать

    Встреча с настоятельницей обители игуменией Магдалиной (Арбузовой) – из разряда «неслучайно случайное». Ковыляйский Свято-Троицкий монастырь был основан по благословению преподобного Серафима Саровского, а на момент нашего интервью мы как раз находились в поездке по дивеевским скитам, готовили спецвыпуск журнала, посвященный Серафимо-Дивеевской обители.

    В один из дней заехали к знакомому батюшке в соседнюю Мордовию (что в 70 км от Дивеева). После Литургии в кафедральном Воскресенском соборе г. Краснослободска познакомились с инокиней Ириной, насельницей Ковыляйского монастыря, которая несла послушание в церковной лавке в одном из торговых центров Краснослободска (вот оно, современное миссионерство – в шаговой доступности для мирян)
    Узнав, что мы работаем в журнале о монашестве, инокиня Ирина несказанно обрадовалась и отметила, что мы обязательно должны рассказать читателям о Ковыляйской обители и ее подворье с уникальным храмом Покрова Божией Матери, построенном еще при Иване Грозном. Забегая вперед, скажем, что храм удивительный, со старинными иконами, одна из которых – чудотворный образ Богородицы «Знамение».

    Заинтригованные, мы решили, что для начала приедем просто посмотреть. В итоге в час спонтанного приезда не только удачно застали игумению в обители, но и набрали материал на целый репортаж. Более того, уезжали из Старого Ковыляя с благодарностью, под невидимым дождем «мордовской» благодати.

    Матушка Магдалина рассказала нам об истории когда-то процветающего монастыря (здесь подвизалось свыше 500 насельниц) и его основательнице княжне Надежде Бибарсовой; о собственном пути в монастырь и монашеской жизни на бескрайних просторах Мордовии.

    Монастырь-мученик

    Сегодня на территории Ковыляйской Свято-Троицкой обители всего лишь один жилой корпус с домовым храмом – это все, что осталось от семи больших монастырских зданий, уничтоженных в годы лихолетья.

    В 1924 году основные постройки монастыря разобрали по кирпичикам, из которых соорудили насыпь, а затем проложили дорогу – прямо по сердцу обители. И теперь монастырскую территорию разделяет проезжая часть. При входе установлен поклонный Крест – единственное напоминание о некогда стоящем на этом месте Доме Божием с монастырской усыпальницей. И, скорее всего, мало кто из проезжающих мимо водителей знает, какую землю «топчут» колеса их автомобилей.

    – Наш монастырь – мученик, его весь по камушкам разобрали, – с горечью отмечает игумения Магдалина, – в том числе колокольню с часами, огромный свежепостроенный собор, который вот-вот собирались освятить. Предполагается, что он возводился в честь Божией Матери, в обители хранилось три Ее чудотворных иконы: Казанская, Иверская и Всех скорбящих Радость. На старых фотографиях встречается изображение этого собора, а также каменной ограды монастыря, двухэтажных корпусов: архиерейского и трапезного с храмом в честь Царицы Феофании и Мученика Харалампия.

    Конечно, очень скорбим, что по алтарю проложили дорогу. Молимся, хлопочем, чтобы перенесли. Пока не получается, но надежды не теряем. Примечательно, что дорогу чуть ли не каждый год ремонтировали, она постоянно оседала. Как-то в очередной раз приехали трактора, и один из них провалился под землю. Когда его вытащили, обнаружили под обвалом… вход в усыпальницу.

    Провалившийся трактор повредил гроб с останками. Затем ковшом достали черный мраморный памятник, принадлежавший Илиодору Техменеву – известному питерскому архитектору и благотворителю монастыря, который вместе с супругой доживал в обители последние годы и был похоронен в склепе. Там же захоронены основательница монастыря княжна Надежда Даниловна Бибарсова и матушки-игумении.

    Вот так Господь показал монастырский склеп. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Епископ Краснослодобский и Темниковский Климент (Родайкин) благословил произвести перезахоронение поврежденных трактором останков.
    Думается, единственный уцелевший корпус, где живут сестры, сохранился только благодаря молитвам матушки Надежды Бибарсовой, подвижницы, молитвенницы, представительницы старинного знатного татарского рода, принявшего православие в конце XVII века. Она была крайне любвеобильным человеком, и монастырь открывала даже не как обитель, а в качестве богадельни, в помощь нуждающимся. Сестринский (раньше больничный) корпус был детищем княжны Надежды, и по промыслу Божию остался невредим.

    Ковыляйская обитель открылась в год преставления преподобного Серафима Саровского (1834) как маленькая общинка. Монашеских одежд там тогда не носили. Матушка Надежда ездила к батюшке Серафиму за благословением, а он сказал ей, что не только богадельня, но и монастырь будет. Духовник Ковыляйской обители старец-затворник Иаков (Баранов) из Наровчата, как и преподобный Серафим в Дивееве, духовно окормлял своих «подопечных». Каждую сестру принимали по его благословению. В течение 30 лет в обители подвизалось малое число насельниц. Со временем монастырь сильно разросся, число сестер превысило 500 человек.

    В больничном корпусе размещался домовый храм в честь Иконы Божией Матери «Всех скорбящих радость» и монастырская больница. Причем лечились здесь не только монашествующие, но и миряне. Княжна Надежда была очень великодушной, приглашала врачей из Москвы и Петербурга и сама оплачивала лечение. В то время было крайне трудно вылечиться, эскулапы ехали за многие километры в монастырь, чтобы помочь страждущим.

    – В советское время это здание занимала районная больница, что тоже сыграло не последнюю роль в его сохранности, – поясняет игумения Магдалина. – Все те страшные годы больница хранила наш монастырь, потому что, ни будь ее здесь, обитель вообще была бы стерта с лица земли. А поскольку действовала больница, жизнь в монастыре теплилась…

    Когда в 2002 году больница переехала в соседнее село, корпус пребывал в плачевном состоянии. Но мы ликовали! Потихонечку его восстанавливаем: бывшие больничные палаты превратили в келии. К Пасхе 2004 года домовую церковь возродили именно там, где она была изначально. А ведь мы таких деталей раньше не знали, не сохранилось ни плана монастыря – ничего. На ощупь действовали, и Господь вразумил: даже нашли то место, где находился амвон.

    Домовая церковь когда-то отапливалась и была довольно объемной: уцелели старинные немецкие печи. Летом богослужения совершались в большом соборе Пресвятой Троицы (построен в 1902 году, разрушен полностью). Его мы начали возводить с нуля пять лет назад, пока дошли только до сводов. Храм строит Сам Господь руками жертвователей, своих средств у нас нет. Просим откликнуться желающих принять участие в строительстве, будем рады любой помощи.

    – Матушка, Вы упомянули, что в монастырских помянниках числится с полтысячи монашеских имен. Трудно поверить, что когда-то здесь было все по-другому.

    – Да, монастырь был очень большим. По его, сейчас уже невидимой, ограде растут вековые сосны, они показывают территорию, которую занимала обитель. Кое-где сохранились остатки каменного забора, у которого так густо были насажены кусты боярышника – пройти было невозможно. Некоторые из них тоже сохранились.
    Известный санаксарский старец Иероним говорил, что здесь в свое время снова будет крупный монастырь. Но, вы знаете, у меня нет цели, чтобы здесь был большой монастырь. Задача только одна – угодить Господу и помочь сестрам бороться со своими страстями. Это место нужно вымаливать, столько лет оно осквернялось абортарием.

    Однако на этом «мученические» перипетии нашего монастыря не исчерпываются. Самая печальная страница в истории обители связана с последней настоятельницей. Хотя, это как посмотреть… Игумения Викторина (Нефедова) стала мученицей за Христа, ее расстреляли в 1930 году.

    В Мордовии есть своя Голгофа – Троицкий Чуфаровский мужской монастырь (когда-то это была женская обитель), возле которого огромный овраг, где, возможно, и была расстреляна матушка Викторина вместе с благочинным протоиереем Митрофаном Покровским. Господь сподобил меня познакомиться с его дочерью Верой Митрофановной; она врач, профессор, живет в Казани.

    Поэтому наш монастырь и является мучеником: он почти на 99% разрушен, а последняя игумения пострадала за веру. Мы верим, что она за нас молится. Не каждому мученический венец Господь благословляет, матушка Викторина – Божия избранница. Кстати, мы подали документы на ее канонизацию.

    В глушь, в Брод

    У монастыря есть подворье в селе Каменный Брод, история которого не менее интересна. А какую функцию оно выполняет сейчас?

    – На подворье постоянно живут две сестры, одну из которых вы уже знаете – инокиня Ирина привезла вас в наш монастырь. На подворье нет никакого хозяйства, в основном, сестры исполняют молитвенное послушание.

    Храм Покрова Божией Матери всегда был приходским. Построен на месте, где останавливался с войском Иван Грозный после взятия Казани. Воины проложили через реку каменный брод, отсюда и пошло название села. Брод, к слову, сохранился до наших дней.

    Небольшая Покровская церковь велика у Господа, на ней особая милость Божия, так как она никогда не закрывалась и в тяжелую годину была в этих краях единственной. Все ведь было разрушено, а здесь молитва не прерывалась, старцы служили, много людей крестилось, венчалось.

    Храм уже как музей, люди приезжают хотя бы взглянуть на него. В праздник Крещения Господня в реке Мокше окунаются тысячи верующих. Милиции приходится людей частями запускать: лед трещит – так много народу устремляется в это, казалось бы, глухое место в ночь Богоявления. Это святое, чудесное место. Мы очень любим наше подворье.

    Там, где душа находит приют

    Матушка Магдалина, как давно Вы в Ковыляйской обители?

    – 13 лет в игуменстве. Я из Оренбурга, в Мордовию меня благословили, когда я еще жила семейной жизнью. Поехала за послушание духовнику, и Бог Сам все управил. Когда я приехала, здесь не было ни одной сестры, лишь трудники и две паломницы. Первое время было очень тяжело: большое хозяйство, коров только – 12 голов. Но за послушание все можно потерпеть Господа ради.

    Так же и со строительством Троицкого храма, нас многие отговаривали. Один обеспеченный человек, архитектор, много лет строил храм в пригороде, столько сил и средств приложил и сестрам даже не советовал браться. Но надо уповать на Господа и молиться. Не столько о возведении храма, а просто – Господи, помилуй нас, грешных.

    В вашем монастыре строгий устав?

    – Скорее, нет. Полунощница в 07.00 утра, а не в 05.00, как это обычно бывает. Мы не встаем на молитву раным-рано, нам нечем тщеславиться. Зато чуть-чуть полегче сестрам, силы есть на работу. Понимаете, сейчас, в основном, все слабенькие, немощные. В-особенности молодое поколение. Одна сестра, когда пришла, совсем хиленькая была, мы без конца вызывали скорую помощь. Со временем она окрепла, силенок побольше стало, трудится.

    Я жила в большом монастыре, в Пайгарме (Пайгармский Параскево-Вознесенский женский монастырь в 35 км от г. Саранска – прим.ред.), где насельницы трудились целый день без отдыха. Но и там я не думала: выдержу – не выдержу, никогда не стояло вопроса, что уеду, хотя уставала сильно. И вроде в маленькой обители должно быть полегче, у нас всего 10 сестер, но немощь все равно сказывается.

    В прошлые времена одним из главных условий приема человека в монастырь было крепкое здоровье.

    – Конечно, сейчас такого нет. Мы берем всех – и стареньких, и немощных. Если человек пришел в обитель, хочет пожить, потрудиться, как можно спрашивать о здоровье. Господь и Матерь Божия этого человека сюда привели. И неважно, 17 лет сестре или 85. Пусть пробует, возможно, именно здесь ее место.

    Понимаете, отсев сам происходит. Уходят редко и зачастую только потому, что не выдерживают духовной брани – с самим собой, в первую очередь. Человек не выдерживает самого себя. Духовная брань – самая серьезная и большая трудность в монашестве, а не физическая немощь. Потому что когда поживешь в монастыре какое-то время, душа начинает очищаться, страсти начинают проявляться сильнее.

    Как пережить этот непростой период?

    – Нужно просто перетерпеть, выстоять. Выдержать самого себя, а сестрам – меня.

    Является ли подобное состояние свидетельством того, что монашество – это не твое?

    – Если человек сомневается, он в монастырь не придет. Как в одной притче девушка задает вопрос старцу: «Не знаю, замуж мне выйти или в монастырь уйти?» А старец отвечает: «Конечно, замуж! Кому в монастырь, тот таких вопросов не задает. Им замуж не интересно». У кого настрой монашеский, даже если человек в миру живет, душа его уже инокиня – она иная, другая. Душа не хочет мирской рутины, избегает ее, и в итоге человек приходит в монастырь.

    Матушка, а что для Вас монашество?

    – Монашество – это счастье (улыбается). Чувствуешь себя действительно невестой Христовой. Ощущаешь большую опеку Господа, Его большую близость. Есть счастливые браки, когда человек в миру испытывает земное счастье. И мне довелось это испытать. У меня в миру все сложилось. Детей только Бог не дал, и оказалось, промыслительно.

    Однажды я поехала в Дивеево к батюшке Серафиму просить Господа о даровании деток. И около раки с мощами преподобного во мне прозвучал его голос: «А того ли ты просить хочешь?» Я испугалась и мысленно ответила: «Чего мне еще просить? У меня все есть». А голос продолжил: «А душа!?» Этим словом – тихим, кротким – меня словно разбудили ото сна. У меня будто глаза открылись, и я в один миг другая стала. Понимаете? Мы все, по сути, про душу свою забыли, хотя вроде бы и помним. С тех пор я чувствую, что Господь рядом и прошу для себя только спасения души, больше ничего не надо. Семейная жизнь отошла постепенно, все мирское отошло. Только Господь рядом. И все трудности – физические, моральные – ничего не значат. Это такая мелочь по сравнению с тем счастьем, которое дает Бог: мир, радость души, полнота бытия.

    Земное счастье не идет ни в какое сравнение с монашеским, оно не дает полноты. Только Господь дает полноту. Когда я вошла во святые врата монастыря в Пайгарме, меня пронзило: я дома. Я глубоко выдохнула: «Слава Богу, я пришла домой, больше никуда не надо идти». В день моего приезда было настоящее чудо: в храме все иконы мне улыбались. Было 18 мая, весна, такая радость была! Тот, кого Господь призывает в монастырь, – самый счастливый человек. Нет ничего светлее, чем быть избранником Христовым, ведь это так хорошо – быть иным…

    Кто такие монахи? Это провода, через которых от Бога идет благодать к людям. Не потому, что монахи такие хорошие, нет, а потому что Господь через них посылает радость окружающим, так как они выбрали Господа, а остальное отбросили. Монах пребывает под благодатным дождем. Отсюда монах – это тот, кто всегда радуется. Благодать дарует радость, которая передается людям. Поэтому паломники и любят монастыри, поэтому им хорошо рядом с монахами.

    Даже одеяние монашеское освящено. Каждая деталь монашеского, священнического облачения надевается с молитвой. Как воин Христов, ты облачаешься в одеяние, которое тоже благодатное. И когда его поносишь, прочувствуешь, то на мирскую одежду уже смотришь как на что-то несерьезное, как на дешевую тряпочку, которую носить совсем не хочется.

    Есть показательная история на эту тему. У нас одна инокиня пришла в монастырь уже в пожилом возрасте и никак не могла привыкнуть к подряснику. Гляну – она в мирской юбке, гляну – она опять в юбке. И однажды говорю ей: «Ладно, мать Л., снимай подрясник, будешь ходить в юбке».

    Сначала она не подала виду, а спустя какое-то время подошла ко мне и – в слезы, хотя человек она сильный, твердый: «Матушка, что я Вам расскажу! Когда Вы сняли с меня подрясник, было ощущение, что я голая. Выхожу на улицу и закрываюсь, я ведь голая! Вы меня простите, верните подрясник!»

    Два года назад она лежала в больнице, жара стояла под 40 градусов, а подрясник у нее довольно плотный. Врачи спрашивают: «Не жарко тебе?» А она отвечает: «Жарко! Очень жарко! Но я не променяю подрясник ни какое легкое платье! Я его ни за что не сниму!»

    Наш разговор ненадолго прерывается: приехали покупатели за монастырской «молочкой». У обители уже есть постоянные клиенты. В основном, приезжают из соседнего Сарова за всегда свежими молоком, сметаной, маслом, творогом.

    – Коровки у нас голландские, – улыбается игумения Магдалина. – Молоко хорошее, сладкое. Вот такое наследство мне досталось. Приехала, а здесь коровы. Думали их продать, но Владыка сказал: «Надо потерпеть». Сено для коров заготавливаем сами. Нынче год дождливый, тяжело, но ничего – потихонечку, с Божией помощью справляемся.

    Чтобы каждый день Литургия!

    Возвращаясь к разговору о монашестве: бывает так, что человек вроде бы хочет жить в монастыре, но призвания к монашеству у него нет?

    – Желание монашества – уже зов Божий, это и есть призвание. Если человек говорит, что у него не сложилась жизнь в миру и, наверное, надо бы ему в монастырь, то у него и в монастыре не сложится. Но если душа тянется в обитель, значит, призвал Господь. Важно не упустить этот момент, Господь ведь зовет очень тихо, кротко.

    Бывает, человек хочет в монастырь, а его родители не пускают. Терпит, терпит человек, и искра угасает. Такого нельзя допускать. Если Господь призвал, надо все отбросить и идти за Ним. И ничего не бояться. Тебя одного из миллиона Бог выбрал, а ты еще раздумываешь: пойти – не пойти, получится – не получится. Бежать надо! (улыбается).

    – Оглядываясь на собственный опыт, какую грань монашеской жизни Вы бы назвали самой трудной, камнем преткновения для многих?

    – Побороть свое «я», эгоизм, самолюбие, саможаление. Борьба у монаха идет с самим собой. Многие на врага указывают, вот, мол, меня бес смущает. Бесспорно, враг работает, он очень кропотливый труженик. Но поле битвы – это сердце человеческое. А мы привыкли, что наше «я» у нас на пьедестале, привыкли на него любоваться. Надо свергнуть его с пьедестала, забыть о себе, надо Богу молиться и все терпеть, а не свою волю выполнять – вот что самое трудное.

    Святые Отцы пишут, что первый шаг к иночеству – сломить свою волю. Только когда ты будешь податливой глиной, Господь сможет вылепить из тебя нужный сосуд. А если ты глина неподатливая, из тебя ничего сделать невозможно, ты для Царствия Небесного не пригоден. Если инок не самовольничает, отсекает свою волю, слушается, то тогда выйдет толк, тогда духовная жизнь инока начнет потихонечку двигаться.

    Что помогает сломить свою волю?

    – Молитва, пост, чтение Псалтири и святых Отцов. Псалтирь – великая помощь, очень сильная. Когда что-то сестру беспокоит, она берет Псалтирь и не успевает дочитать кафизму, как уже успокоилась. Мы мечтаем читать Неусыпаемую Псалтирь в обители, но пока, к сожалению, у нас мало сестер и мы не успеваем. Стараемся ежедневно вычитывать всю Псалтирь за Троицкий храм, чтоб нам его достроить с Божией помощью.

    – Как Вы считаете, в наш век мобильной связи Интернет мешает монашествующим?

    – Очень мешает, отвлекает, столько времени и сил отнимает!

    – И что делать? Запрещать?

    – Ну а как мне сестре помочь, если она, к примеру, постоянно на телефоне? Даже не она звонит, а ей звонят: знакомые, родственники. С этим 10 минут поговорил, с другим – еще 15, потом третий позвонил. Какая ж это монашеская жизнь?

    Мне по душе монашество скромное, незаметное, затерянное в лесу, без паломников, и чтобы каждый день Литургия! В идеале хотелось бы, чтоб телефона вообще не было. К сожалению, это невозможно.

    Что отличает современное монашество от прошлых веков?

    – Не в обиду будет сказано, но мы не монахи. Как правильно сказал кто-то из старцев, в последние времена в монастыре будет как в миру, а в миру – как в аду. Когда я читаю святых Отцов, понимаю, что в то время было совершенно по-другому. Совершенно.

    – С чем это связано?

    – Мы слабые духом, жалеем себя, веры мало, упования нет. Хотя Господь все Тот же. Как говорил преподобный Серафим Саровский, нет решимости подвизаться, отвергнуть свое «я». А если у кого-то такая решимость есть, то этот человек с Господом. Жертвенность, решимость забыть о себе позволяют продвинуться к Богу, а если ты продвинулся к Богу, то ты монах: ты уже с Богом, в покаянии, в молитве. Поэтому нам нужно просить у Господа решимости.

    P.S.

    Приезжайте в Мордовию, она удивительная: «здесь дышится легко, здесь мира чистота». На этой красивой в своей самобытности земле с гостеприимными открытыми жителями – истовыми богомольцами, которые в храмах с благоговением обходят икону за иконой, застывая у каждой в молитве, – еще много не известных людям монастырей, о которых надо обязательно рассказывать. И почаще.

    Материал подготовила Христина Полякова

    Фото: Алексей Белых

    Источник: monasterium.ru

    • 20 Май 2016 12:51
    • от monves
  10. Русские монастыри как хранители заветов святого...

    Доклад на конференции с участием игуменов и игумений монастырей Московской епархии «Преемство святоотеческих традиций в русском монашестве: со времен святого князя Владимира до наших дней, опыт возрождения и передачи наследия в современную жизнь», в рамках епархиальных Рождественских чтений, приуроченных к празднованию 1000-летия преставления св. равноап. князя Владимира (Серпуховской Высоцкий мужской монастырь,12 ноября 2015 года).

    Как пишет Нестор-летописец, при выборе веры князь Владимир созвал бояр и старых мудрых людей городских и рассказал, как к нему приходили проповедники из разных стран. Сказал также о том, как удивил его грек своей проповедью о другом свете, о воскресении людей и о жизни вечной. Летописец так же отмечает удивительную перемену в жизни князя Владимира, которая наступила после его крещения. Он продолжал оставаться победоносным полководцем и мудрым строителем государства, но в отношении к людям стал примером доброты, милосердия и сострадания. О перемене в жизни князя Владимира говорят такие его слова: «Боюсь греха!» А его милостыни бедным были огромны.

    Русский народ принял Святое Крещение от Византии, и Русская Церковь сделалась духовной дщерью патриарха Цареградского. Крещение Руси не только задало вектор развития русской истории, но и определило новые духовные ценности для нашего народа.

    Русскую Церковь во Владимировы времена можно уподобить величественному зданию, для которого издалека привезены камни, обточенные, отмеренные и прилаженные чудесными мастерами; их кладут друг на друга, и вот – вырастает на пустом месте величавая постройка. Камни для Русской Церкви обтачивались тысячелетним опытом Византии: стройный догмат, ветвистая практическая организация, строгая пирамидальная иерархия, кодексы церковные, кодексы светские; когда собрали все это вместе и Киевский митрополит возглавил организацию, – новорожденная Церковь, при всей скудности своих личных сил, могла сразу начать свою работу и вклинилась в русскую жизнь, как великий реформирующий и устроительный фактор.

    Как самый фундамент Русской Церкви мы видим монашество. В своих поисках князь Владимир желал увидеть полноту истины о Боге. Как отмечено Иваном Михайловичем Концевичем, «сам просветитель Руси – Владимир Святой полностью олицетворял собою особые черты русского духа – гармонию, именно равновесие всех внутренних сил человека: ума, сердца и духа». Можно представить, что когда Господь явил Себя Владимиру, тот воспринял всей своей душой Православие. Так воспринял, что захотел передать свое сокровище народу, поделиться с ним, ведь невозможно насильно покрестить всю страну. Это дало толчок развитию страны, который заключался в организованности общества, в желании познавать Бога.

    По слову русского ученого, историка, богослова Антона Владимировича Карташева, черты земной жизни и служения князя Владимира являются для нас его заветами. Каковы эти заветы?

    Завет первый – идти по путям восточного Православия, не смущаясь их подчас каменистостью и тернистостью, не слушая сирен, завлекающих в противоположную сторону.

    Завет второй – не останавливаться на внешнем украшении книги евангельской золотом и драгоценными камнями, а самым делом осуществлять любовь Христову в жизни общественной и государственной, создать Святую Русь, христианский народ, христианскую государственность.

    Можно сказать и более кратко словами русского религиозного философа Ивана Васильевича Киреевского: «Учения святых отцов православной Церкви перешли в Россию, можно сказать, вместе с благовестием христианского колокола. Под их руководством воспитался коренной русский ум, лежащий в основе русского быта».

    Хранителями святоотеческого наследия, оплотом наставничества и окормления, духовным сердцем государства, конечно, стали монастыри. Первые иноки появились в Русской Церкви при устроении ее как епархии Греческой Церкви. Проф. МДА П.С. Казанский пишет: «Первые иноки в России явились с первыми семенами христианства. Отрекшиеся от мира, от связей семейных и гражданских, они удобнее могли оставить свое отечество и идти в далекую страну, для распространения веры Христовой». И.К. Смолич возводит появление иночества на Руси к временам еще более ранним. Он полагает, что монахи могли быть среди исповедников православия, бежавших в Таврию и Крым из Византии в период иконоборчества. Именно этим он объясняет то великое благоговение древнерусского человека к иконам и монашескому образу жизни, которое И.К. Смолич рассматривает как духовную связь с событиями иконоборческой эпохи. Историк пишет: «Для русского иночества, для обретения им своего особого места в жизни Церкви расцвет византийского монашества имел чрезвычайно важные последствия».

    Первые летописные упоминания о монахах и монастырях появляются на Руси лишь в эпоху после крещения св. Владимира. В «Слове о законе и благодати» митр. Киевского Илариона (ок. 1037 – 1043) в Похвале князю Владимиру говорится: «манастыреве на горах сташа, черноризьци явишася».

    В древнейших русских источниках первые упоминания о монахах и монастырях на Руси датируются временем правления князя Ярослава (1019– 1054), который основал два монастыря: св. Георгия (Георгиевский) и св. Ирины (Ирининский женский монастырь). Примерно в это же время начала появляться киевская пещерная обитель – первый большой монастырь на Руси, который признается древнейшей русской обителью, он возник из чисто аскетических устремлений отдельных лиц из простого народа и прославился не знатностью ктиторов и не богатствами своими, а той любовью, которую снискал у современников благодаря аскетическим подвигам своих насельников, вся жизнь которых, как пишет летописец, проходила «в воздержании, и в великом пощеньи, и в молитвах со слезами».

    Первыми насельниками данной обители были преподобные Антоний и Феодосии Киево-Печерские. Примечателен тот факт, что они носят имена египетских отцов-первооснователей монашеского жития: преподобного Антония Великого и основателя палестинской киновии преподобного Феодосия Иерусалимского. Это символически возводит истоки русского монашества к прославленным временам первых подвижников. Знаменитая Киево-Печерская обитель стала подлинной колыбелью русского монашества. Наряду с ней возникали и расширялись монастыри в разных русских землях. По данным современных ученых, на Руси в XI веке возникли 19 монастырей, еще как минимум 40 – в XII веке, за четыре десятилетия XIII века появились еще 14. Кроме этого, по некоторым сведениям, в домонгольский период были основаны еще 42 монастыря. То есть накануне татаро-монгольского нашествия общее число монастырей на Руси равнялось 115.

    На Москве первые монастыри появились уже в XIII веке. В то время каждый удельный князь в любом из городов Северо-Восточной Руси старался украсить свою резиденцию хотя бы одной обителью. Город, особенно стольно-княжеский, не считался благоустроенным, если не имел монастыря и собора. Московское монашество началось при святом князе Данииле, когда был основан первый московский монастырь. В ХIV–ХV веках на московской земле новых монастырей появляется все больше. Это были обители и в самой столице, и в ближайшей ее округе, и на отдаленных рубежах Московского княжества. Их основание связано с именами великих русских святых: митрополита Алексия, Сергия Радонежского, Дмитрия Донского, Саввы Звенигородского, Иосифа Волоцкого. К началу XX века в Москве действовали 15 мужских и 11 женских монастырей. Из них Вознесенский и Чудов находились в Кремле, сегодня от них не осталось и следа. Сверх этого количества еще 32 монастыря действовали в средневековой Москве.

    После этого краткого внешнего обзора необходимо несколько слов сказать о методе, способе сохранить, преумножить, защитить сокровище веры православной, исполнить сокровенные заветы великого просветителя Руси. И метод этот святоотеческий. Путь умной молитвы.

    Главное делание монастырей – это молитва, в первую очередь, молитва Иисусова, «умное делание». История почитания имени Иисуса в русской традиции восходит ко временам Киевской Руси. Литературные памятники этого периода свидетельствуют о том, что Иисусова молитва была хорошо известна в монашеской среде. Так, например, преподобный Феодосий Печерский (XI в.) советовал монахам для избавления от нечистых помыслов и демонских искушений совершать крестное знамение и произносить молитву «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас». В «Киевском патерике» рассказывается особенно торжественно о преподобном Николе Святоше, о его аскетическом житии. Исполненный смирения, Никола Святоша не чурался монастырских работ, которые выполняет простой послушник. Лишь после многолетнего трудового послушания он, по благословению игумена, выстроил себе маленькую келью. Современники рассказывали, что Святоша никогда не оставался в ней без дела. Иисусова молитва («Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго») не сходила с его уст – в русскую агиографию Никола Святоша вошел как первый делатель непрестанной Иисусовой молитвы.

    Упоминания о молитве Иисусовой также содержатся в «Поучении» Владимира Мономаха. В конце XIV века нижегородский архимандрит Досифей, побывавший на Афоне, привез оттуда сведения о том, что афонские монахи ежедневно прочитывают половину Псалтири и 600 молитв «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя», полагая, кроме того, от 300 до 500 поклонов; а не умеющие читать вместо правила совершают семь тысяч молитв Иисусовых. Позднее Иосиф Волоцкий советовал совершать эту молитву тем, кто не знает Псалмов, из чего следует, что к тому времени она была уже достаточно известна. Постепенно Иисусова молитва вводится в качестве еже дневной практики в монастырях; она рекомендовалась также и мирянам.
    Делателем умной молитвы был преподобный Сергий Радонежский, о чем ясно говорится у Георгия Петровича Федотова – русского историка и религиозного мыслителя.

    Преподобный Нил Сорский (1433–1508) жил в эпоху, когда влияние византийского исихазма на русское монашество продолжало оставаться достаточно сильным. Он пишет «Устав о жительстве скитском», в котором уделяет самое большое внимание Иисусовой молитве. Преподобный Нил полностью воспроизводит святоотеческое учение о трезвении как искусстве отсечения помыслов при помощи призывания имени Иисусова. Ссылаясь на Иоанна Лествичника и Филофея Синайского, преподобный Нил излагает известное нам учение о постепенном проникновении греховного помысла в человека, разделяя этот процесс на пять этапов: прилог, сочетание, сложение, пленение и страсть. Главным средством борьбы с прилогами помыслов является, по учению преподобного Нила, молитва Иисусова. Нил Синайский советует поставить ум свой во время молитвы немым и глухим. «Посему необходимо стараться молчать мыслью от помыслов, представляющихся правыми, и всегда смотреть в глубину сердца, восклицая: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя”; или короче: “Господи Иисусе Христе, помилуй мя”; или “Сыне Божий, помилуй мя”, как это будет удобнее для новоначальных. Не подобает часто изменять слова молитв. Прилагают отцы в молитве, когда произносишь “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя”, еще слово “грешнаго”. И сие приятно есть. Наипаче же подобает нам грешным». Преподобный Нил, как видим, приводит все основные формы молитвы Иисусовой, известные из византийской традиции, добавляя к полной форме этой молитвы слово «грешного»: именно с этой добавкой молитва Иисусова окончательно закрепится на Руси.

    Святитель Димитрий Ростовский (1651–1709) в январском томе «Четьи- Минеи» добавляет свой трактат «О молитве человека, уединившегося в клети сердца своего, поучаясь и молясь тайно», речь в нем идет о внутренней молитве. Внутренним деланием в понимании Димитрия Ростовского является «частая» молитва, которая ведет к соединению с Богом: «Соединиться с Ним каждый может не иначе, как только крайней сердечной любовью», – говорит святитель. А «для того, чтобы возмог человек возбудить в сердце своем такую божественную любовь, чтобы соединиться с Ним в неразлучном союзе любви, необходимо часто молиться, возводя ум свой к Богу». Именно в таком ключе Димитрий Ростовский понимает слова «непрестанно молитесь» (1Фес. 5:17). Он считает, что в буквальном смысле непрестанно молиться невозможно, но что молиться часто, почти постоянно, – возможно.

    В истории русского монашества XVIII век был временем упадка умного делания, вызванного общим разорением монастырей в результате Петровской церковной реформы и последовавших за ней гонений на монашество, продолжавшихся в течение нескольких десятилетий. В то время святитель Тихон Задонский(1724–1783) пишет труд «Об истинном христианстве», в котором призывает паству молиться непрестанно и при любом делании: «Всегда на всяком месте и во всех наших делах, и в ядении и питии, и в беседах богоугодных, можем ум наш и сердце к Богу возводить, нужды наши со смирением и верою предлагать, и милости у Него просить, и глаголати: Господи, помилуй!», что является упрощенным вариантом Иисусовой молитвы. Тут же подхватывает призыв к молитве столп русской веры прп. Серафим Саровский (1754–1833). Вот что мы читаем в Наставлении № 32 от 1844 г., изданном в Москве: «Мне сказывали старые монахи, что еще в начале нынешняго столетия в Саровской пустыне – вероятно и в других благоустроенных Российских монастырях – всякому поступавшему в монастырь немедленно преподавалась молитва Иисусова. Блаженный старец Серафим, подвизавшийся в этой пустыне, и достигший великаго преуспеяния в молитве, постоянно советовал всем инокам проводить внимательную жизнь и заниматься Иисусовою молитвою».

    Такие подвижники, как преподобный Паисий Величковский и его ученики оказали большое влияние на возрождение монашеской жизни и творения молитвы в нашей стране. О молитве Иисусовой преподобный Паисий говорит в своем сочинении «Крины сельные», представляющем собой краткое руководство к монашеской жизни: «Это – общее дело у человеков с ангелами; этою молитвою люди скоро приближаются к ангельскому житию. Молитва – источник всякому доброму делу и добродетелям и отгоняет от человека тьму страстей. Приобрети ее, и будет душа твоя прежде смерти равноангельною. Молитва есть божественное веселие. Это единственный драгоценный меч; нет иного такого оружия, которое бы более ее посекало бесов; она опаляет их, как огонь попаляет терние...» Изложенное учение о молитве Иисусовой, благодаря собственным сочинениям преподобного Паисия и сделанным им переводам святоотеческих текстов, а также благодаря деятельности его многочисленных учеников и последователей, распространилось в течение XIX века в более чем ста монастырях Русской Церкви, в том числе в знаменитой Оптиной пустыни.

    Особо хотелось бы отметить труды свт. Игнатия (Брянчанинова) (1807–1867), который, можно сказать, обновил и адаптировал для всех верующих труды древних отцов. Будучи учеником Оптинских старцев и почитателем преподобного Паисия Величковского, святитель Игнатий изложил теорию и практику молитвы Иисусовой в двух сочинениях, вошедших в двухтомник «Аскетических опытов». Первое называется «О молитве Иисусовой» и составлено в форме беседы старца с учеником; второе озаглавлено «Слово о молитве Иисусовой». В обоих сочинениях обильно цитируются Отцы Восточной Церкви; в обоих говорится как о теоретических, так и о практических аспектах умного делания.

    Не забудем и про такого светильника веры, как Святитель Феофан Затворник (1815–1894), который придает молитве Иисусовой большое значение. Она, по его словам, есть «светильник стезям нашим и путеводная звезда к небу», «бич противу плоти и злых ее похотений». Молитва Иисусова «просвещает, укрепляет, оживляет, всех врагов, видимых и невидимых, побеждает, и к Богу возводит». Молитва Иисусова является «всемогущей» и «вседейственной». Недостаточно внешней молитвы: «Бог внемлет уму; а потому те монахи, кои не соединяют внешнюю молитву с внутреннею, не монахи, а черные головешки». Монах, который не знает делания Иисусовой молитвы, не имеет печати Христовой.

    Можно много еще перечислить святых, которые несли дар молитвы и веры со времен великого князя всея Руси – Владимира, согревая и разжигая веру в сердцах простых людей и уводя их в «селения праведных» с собою. Монастыри сумели маленькое горчичное зерно веры развить в труд опытной молитвы, которая принимается Богом и восходит к нему как благодатный фимиам. Наша главная задача – не потерять, что принесено тысячу двадцать пять лет назад нашим святым правителем князем Владимиром, который своим житием показал благодатную мощь монашества, сам приняв постриг перед смертью. Очень важно нам, потомкам, понять, какой величественный дар принял наш народ, какой большой путь проделан нашими отцами, и не побояться с честью и достоинством пойти за Христом, призывая Его во всех обстояниях жизненного пути, храня переданное нам сокровище умного делания.

    Источник: monasterium.ru

    • 21 Ноя 2015 13:25
    • от monves
  11. Хоть под землю спрячься, хоть в пещеру, — а бор...

    10 сентября Православная Церковь празднует Собор преподобных Киево-Печерских, в Дальних пещерах почивающих. В 1051 году преподобный Антоний Печерский поселился в пещере, по преданию, вырытой митрополитом Киевским Иларионом. Именно этот год принято считать годом основания Киево-Печерского монастыря. Когда количество братии стало увеличиваться, преподобный, любящий уединение, отошел на соседний холм и в 1057 году выкопал новую пещеру. Со временем и там поселились монахи. Так образовалось два комплекса пещер — Дальние и Ближние. И хотя 300 лет уже не живут под землей монахи лавры, но даже и в наше время есть люди, отваживающиеся на «печерский» образ жизни.

    Разверзшиеся остовы скальных храмов, пещеры монастырской горы, источник преподобного Антония Печерского и келья, в которой жил и молился основатель монашества на Руси. Даже разрушенный, Лядовский монастырь поражает особенной красотой и величием. А вокруг — природа удивительной красоты, скалы над Днестром в крутой излучине, тишина, покой, умиротворение…

    По преданию, Лядовский Усекновенский скальный монастырь 1000 лет назад был основан преподобным Антонием Печерским на пути со Святой горы Афон в Киев. Обитель находится на левом берегу Днестра, на границе Украины с Молдовой. Неподалеку в Днестр впадает маленькая речка Лядава, рядом с которой расположено село с одноименным названием. Преподобный Антоний поселился в скальных пещерах, где высек себе келью, которая и сегодня носит его имя. Келья остается неизменной на протяжении последнего тысячелетия.

    В 1938 году монастырь взорвали большевики, и 60 лет на руинах лишь иногда молились жители окрестных сел.


    В сентябре 1998 года нынешний настоятель обители архимандрит Антоний (Нетребин) и еще трое послушников Почаевской лавры пришли на место одного из древнейших на Руси монастырей, чтобы жить там в тиши и уединении. Три года провела в пещерах над Днестром первая братия Лядовского Усекновенского скального мужского монастыря.

    — Мы служили здесь первую Литургию в 1998 году — как раз перед днем памяти Усекновения главы Иоанна Предтечи, престольным праздником монастыря, — рассказывает архимандрит Антоний. — Люди издавна любили нашу обитель, но в то время, конечно, не так много прихожан приезжало, как сейчас.

    Тогда 21-летнему иноку хотелось именно здесь отрешиться от мира в молитве отшельников:

    — Я знал, что здесь есть пещеры. Раньше бывал в этом месте много раз, когда еще в семинарии учился. Ехал в уединение, а оказалось — совсем наоборот. Видно, Господь призвал не для спокойствия, а для возрождения святыни.

    Зимой в пещерах жить лучше

    — Поселились мы ещё с двумя иноками в пещерной келье с пристройкой — комнаткой, в которой у нас была кухня и трапезная, — вспоминает отец Антоний. — А жили в самой пещере — там, где сейчас старая иконная лавка. Печка уже была, так что более-менее обустроено — жить было можно.

    До первых поселенцев на развалины Лядовского монастыря приезжал служить священник, он и оборудовал пещеру печкой с пристройкой, чтобы было где остановиться. Печка — обычная, на Украине ее называют «грубка». Выложена в перестенке, а из-под скалы сразу — вытяжка и дымоход.

    — Нормально было — топили, дров хватало. Зимой в пещерах жить лучше, чем летом, потому что зимой постоянно отапливается и нет сырости, а летом сырость накапливается. Приходилось топить даже летом, но и тяги нет, и жарко очень.

    На вопрос, как проживание в пещере сказывалось на здоровье, отец Антоний отвечает неохотно:

    — В первое время не чувствовалось — молодые были, здоровые. Болели, конечно, но сразу так и не замечаешь особо. А потом — у всех по-разному. Кому и на пользу пошло.

    Селились не только в этой пещере, но и в пристройке:
    — И в Антониевском храме на хорах, и в келье преподобного Антония жили. Позже вверху в скале еще две кельи себе вырубили. Обустроили, печки поставили. Обходились по минимуму.

    Свет в пещере был. Уже позже построили для монастыря свою трансформаторную подстанцию. А тогда электричество провели стальной проволокой, и хватало только на освещение, электроприборы подключить было нельзя. Лампочка еле-еле светила, читали и служили в пещерном Антониевском храме при свечах.

    Не романтики ради

    О первых трех годах пребывания в Лядовской обители архимандрит Антоний рассказывает буднично. Но то, что он считает простым и очевидным, многие даже представить себе не могут.

    — Да ничего такого особенного и необычного, — просто приехали, поселились, живем, трудимся. Жили в пещерах не потому, что какой-то романтики хотелось или мечтали о подвижничестве. Просто на то время это было единственное жилье в монастыре. А потом построили кельи и перебрались — вот и всё.

    Тогда со всем были трудности: ни средств, ни материалов. Но Господь посылал утешения — особенно после того, как съездили на Афон, и игумен Ватопедского монастыря архимандрит Ефрем благословил обитель иконой Божией Матери «Отрада и Утешение». Привезли святыню в монастырь и потихоньку начали строительство братского корпуса. Теперь на третьем этаже — храм в честь этого Богородичного образа.

    К 1000-летию обители, которое отмечали в 2013 году, многое здесь преобразилось. И колокольню построили, и обустроили источник преподобного Антония, и территорию на берегу Днестра под монастырскою горой в порядок привели, и еще огромное количество разных мелочей.

    Отстраивается Лядовский монастырь в византийском стиле — сплошь каменная кладка, мозаики и резьба по камню. Сейчас подходит к концу реставрация Антониевского храма. Как говорит настоятель: «Даст Бог, до зимы управимся».

    Сердце монастыря

    Пещеры — одна из главных особенностей Лядовского монастыря. Но глубоких больших пещер, — чтобы и подземные ходы, и переходы, и кельи, как в Киево-Печерской лавре, — здесь нет. Это природные пещеры, которые древние монахи немного расширяли. Подмуровывали камнем переднюю стенку, и получалось, что одна стена, наружная, все время прогревалась и подсыхала. И окна делали, и коридорчик небольшой.

    На территории монастыря пять таких пещер, плюс келья преподобного Антония, а также Антониевский, Усекновенский и Параскеевский пещерные храмы.

    Не ко всем Лядовским пещерам имеется легкий доступ. Чтобы добраться к некоторым, нужны и лестницы, и другие приспособления. А вот келья преподобного Антония Печерского — в самом сердце монастыря. Куда бы ни шел в этой скальной обители, к этой пещере обязательно попадешь.

    В некотором удалении от обители сейчас обустраивается еще и пещерный скит. Там, как и в Лядово, Днестр делает крутой поворот и тоже целая гряда скал, в которых около пятнадцати пещер, где жили монахи-отшельники.

    — Монастыря там не было, но действовал небольшой пещерный храм. Еще до Октябрьской революции эти пещеры описывал историк и археолог Владимир Антонович, — рассказывает архимандрит Антоний. — Сейчас строим там храм во имя Семи отроков Ефесских. И скит этот, скорее всего, будет женский, потому что в Могилев-Подольской епархии женского монастыря пока нет. Возможно, матушки, которые живут под горой Лядовского монастыря, переселятся туда.

    Как планирует настоятель, в пещерах будет только храм, жить в них никто из монахов не будет. И незачем, да и доступа к ним нет — нужно альпинистом быть, чтобы туда добраться.

    Напротив Лядовского монастыря есть комплекс Нагорянских пещер. Там тоже когда-то жили монахи-отшельники, и планируется со временем обустроить скит.

    «Хоть под землю спрячься, хоть в пещеру, а борьба одна и та же»

    Раньше люди жили в пещерах, потому что больше было негде, да и по необходимости: прятались от врагов и диких зверей.

    — Для современных монахов проживание в пещерах ничего не дает, — уверен архимандрит Антоний. — Кроме духа гордыни: вот такой подвижник, что в пещере затворился! То время ушло. Господь так управил, что даже в Киево-Печерской лавре уже 300 лет как монахи в пещерах не живут. Можно в пещеры приходить, уединяться, молиться, служить. Но жизнь там особой пользы не приносит — только вред здоровью. Древние иноки, действительно, старались уединиться в пещерах, сосредоточиться. Им была польза от этого. А сейчас не только у мирян, но и у монахов из мира осталось столько всяких воспоминаний, что хоть под землю спрячься, хоть в пещеру, — борьба одна и та же будет.

    — Ничего особенного у нас нет — монастырь, храмы, братия, служба, — продолжает отец Антоний. — Просто место такое — был когда-то монастырь, и Богу угодно, чтобы он возрождался. Хочется отстроить то, что было взорвано. Возможно, это жест покаяния от нас за те поколения. А еще мы живем надеждой, что закончатся все эти стройки, будет все спокойно и тихо, и мы отгородимся, наконец, от мира и хлопот. И, конечно, хочется, чтобы мир был, чтобы людей не убивали.

    Источник: pravmir.ru

    • 11 Сен 2015 22:05
    • от monves
  12. О даре разумения

    Размышления вслух

    ...В некотором смысле большой городской монастырь обречен быть «музеем». К нам, как и в другие монастыри, тоже приходят туристы в шортах и женщины без платков. Мы стараемся смотреть на них с любовью и благодарностью. Все-таки они пришли в монастырь, а не на дискотеку, пришли, чтобы посмотреть на храмы, иконы... Человек, кем бы он ни был, может зайти однажды в церковь, чтобы поставить свечку, и остаться там навсегда.

    К нам приходит очень много людей, но монастырь от этого не перестает быть монастырем. Я сам — постриженник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Не нужно объяснять, какое количество людей бывает в Лавре — особенно по праздникам, когда трудно даже просто пройти по территории. Но мы жили там и благодарили Господа, что находимся в Лавре. Для всех нас этот монастырь был и остается самым лучшим.

    Меня спрашивают, почему в Даниловом нет дней или часов, когда обитель закрыта для посторонних. Но для нас непредставима ситуация, когда человек, придя в монастырь, оказывается у закрытых врат. В течение всего дня у каждого пришедшего к нам есть возможность задать священнику свои вопросы. На ночь мы, конечно же, закрываемся.

    Не все из нашей братии «искали Москвы». Кто-то находится тут по послушанию и хотел бы жить более уединенно. Но мы, монахи, вообще все находимся на своих местах по послушанию. А когда человек живет по послушанию, то все для него становится и приемлемым, и возможным, и полезным.

    Новоначальных или духовно некрепких насельников обители мы, конечно же, стараемся не ставить на послушания, где им приходилось бы плотно соприкасаться с народом. Если к нам приходит человек и мы видим, что он пока еще не сформировался духовно, то можем направить его на некоторое время на подворье под Москвой или в Рязанской области. Это не означает, что мы посылаем послушника к старцам, которые будут его поучать. На подворье человек оказывается в уединенной обстановке, где кроме молитвы есть и физический труд. И там у него появляется возможность понять, по силам ли ему монашество. Бывает, уже через несколько дней он оставляет монастырь.

    Современная техника, компьютеры и телефоны? У апостола Павла есть слова: «Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною» (1 Кор. 10:23). Остановится ли жизнь в монастыре, если разом отказаться от компьютеров или мобильных телефонов? Нет... она примет другие формы. Не будет машин, не будет компьютеров, телефонов. Так ли необходимо, чтобы она приняла другие формы?

    Как-то одному брату из нашего монастыря около двух часов ночи позвонили на мобильный. Он ответил на вопрос звонящего, а в конце разговора спросил: «Простите, а вы знаете сколько сейчас времени?» «Да, — ответил человек на другом конце провода, — а вы разве — спите?»

    Небесный покровитель Москвы и нашей обители — святой благоверный князь Даниил. Он основал монастырь в XIII веке. Данилов — первый общежительный монастырь в нашем городе. Во времена князя Даниила это был южный форпост Москвы. В духовном смысле он остается таковым и в наши дни. Сегодня Данилов стал адресом всей Русской Православной Церкви, здесь размещаются резиденция Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла и Отдел внешних церковных связей.

    Благоверный князь Даниил Московский был чрезвычайно скромным человеком. Великий князь, в конце жизни он принял схиму и повелел похоронить себя на братском кладбище среди простых монахов. На какое-то время место его захоронения даже было предано забвению, но он кротко напоминал о себе. Однажды на кладбище верхом на лошади заехал боярин. На замечание неизвестного человека о том, что это место не должно быть попираемо, так как здесь похоронен князь, он дерзко ответил: «Да мало ли здесь князей похоронено». Конь в то же мгновение сбросил всадника с седла. Боярин упал и сильно повредил ногу, после чего раскаялся: по князю Даниилу велено было служить панихиды и отношение к месту его захоронения изменилось.

    Напомню, как образовывались первые монастыри. Подвижники сами уходили из города, а потом к ним начинали тянуться люди, и тогда вокруг монастырей возникали целые города. Подвижник бежал от мира, а мир стремился за ним. Это, наверное, и есть ответ на вопрос, нужен ли монастырь городу или город монастырю.

    Всегда ли такое активное служение миру приносит духовную пользу монастырю, то есть, нет ли в этом вреда?

    Всякое служение непросто. Разве было бы лучше, если бы монахи по примеру Средневековья закрывались в пещерах и ничего, кроме молитвы, не видели и не знали? Есть, конечно, мнение, что настоящий монах — это тот, кто молится в уединении, а тот монах, который всегда в служении людям, будто чем-то хуже пустынника. Но древние монахи молились и трудились так же, как сегодня молятся и трудятся наши братья — только вместо плетения корзин сегодня монашествующие издают книги, возводят красивые храмы. Так выглядит современное рукоделие монаха.

    Важно, как монах служит Богу и насколько внимателен он к своей духовной жизни, насколько послушен. Занят ли он стройкой или служит в больнице — он делает это ради Бога. Как сказал апостол, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию (1 Кор. 10:31).

    Большинство нашей братии — священноиноки, которые совершают Таинства. На Ленинском проспекте в Центре детской гематологии им. Дмитрия Рогачева построен храм Святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. Совершаются службы. Люди приходят в церковь за духовной и душевной поддержкой. Рассказывать ли о чудесах? Но ведь чудеса прежде всего совершаются в сердце. Служение их в Центре детской гематологии помогает выживать в страшных испытаниях больным детям и прежде всего их родителям. Это дело говорит само за себя, оно нужно и полезно. Но служение это непростое.

    Я всегда вспоминаю притчу из святого Симеона Нового Богослова о благочестивом нищем, которому подали милостыню, и он тут же спешит поделиться ею с другими нищими. Так стараемся жить и мы в нашей обители. Господь дарует нам Свою любовь и благодать, и мы спешим делиться этим даром с нуждающимися в нашей духовной помощи.

    Кто из нас похвалится, что он — хорош? Никто. Но мы должны исполнять заповеди евангельские. Получается их исполнять — благодарим Бога, если нет — приносим покаяние. Таким образом и совершаем свое спасение. В общении с другими людьми нам хочется показать себя с лучшей стороны, но перед Богом похвалиться невозможно. Все наши дела — перед Ним.

    Господь сказал: «Сыне, дай Мне сердце твое» (Притч. 23:26). Из сердца исходят помышления и благие, и злые. Значит, центр всего — сердце. В сердце нет поклонов, не может быть канонов; в сердце наши чувства, наше устремление к Богу.

    Нельзя отрицать внешнюю аскезу: поклоны, посты, соблюдение канонов. Это — наша внешняя сторона, а внутренняя основана на любви к Богу и ближнему. Нужно делание и внутреннее, и внешнее, как написано в Великом покаянном каноне Андрея Критского: «...да две жене сочетает».

    Каждый свой шаг следует приносить как бы в жертву Богу, и тогда Бог это все будет видеть. И еще и еще раз: Христос для нас — это и путь, и истина, и жизнь (Ин. 14:6). Христос есть путь, потому что Он не только указывает человеку путь, Он и ведет его по этому пути. Он всей Своей жизнью показывает нам пример. Господь наш, пример истинного Человека.

    Мой путь ко Христу начался в детстве, в том числе и благодаря «Журналу Московской Патриархии». Моя тетя переписала из одного из номеров — тогда этот журнал был редкостью — некролог о владыке Луке (Войно-Ясенецком). Так я узнал об этом удивительном человеке, который был верующим в трудное советское время, но при этом его многие уважали как ученого. На меня это тогда произвело сильное впечатление.

    После пострига меня вручили архимандриту Кириллу (Павлову), это было в далеком 1971 году. С того времени архимандрит Кирилл — мой духовный отец. Это человек, который в жизни своей много испытал, воевал, служил, учился, молился и стяжал великую духовную силу. Его чертами были любовь, снисхождение, терпение и, конечно, он — личный пример для нас, духовных чад. У святых отцов есть выражение, что монахом может стать только тот, кто однажды увидел монаха. Вот батюшка был этим самым монахом. Его терпение и служение Богу, Церкви, людям — настоящее евангельское житие.

    Монахов он воспитывал благоговейными, преданными учению Христову и Церкви, православной вере, смиренными и кроткими.

    Такова братия в Сергиевой Лавре.

    Прежде всего отец Кирилл был любовь. Строгость же его никогда не была чрезмерной, он никогда не был жесток. Батюшка наставлял по принципу, что добро должно быть добровольным, никогда не настаивал, ведь человека Господь создал свободным. Он ждал, когда человек сам ему себя откроет.

    Отец Кирилл всегда показывал собою пример братии. К примеру, исполнением монашеского правила. Он всегда старался его исполнять. Мог немного молитвы сократить, но тем не менее правило исполнялось. В последние годы было определенное время, в которое братия собиралась у него в келье, читала правило. Иногда келья заполнялась полностью. Правило вычитывалось братией поочередно, и сам батюшка в этом участвовал.

    Отец Кирилл очень любил Евангелие. Всегда брал его с собой, многое из Священного Писания знал наизусть. Даже за праздничным столом, бывало, его просили: батюшка, скажите слово. Он и говорил, и по целым главам цитировал Священное Писание.

    Однажды отец Кирилл лег в больницу на операцию, которую делали под местным наркозом, и после рассказывал о себе, что взял с собой очки, Евангелие и, пока доктора работали, читал Евангелие.

    Он день и ночь служил людям. Иногда приходишь к нему поздним вечером, он тебя слушает, а глаза у него уже спят. И такое состояние неловкости приходило, что ты человека мучаешь, и в то же время необузданный эгоизм требовал его внимания, будто необходимо ему было что-то сказать. И батюшка терпел нас.

    Конечно, он нас воспитывал, мог сказать укоризненно, но такое было редко. Одна раба Божия даже сказала об отце Кирилле так: у вас не отец, а мать. Батюшка так и наставлял пастырей: относитесь к братии как любящая мать.

    По состоянию здоровья отец Кирилл ездил на лечение на Кавказ и в Крым и всегда привозил братии гостинцы. Когда батюшка возвращался из отпуска, братия приходила к нему в келью, а у него уже стояли ящики да кошелки, из которых он раздавал каждому брату по «крымской луковице», по яблочку, груше. Это было очень отрадно.

    Мог написать брату открыточку из отпуска, письмецо кратенькое — это было утешением нам.

    Я думаю, наследие отца Кирилла пока еще не до конца осознано.

    Что отличает городской монастырь? Служение Церкви и людям. В наш монастырь люди идут постоянно — на богослужение, в житейских бедах или из любопытства, многие просто интересуются архитектурой Москвы, людей много, хотя и не столько, как в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре. Однако и в Лавре я не припомню, чтобы мы роптали, а не благодарили Бога за то, что живем в этом замечательном монастыре...

    Евангелие нужно читать ежедневно. Много или мало — зависит от того, каким временем располагает человек. Это может быть даже и несколько строчек или глава. У владыки Афанасия (Сахарова) есть даже молитва: «Словами Евангелия попали терния страстей и душу исцели и уврачуй». И отец Кирилл (Павлов) всегда любил Евангелие, много его читал.

    Толкования Евангелия помогут его понять лучше, узнать. В нашем Патриаршем центре духовного развития детей и молодежи есть кружок, на котором разбирают Священное Писание, учатся с ним работать. Летом молодые миссионеры вместе едут в увлекательные поездки, там и отдыхают, и одновременно изучают слово Божие.

    Очень важно православному христианину жить по Евангелию. Преподобный Серафим Саровский оставил нам такое наставление: «Надобно так себя обучить, чтобы ум как бы плавал в законе Господнем, которым, руководствуясь, должно устроять и жизнь свою. Очень полезно заниматься чтением слова Божия в уединении и прочитать всю Библию разумно. За одно таковое упражнение, кроме других добрых дел, Господь не оставит человека Своею милостью, но исполнит его дара разумения».

    Источник: Даниловский благовестник, № 29, 2015г./monasterium.ru

    • 11 Сен 2015 17:22
    • от monves
  13. Непрестанная молитва: недопустимые и правильные...

    «Непрестанно молитесь» (1Фес 5:17): этот краткий и выразительный призыв апостола Павла фессалоникийцам оказал мощное влияние на все православное монашество [1]. С IV века в православной традиции Востока прочно укрепилась мысль о том, что молитва должна совершаться не только в определенное время, а неотступно сопровождать монаха всю жизнь. Эта мысль кратко выражена в «Изречениях отцов-пустынников»: «Монах, который молится, только когда встает на молитву, не молится вовсе» [2].

    С той же мыслью палестинский монах Антиох, живший в VII веке в монастыре св. Саввы Освященного, обращается к следующим строкам из книги Екклесиаста (3:1-7): «Всему свое время, и время всякой вещи под небом? время рождаться и время умирать; …время плакать и время смеяться; …время молчать и время говорить». И Антиох делает вывод: «Всему свое время, кроме молитвы? для молитвы всегда свое время» [3].

    «Непрестанно молитесь»; но как это исполнить на практике? Свой ответ предложили мессалиане — аскетическое монашеское общество, широко распространенное в Сирии и Малой Азии в конце IV и на протяжении V века. Название «мессалиане» (по-гречески «евхиты») означает «молитвенники».

    Мессалиане истолковали апостола Павла буквально. Для них, по всей видимости, молитвой считалась, главным образом, устная молитва. Под молитвой они понимали осознанную и намеренную деятельность, которая исключает все другие занятия: «молиться» значит «произносить молитву». По правилам мессалианства, человек, который непрестанно молится, не может заниматься никаким трудом — ни физическим, ни умственным. Он не работает в саду, не говорит, не стирает, не подметает свою комнату, не отвечает на письма. Он просто молится и больше ничего не делает.

    Поэтому мессалианство составляло своего рода духовную элиту, «молитвенников», мужчин и женщин, которые занимались только молитвой и чьи материальные потребности удовлетворяли простые верующие [4].

    Церковь по вполне понятным причинам очень быстро и решительно осудила такое понимание — или, лучше сказать, непонимание — постоянной молитвы. Мессалианский способ был неприемлем как в социальном плане, так и в духовном. С точки зрения общества монахи становятся паразитами, живущими на подаяние других. Против этого выступало истинное монашество, в традиции которого считалось, что монах, живет ли он общежительно или в уединении, должен в обычных обстоятельствах сам себя обеспечивать; и не только себя, но и помогать другим.

    Надо сказать, что монашество на христианском Востоке в меньшей степени, чем на Западе, заботилось об организации «активной» деятельности — устройстве школ, больниц и приютов; и хотя социальная работа была не так хорошо организована и велась за счет личных усилий, монахи Востока остро осознавали свои обязанности по отношению к «ближним», живущим в миру, причем обязанности не только духовные, но и материальные.

    Вновь и вновь они утверждали, и не в последнюю очередь в ранних текстах отцов-пустынников, что монах должен трудиться и обеспечивать не только себя, но и нуждающихся: нищих, больных, вдов и сирот. «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут» (Мф 5:7). Эти слова относятся ко всем христианам.

    Итак, в социальном плане мессалианский подход неприемлем; но он также предосудителен с точки зрения духовной жизни монаха. Едва ли найдется кто-то, способный только творить молитву и ничего больше не делать, не заниматься хоть какой-нибудь деятельностью. Первый рассказ в «Изречениях отцов-пустынников» свидетельствует о том, что необходимо уравновесить и разнообразить каждодневную жизнь монаха, наполнить ее последовательными, четко регламентированными видами деятельности:

    «Святой авва Антоний, пребывая некогда в пустыне, впал в уныние и в большое помрачение помыслов и говорил Богу: Господи! я хочу спастись, а помыслы не позволяют мне. Что мне делать в скорби моей? Как спасусь? — И вскоре встав, Антоний вышел вон. — И вот видит кого-то похожего на себя, который сидел и работал, потом встал из-за работы и молился; после опять сел и вил веревку; далее опять стал на молитву. Это был Ангел Господень, посланный для наставления и подкрепления Антония. И Ангел сказал Антонию: и ты делай так, — и спасешься! Услышав сие, Антоний возымел великую радость и дерзновение, — и поступая так, спасался» [5].

    Другая история об Антонии развивает ту же мысль. Никто не может беспрерывно находиться в состоянии высоких духовных переживаний; время от времени необходимо снимать напряжение:

    «Некто, ловя в пустыне диких зверей, увидел, что авва Антоний шутливо обращается с братиями, и соблазнился. — Старец, желая уверить его, что иногда бывает нужно давать послабление братиям, говорит ему: положи стрелу на лук свой, и натяни его. — Он сделал так. — Старец опять говорит ему: еще натяни. — Тот еще натянул. — Старец опять говорит: еще тяни. — Ловец отвечает ему: если я сверх меры буду натягивать, то переломится лук. — Тогда авва Антоний говорит ему: так и в деле Божием, — если мы сверх меры будем налегать на братий, то от приражения они скоро сокрушаются. Посему необходимо иногда давать хотя некоторое послабление братии. — Выслушав это, ловец был сильно тронут, и получив великую пользу, ушел от старца. — И братия, утвердившись, возвратились в свое место» [6].

    Мессалианам не хватало рассудительности Антония, они натянули тетиву слишком сильно. Их идеал молитвы, помимо всего прочего, мог привести их скорее к умопомешательству, чем к святости.

    Третье возражение против мессалианского толкования строки из послания 1Фес 5:17 состоит в том, что в этом случае призыв апостола Павла становится совершенно невыполнимым. Если принять, что молиться значит произносить молитву, то тогда, даже если читать молитвы все время, пока подвижник бодрствует, рано или поздно придет время, когда он должен будет хоть немного поспать, и что станет тогда с его потугами молиться непрестанно? Вот это-то самое возражение и привел мессалианам авва Лукий, который в то же время предложил более разумный подход к вопросу о непрестанной молитве. Заметьте также, что отец Лукий, как и многие другие отцы-пустынники, заботится о неимущих:

    «Некогда некоторые монахи, называемые Евхиты, пришли к авве Лукию в Енат, и спросил их старец, говоря: какое ваше рукоделие? Они отвечали: мы не занимаемся рукоделием, но, как говорит Апостол, непрестанно молимся. И сказал старец: вы и не едите? Едим, отвечали они. Старец говорит: кто молится за вас, когда вы едите? Еще сказал им: вы и не спите? Спим, отвечали они. Старец говорит: кто молится за вас, когда вы спите? И не нашлись на это ответить ему.

    Тогда старец сказал им: простите мне, вы не делаете, как говорите. Я же вам покажу, что, занимаясь своим рукоделием, непрестанно молюсь. Размочив немного прутьев, я сажусь с Богом, и, плетя из них веревку, говорю: помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое (Пс 50:1). И сказал им: не молитва ли это? Те отвечали: да. Старец сказал: проводя целый день в работе, я зарабатываю более или менее шестнадцати монет. Две из них подаю в дверь нищим, а на остальные ем; — и молится за меня принимающий две монеты, когда я ем, или когда сплю, и по благодати Божией у меня совершается непрестанная молитва» [7].

    Вот такое решение предлагает отец Лукий: непрестанная молитва возносится посредством соработничества. Такой же способ молитвы, но несколько более усовершенствованный, использовался в знаменитом монастыре Akoimetai, или «бессонных молитвенников» в Константинополе. Здесь монахи использовали «вахтенный» метод: они разделились на группы, и как только одна заканчивала богослужение, другая продолжала его, и таким образом в течение суток молитвы возносились непрестанно, хотя бы даже и частью братии.

    Соработничество в молитве, предложенное Лукием, при всей своей внешней наивности имеет одну очень важную особенность. Молитва — не индивидуальная, а скорее совместная деятельность: мы всегда существуем, как взаимозависимые части Тела Христова. Даже отшельник в самом удаленном уголке пустыни никогда не предстоит Богу в одиночку, но всегда как член огромной семьи. В нем и с ним молится вся Церковь, и когда он не может молиться, другие молятся вместо него. Евагрий Понтийский (345-399) говорит: «Монах — это тот, кто отделен от всех и соединен со всеми» [8].

    Но есть и другой, более интересный вывод, который можно сделать из ответа отца Лукия мессалианам. Он считает, что молитва не исключает физический труд. В отличие от мессалиан, он работает, когда молится, используя очень краткую молитву, которую повторяет постоянно. Таким образом, его молитва не ограничена тем промежутком времени, когда он «встает на молитву», но он может «сохранять ее в памяти», когда занимается каким-либо деланием.

    Строка из Псалма 50, которую Лукий использует как молитву, — одна из многих возможных вариантов молитв для постоянного повторения. Святой Иоанн Кассиан, который изучал искусство монашеского жительства в Египте, предложил другой стих из Псалма: «Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне» (Пс 69:2) [9].

    Авва Аполлос, который в молодости совершил страшный грех, использовал, как и Лукий, покаянный стих:

    «Я согрешил как человек, Ты же как Бог будь милостив ко мне» [10]. Иногда молитва может быть еще проще. Святой Макарий Великий учит: «Не нужно многословить, но часто воздевать руки и говорить: Господи, как Ты хочешь, и как знаешь, — помилуй! Если же нападет искушение, говори: Господи, помоги! И Он знает, что нам полезно, и так поступает с нами» [11].

    Но среди всех коротких молитв для постоянного повторения самая глубокая по смыслу и наиболее часто повторяемая на протяжении веков — это, конечно, Иисусова молитва: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня». В современной православной практике добавляется еще слово «грешного».

    Таким образом, есть способ исполнить повеление «непрестанно молитесь», не впадая в крайности мессалианства. Молитва может сопровождаться трудом. Монах, избравший короткую фразу — молитву Иисусову или какую другую, по своему желанию или по наставлению своего духовника — старается повторять ее, куда бы он ни шел и что бы он ни делал. (Или же, по указанию своего духовного наставника, он повторяет ее только в определенное время.)

    И таким образом монах стремится удерживать эту молитву весь день, выполняя различную работу, существуя как бы в двух мирах, во внешнем и внутреннем. Как говорит епископ Феофан Затворник (1815-1894): «Руки в работе, а ум и сердце с Богом» [12].

    Итак, у монаха два вида «деятельности»: его работа, умственная или физическая, которую, разумеется, он должен выполнять во славу Божию как можно лучше, и, помимо этого, его «внутренняя работа». Отцы-пустынники говорят, что «в человеке всегда должна идти внутренняя работа» [13].

    Эта «внутренняя работа» также называется «умное делание», или просто «памятование о Боге». В Наставлениях Макария Великого говорится:

    «Христианин обязан всегда иметь памятование о Боге; … то есть, не только когда входишь в молитвенный дом, люби Господа; но, и находясь в пути, и беседуя, и вкушая пищу, имей памятование о Боге, и любовь и приверженность к Нему» [14].

    Эти идеи ни в коей мере не являются достоянием только Восточного Христианства. Тут же приходит в голову пример из Западного Христианства о брате Лоуренсе и его «Практике присутствия Божиего» во время работы на кухне.

    Но это еще не окончательный ответ мессалианству. Авва Лукий совершенно справедливо считает, что можно одновременно молиться и работать; более того, он предлагает практический способ этого двойного делания — постоянное повторение короткой молитвы. Но все же его понимание сути молитвы как таковой ограничено, он мыслит категориями устной молитвы: для него, как и для мессалиан, «молиться» значит «произносить молитву».

    Против этого можно возразить — и здесь мы подходим к правильному решению вопроса о непрестанной молитве, — что молитва в верном понимании и глубинном смысле не столько действие, сколько состояние души.

    Для того, чтобы находиться в состоянии непрестанной молитвы, вовсе необязательно читать бесконечный круг молитв; существует такое понятие, как внутренняя непрестанная молитва. Разумеется, постоянное повторение краткой молитвы, как предлагает отец Лукий, есть прекрасный способ попытаться приобрести это состояние. Может наступить момент, когда это молитвенное состояние останется, хотя повторения молитвы уже нет, когда молитва не есть уже больше фраза, которую мы произносим, но она каким-то непостижимым образом проникает в самую глубину души так, что даже когда молитва не произносится, она остается внутри.

    И если так понимать молитву, то есть подвижники, которые молятся даже во сне; потому что они молятся не посредством того, что говорят или мыслят, а больше тем, что они есть. И пока подвижник «есть» в этом состоянии, можно сказать, что он обрел, в полном смысле, непрестанную молитву.

    Святой Василий Великий выражает те же мысли в Наставлениях мученице Иулитте:

    «Молитва — это прошение благого, возносимое Богу молящимся. Но мы не ограничиваем эту «просьбу» только тем, что выражено в словах… Нам не должно молиться одними только устами, но вся сила молитвы должна выражаться в состоянии души, которое мы сохраняем всю жизнь, и добрых делах, постоянно совершаемых… Вот как мы молимся непрестанно — не словами, а соединяясь с Богом всем своим образом жизни, так что она становится одной постоянной и непрерываемой молитвой». [15]

    «Нам не должно молиться одними только устами»: совершенно очевидно, что всем нам должно сначала научиться молиться, произнося слова. В учении Православной Церкви принято разделять молитву на три вида:

    — устную

    — умную

    — сердечную (или, точнее, умно-сердечную).

    Наша молитва, постоянно повторяемая — предположим, что это первая строка псалма 50, какой молился авва Лукий, или Иисусова молитва — начинается как молитва устная, читаемая сознательным усилием воли. На этом этапе наше внимание постоянно рассеивается; и мы опять и опять, твердо, но без раздражения, должны возвращать его к значению слов молитвы. Затем, очень постепенно, молитва все больше становится мысленной: при этом наши губы или продолжают беззвучно двигаться, как бы произнося слова, или же молитва творится только умом.

    Затем наступает следующий этап — молитва нисходит из ума в сердце, ум в молитве соединяется с сердцем. Под «сердцем» в данном случае разумеется не просто область средоточия наших чувств, а как и в Писании, главный орган личности человека, центр всей его сущности.

    Когда наша молитва становится в полном смысле «сердечной молитвой», мы приближаемся уже к порогу непрестанной молитвы, той «сокровенной» молитвы, о которой мы уже упоминали. Настоящая молитва сердца уже больше не облечена в словесную форму, она становится частью нас самих, такой же, как дыхание или биение сердца. И таким образом, по милости Божией, молитва уже является не тем, что мы должны сказать, а тем, что само звучит внутри нас: если воспользоваться терминологией Феофана Затворника, она перестает быть «умной» и становится «духодвижной».

    Молитва, которая начиналась как время от времени совершаемое действие, переходит в неизменное состояние — то, что имеет в виду Фома Челанский, когда говорит о святом Франциске Ассизском: «totus non tam orans quam oratio factus»: «по своей сути он не столько молится, сколько сам обращается в молитву» [16].

    Святой Исаак Сирин (VII век) считает, что эта непрестанная сердечная молитва Святого Духа в нас:

    «Ученик. Что главное во всех трудах дела сего, то есть безмолвия, чтобы человеку, который дошел и до сего, можно было знать, что достиг уже он совершенства в житии?

    Наставник. То, когда сподобится человек непрестанного пребывания в молитве. Ибо как скоро достиг он сего, взошел на высоту всех добродетелей и соделался уже обителию Святого Духа. А если кто не приял несомненно сей благодати Утешителя, то не может свободно совершать пребывания в сей молитве, потому что, как сказано, когда вселится в ком из людей Дух, тогда не прекратит он молитвы, но Сам Дух молится всегда (см.: Рим.8:26). Тогда и в сонном и в бодрственном состоянии человека молитва не пресекается в душе его, но ест ли, пьет ли, спит ли, делает ли что, даже и в глубоком сне, без труда издаются сердцем его благоухания и испарения молитвы. Тогда молитва не отлучается от него, но всякий час, хотя и безмолвствует во внешности его, однако же в то же время совершает в нем службу Божию втайне. Ибо молчание чистых один из христоносных мужей называет молитвою, потому что помыслы их суть Божественные движения, а движения чистого сердца и ума суть кроткие гласы, которыми сокровенно воспевают Сокровенного» [17].

    Молчание чистых есть молитва: даже пребывание святых в безмолвии — их бездействие или сон — само по себе есть молитва Богу, так как их молитва становится неотъемлемой частью их самих.

    Вот какой смысл вкладывает православная духовная традиция в слова апостола Павла «непрестанно молитесь». Однако ни на секунду нельзя предположить, что состояние, описанное Исааком Сириным, легко или многими достигается. Из его слов становится совершенно очевидно, что этого состояния нельзя достичь своими собственными усилиями, это — Божий дар, который Бог посылает, кому и когда пожелает, независимо от нас. И мы не можем выделить те правила или принципы, по которым Он в данном случае поступает.

    Иногда, впрочем, постоянная умно-сердечная молитва может быть дарована сравнительно скоро. Авва Силуан Афонский (1866-1938) занимался Иисусовой молитвой всего три недели, когда она сошла в его сердце и стала непрестанной [18]: но этот случай — совершенно исключительный. Авва Агапий, один из Валаамских старцев, также выражает мнение, что умная молитва сходит в сердце относительно быстро:

    «Я знаю трех лиц: одному пришла, как только было сказано, в самый этот час; другому пришла через шесть месяцев; третьему — через десять месяцев; а одному великому старцу — через два года. И это почему так бывает — одному Богу только известно». [19]

    В «Записках странника» также говорится о том, что дар такой молитвы можно получить в весьма короткий срок — почти автоматически.

    Да, в каких-то случаях это вполне возможно. Однако нужно особо подчеркнуть, что такое случается нечасто, и уж тем более не является каким-то правилом или нормой. Напротив, в истории можно найти много примеров, когда люди глубокой духовной жизни смиренно и прилежно молились Иисусовой молитвой долгие годы, и, тем не менее, не стяжали дар непрестанной молитвы.

    Я вспоминаю разговор в январе 1963 года с одним русским монахом (теперь уже почившим), отцом Антонием в монастыре св. Саввы Освященного под Иерусалимом. Он рассказал мне, что лично знал несколько монахов в Иудейской пустыне, которые усердно молились, чтобы получить этот дар, и признался мне, что никто его так и не получил. Должно быть, добавил он, не было на то Божьей воли, чтобы нашему поколению был послан этот дар. И хотя он прямо о себе не говорил, но я так думаю, что он был одним из тех, кто молился об этом. А ведь он был настоящим монахом, имел глубокое понимание молитвы, был в полном смысле этого слова старцем.

    В связи с этим святой Исаак Сирин предупреждает:

    «Как из многих тысяч едва находится один, исполнивший заповеди и все законное с малым недостатком и достигший душевной чистоты, так из тысячи разве один найдется, при великой осторожности сподобившийся достигнуть чистой молитвы… чистой молитвы никак не могли сподобиться многие; сподобились же весьма редкие; а достигший того таинства, которое уже за сею молитвою, едва, по благодати Божией, находится и из рода в род» [20].

    Однако эти его слова не должны ввергать нас в уныние. Возможно, что в этой, земной жизни очень немногие смогут достичь вершины — может, один из десяти тысяч, а может, один из целого поколения, но тропинка к этой вершине открыта для всех, и любой из нас может хоть немного пройти по ней. Нет в христианстве привилегированной элиты, которая одна призвана к спасению. И нет ни одного, для кого спасение невозможно.

    Нет ни одного, для кого спасение невозможно. Хотя мы говорили только о монашестве, тот путь молитвы, о котором мы рассказали, отнюдь не ограничивается рамками монашеской жизни. Это путь для всех христиан. В тексте, приписываемом св. Григорию Паламе (1296-1359), есть такие слова:

    «Пусть никто не думает, братия мои христиане, будто одни лица священнаго сана и монахи долг имеют непрестанно и всегда молиться, а не и миряне. Нет, нет; все мы христиане имеем долг всегда пребывать в молитве… И Григорий Богослов [21] учит всех христиан и говорит им, что чаще надлежит поминать в молитве имя Божие, чем вдыхать воздух…

    К тому же поимейте во внимание и способ молитвы, как возможно непрестанно молиться, — именно — молиться умом. А это мы всегда можем делать, если захотим. Ибо и когда сидим за рукоделием, и когда ходим, и когда пищу принимаем, и когда пьем, всегда умом можем молиться и творить умную молитву, благоугодную Богу, молитву истинную. Телом будем работать, а душею молиться. Внешний наш человек пусть исполняет свои телесныя дела, а внутренний весь пусть будет посвящаем на служение Богу, и никогда не отстает от этого духовнаго дела умной молитвы…» [22].

    Разумеется, для отшельника, живущего в уединении в пустыне, и, как авва Лукий, занимающегося нехитрым физическим трудом, значительно легче научиться «удерживать» молитву в течение всего дня. Для монаха, посвятившего себя деятельному служению в мире, — преподает ли он в воскресной школе или, например, ухаживает в больнице за тяжелобольными — задача «удержать» молитву становится намного более сложной: сложной, но осуществимой. А уж для мирянина, у которого нет строгого распорядка монашеского общежития, это еще труднее.

    Но несмотря на это в православной духовной традиции есть твердое убеждение, что все христиане, по милости Божией, могут стяжать дар внутренней молитвы. И хотя очень немногие, в пустыне они живут или в городе, получили дар непрестанной молитвы в полном объеме, любой человек может преуспеть в делании молитвы во время работы, будь то Иисусова молитва или какая другая.

    В самом деле, Иисусова молитва, благодаря своей простоте и краткости, необычайно хорошо подходит тем, кто живет в постоянном напряжении современной жизни, для него невозможно произносить более сложные молитвы.

    Однако никакие внешние условия, какими бы неблагоприятными они ни были, сами по себе не могут помешать внутренней сердечной молитве. Святой Макарий в своих наставлениях пишет: «И Святым Господним случается сидеть на позорище мира и смотреть на его обольщения; но по внутреннему человеку беседуют они с Богом» [23].

    Пожалуй, мало найдется профессий, требующих от человека больших попечений в мире, чем профессия врача. Однако в «Изречениях отцов-пустынников» есть повествование о том, что некий лекарь из Александрии — мы даже не знаем его имени — был равным по святости святому Антонию, величайшему из христианских отшельников:

    Авве Антонию в пустыне было открыто, что «в городе живет человек, равный ему по святости. Он — лекарь и оставляет себе самое необходимое, а остальное отдает нуждающимся, и весь день он воспевает с ангелами хвалу Святой Троице» [24].

    Каждый из нас с помощью Духа Святого может прийти в меру этого доктора. Царство Небесное — внутри каждого из нас. Все просто. Молиться — значит войти в это внутреннее царство нашей души и там предстоять перед Богом, осознавая Его присутствие в ней; а «молиться непрестанно» — значит делать это постоянно. И хотя слава этого царства во всей своей полноте открывается в этой, земной жизни лишь немногим, мы все же можем открыть для себя хотя бы часть его сокровищ. Святой Исаак Сирин утверждает, что дверь перед нами, а ключи у нас в руках:

    «Потщись войти во внутреннюю свою клеть, и узришь клеть небесную, потому что та и другая — одно и то же, и входя в одну, видишь обе. Лествица оного Царствия внутри тебя, сокровенна в душе твоей. В себе самом погрузись от греха, и найдешь там восхождения, по которым в состоянии будешь восходить» [25].

    Kallistos Timothy Ware, ‘Pray Without Ceasing’, Eastern Churches Review, Volume II, Number 3, Spring 1969. Перевод — Александр Шперл.

    Статья была прочитана на конференции Англиканской церкви в Оксфорде 5 июля 1967 года.

    1. Более подробно о молитве можно прочитать в творении игумена Харитона Валаамского «Умное делание. О молитве Иисусовой. Сборник поучений Святых Отцов и опытных ее делателей», переведенном Е. Кадлубовским и Е.М. Палмером, со вступлением К. Уэра (Лондон, 1966). Выражаю благодарность за исследование I. Hausberr, SJ, Noins du Christ et voies d’oraison (Orientalia Christiana Analecta 157: Rome 1960).

    2. Histoire des solitaires égyptiens, 104, под ред. F. Nau, in Revue de l’Orient chrétien, vol. XII (1907), p. 402

    3. Pandect, Homily 91 (MPG, LXXXIX, 1712b).

    4. Я всегда придерживался общепринятого мнения по поводу этой стороны мессалианского учения, основанного на свидетельствах признанных оппонентов мессалианства. Но сейчас благодаря современным исследованиям становится все более очевидно, что чрезвычайно сложно определить, во что верили мессалиане, и вполне может быть, что они были не такими уж «еретиками», какими их пытаются представить их враги.

    5. Алфавитный патерик, Антоний 1 (MPG, LXV, 76a).

    6. Алфавитный патерик, Антоний 13 (MPG, LXV, 77d).

    7. Алфавитный патерик, Лукий 1 (MPG, LXV, 253b).

    8. On prayer 124 (MPG, LXXIX, 1193c). Ср. Peter Damian, Liber qui appellatur, Dominus vobiscum (MPL, CXLV, 231-52).

    9. Collations, X.10.

    10. Алфавитный патерик, Аполлос 2 (MPG, LXV, 136a). Но, кажется, Аполлос подошел на опасно близкое расстояние к точке зрения мессалиан, так как в Патерике говорится: «Он не трудился, но молился всегда».

    11. Алфавитный патерик, Макарий Египетский 19 (MPG, LXV, 269c).

    12. Игумен Харитон, «Умное делание», с. 92.

    13. Histoire des solitaires égyptiens, 241, ed. Nau, in Revue de l’Orient chrétien, vol. XIV (1909), p. 363.

    14. XLIII, 3 (MPG, XXXIV, 773a). В этой статье невозможно обсуждать болезненный вопрос об отношениях между Поучениями Макария Великого и мессалианства.

    15. Homily on the Martyr Julitta, 3-4 (MPG, XXXI, 244a, 244d).

    16. Legenda, II, 61.

    17. Mystic Treatises by Isaac of Niniveh, translated by A.J. Wensick (Amsterdam 1923), p. 24 [Исаак Сирин, «Слова подвижнические»].

    18. Archimandrite Chariton, The Art of Prayer, p. 24 [Архимандрит Софроний, «Старец Силуан»].

    19. Игумен Харитон, «Умное делание», с. 277.

    20. Mystic Treatises, p. 113 [«Слова подвижнические»].

    21. Григорий Назианзин.

    22. Игумен Харитон, «Умное делание», с. 87.

    23. Hom., XV, 8 (MPG, XXXIV, 581a).

    24. Алфавитный патерик, Антоний 24 (MPG, LXV, 84b).

    25. «Слова подвижнические», с. 8; «Умное делание», с. 164

    Источник: pravmir.ru

    • 16 Июл 2015 22:39
    • от monves
  14. Преодоление греха в самом себе

    Часть I

    На Валааме есть скит, куда не возят паломников и туристов. Его не скрывают, о нем всем рассказывают, его показывают… издалека. И просят не обижаться, поясняя: «На Предтеченский остров вход для мужчин только по благословению игумена монастыря. Женщины на остров не допускаются». И никто эти строгости не осуждает — понимая, что у монахов, при всей открытости современной жизни обители, должны оставаться потаенные места, где ведется строгая подвижническая жизнь.

    В Спасо-Преображенском Валаамском монастыре исторически сложилось так, что человек, ищущий спасения в отречении от мира, начинает свой путь на Центральной усадьбе, затем, если чувствует силы и духовную потребность, испрашивая благословения духовника и Игумена монастыря может перейти на скит. «Да, в старину на Валааме было отшельничество. Но это исключительный подвиг, у нас уже 150 лет как не практикуется… Пока насельники монастыря не достигают того уровня, чтобы принять такой образ жизни», — рассказывает игумен монастыря, епископ Троицкий Панкратий.

    Согласно монастырскому преданию, скитская жизнь на Предтече возникла еще в незапамятные времена: первоначальное название острова — Сирничан — переводится с карельского как «монашеский». Подвижники Предтеченского скита жили по очень суровому уставу, который запрещал любую скоромную пищу в течение всего года. Запрещалось праздное посещение острова остальной братией. Писатель Николай Лесков сказал о нем так: «Здесь вечный пост, молчание и молитва». Традиции старого Валаама пытаются сохранять в возрожденном скиту и поныне.

    Сейчас на возрожденном скиту подвизаются три человека. По договоренности с братией: минимум фотографий и суеты, и никаких имен.


    * * *

    — Расскажите, пожалуйста, о суточном круге богослужений на скиту.


    — Ежедневно в пять часов вечера мы служим вечерню, два-три раза в неделю (в зависимости от праздников) собираемся на Божественную литургию, а все остальные молитвословия совершаем уже сами в келье по четкам. Помимо общего, у каждого из нас свой молитвенный круг. Кто-то любит больше ночью молиться, кто-то с утра, поэтому, чтобы не отяжелять человека, живущего в уединении, решили собираться только на две вышеуказанные службы.

    — Что значат для вашего скита святой пророк Иоанн Предтеча и преподобный Сергий Радонежский? Мы знаем, что в 1996 году именно в честь преподобного Сергия Радонежского был освящен домовый храм скита.

    — В честь Предтечи и Крестителя Господня Иоанна освящен сам скит и храм. Он своеобразный родоначальник монашества, который вдохновляет нас примером своей жизни. А преподобный Сергий Радонежский для любого русского монаха является достойнейшим образцом для подражания. У преподобного Сергия я стараюсь учиться безмолвию и уединению. Его целью было спасти свою душу, достигнуть Царства Небесного. Однако наши лучи внимания сфокусированы и на нем, и на великих преподобных египетских отцах, которые достигли высот христианского богообщения. Для меня любой преподобный является примером, от которого я могу что-то взять, но отцы Египта — это что-то особенное. Сколько могу, подражаю этим основателям монашества, их жизни, их целям и стремлениям, хотя и нахожусь несказанно далеко от их уровня. Лучше идти за далекой путеводной звездой, чем не иметь ее на горизонте. Церковь до конца времен будет богата величайшими святыми, поэтому я пользуюсь примерами из разных веков. Тут и преподобный Силуан Афонский, и преподобный Порфирий Кавсокаливит, и старец Иосиф Исихаст — у каждого можно чему-то научиться. Ведь так поступил преподобный Антоний Великий: перед тем как уйти в пустыню, от каждого святого старца перенял самое лучшее, что мог вместить и использовать.

    — Как на скиту вы боретесь с монашеской теплохладностью?

    — Я думаю, что теплохладность — состояние, когда человек из-за уныния перестает молиться и читать Священное Писание, потому что это предполагает труд, и труд зачастую сухой. Наше естество повреждено, нам хочется постоянно наслаждаться, а не настраивать себя на духовную жизнь. И поэтому человеку первое время надо себя понуждать. Потом, когда он перейдет некоторую грань, ему станет легче: даже в минуты нежелания молиться он будет понимать, что для него это единственный смысл в жизни. Если человек не попускает себе расслаблений, то потом, запомнив, в чем он себя победил, встанет на нужные рельсы. А тем, кто позволил унынию овладеть собой хотя бы один раз, конечно, очень трудно восстать и исправиться.

    Мы пришли в монастырь не за тем, чтобы других воспитывать, а чтобы смотреть за собой. Наша жизнь на скиту позволяет рассчитывать на самостоятельность братьев. Если человек не хочет жить правильно — это на его совести.

    Кто-то не может усидеть в обители и постоянно ездит на материк, кто-то проводит многие часы за компьютером. Конечно, компьютер может и не навредить, когда ты с его помощью пытаешься наилучшим образом усвоить Писание, пользуешься в Сети книгами, толкованиями, словарями — и только. Но если человеку в унынии не хочется поучаться в духовных вещах, и оттого ему кажутся более интересными фильмы, то этим он душу свою не наполнит.

    — Есть ли на скиту Интернет? Как решаются проблемы справочного характера?

    — Мы Интернетом не пользуемся. Узнать погоду, так как это для нас иногда бывает очень важно, мы можем и по телефону, например, у отца Симеона из гостиничной службы. А лично я пользуюсь только электронной книгой, куда у меня закачаны все необходимые книги, словари и справочники.

    — Как организовано питание на скиту?

    — Общая трапеза раз в день — в три часа дня. Вечером, по желанию, каждый сам по себе пьет чай. Пищу готовит всегда один и тот же брат.

    — Вы прожили год на Афоне. Что из практики Святой Горы стоило бы применить на Предтеченском скиту?


    — Это четко не объяснить словами. Я просто смотрел на жизнь старших монахов, более опытных, достойных. Слагал в сердце, что могу взять, вспоминал те недостатки, которые у нас есть в России, и получал для себя урок.

    — Как получилось так, что монастырская братия в качестве места для уединения выбирает именно Предтеченский скит?

    — Мы принимаем любого, гость живет отдельно в отдельном домике. Он понимает, куда попал, — значит, мешать не будет. Поскольку он находится в духовном отпуске, то пользуется совершенной свободой: хочет — ходит на богослужения, хочет — сам молится в келье. Это уже отдых от более суетной жизни на Центральной усадьбе, если человек хочет уединиться, то — пожалуйста.

    — Многие братья из монастыря стремятся подвизаться на скиту, но вы говорите, что им еще рано. Как это определяется?

    — Иногда игумен монастыря благословляет переехать на скит на долгое время, если видит, что человеку это полезно. Для нас же важно иметь единомыслие. И если скит позволяет кого-то поселить, то нам подходит только определенный человек. Братия здесь меняется не очень часто. Кто-то прожил семь лет, есть человек который прожил десять лет с перерывами, а кто-то только начинает свой путь на скиту.

    — Каковы ваши планы по развитию скита?

    — Все уже развито, все построено, только живи, молись, поучайся в Божественном Писании, не расслабляйся, не отчаивайся из-за падений, двигайся вперед.

    * * *

    Часть II

    «Монахам, живущим в такой огромной обители как Валаам, тоже ведь нужно духовно сосредотачиваться в уединении», — считает Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл.

    По словам епископа Троицкого Панкратия, «для преуспевших в молитве полезно быть в уединении, вдали от соблазнов, где меньше всякого рода попечений и больше возможностей посвятить себя Богу. Скит для того и создан, чтобы вся жизнь там была пронизана богообщением. Все же монашеский путь преимущественно подразумевает уход от мира. Или даже бегство — как говорил преподобный Арсений Великий, «бегай людей и спасешься». Но прежде нужно укрепиться, а для этого необходимо уединение, удаленность от зла, которым переполнен мир. И, самое главное, нужен подвиг, преодоление греха в самом себе. Для этого и существует аскеза, молитва, пост, бдение. Это не самоцель. Это путь к стяжанию благодати Божией».

    Исторически так сложилось, что для братии Валаамского монастыря, Предтеченский скит был постоянным местом подвижнических трудов и уединенной молитвы. В подражание великому пустыннику и постнику святому Иоанну Предтече, этот скит был «овеян духом древнего сурового подвижничества» и отличался самым строгим уставом: пища братии готовилась исключительно из овощей, в понедельник, среду и пятницу — без масла. Рыбу и молочные продукты не употребляли круглый год. До 1893 г. был запрет и на чай. Чтобы не нарушать уединения пустынников паломники — мужчины — посещали скит только по благословению игумена обители, а женщины в скит совсем не допускались.

    Преподобный Сергий Радонежский с преподобным Александром Свирским в отпуска не ходили. Как говорится, «от дела спасения души́ не отдыхают». Но, увы, «оскуде преподобный»…

    Послушник К. четвертый год достойно несет послушание на Центральной усадьбе Валаамского монастыря. Он попросил не называть своего имени — да это и не существенно для нашего с ним интервью. Важно, что это реальный насельник Валаамской обители, который в качестве места для молитвенного уединения выбрал именно Предтеченский скит.

    Решение о готовности насельника пожить на скиту принимает Игумен обители или благочинный после рекомендации духовника.

    Многие иеромонахи советуют Предтеченский скит только подготовленным насельникам. «Если верно настроиться на такое уединенное жительство и умно его наполнить за две-три недели, то можно духовно укрепиться на целый год», — говорит один из духовников монастыря.

    Для отдыха на скиту насельнику предоставляется отдельный домик — келья, человек в ней живет абсолютно один, в некотором удалении от храмов и других келий. В домике есть немного свечей, аккумулятор для подачи света (одной зарядки хватает на неделю), минимальный запас продуктов и книги, которые накопились за многие годы.

    — Брат К., каково было твое первое ощущение, когда ты только попал на скит?

    — Сам скит несет в себе иной дух, чем на Центральной усадьбе монастыря. Это ощущается с первых же шагов. Я бы назвал это духом безмолвия — на скиту нет суеты и шума. Шум, который ты слышишь, происходит от тебя самого. Тихий шелест старого леса, не поверишь, — даже пение птиц, все звуки более сдержанные. Суета заканчивается с первым же вечерним правилом.

    Я ощущал бо́льшую радость от присутствия на намоленном месте, от благодарности к Всевышнему, Который привел меня на этот святой скит. Славу Богу, Господь сподобил меня побывать на Предтече: ведь я только-только из мира, как тот блудный сын, и вот так быстро оказался на таком скиту.

    — Какие чувства ты испытывал в первые же дни?

    — Чувства пришли через некоторое время. Минуло, наверное, чуть меньше недели, когда я начал ощущать истинную радость от более вдумчивого чтения творений святых отцов и понуждения себя к более внимательной молитве. От которой как следствие являются плоды покаяния, несущие ту радость христианского и монашеского жительства, к чему мы должны стремиться, — то «сокрушенное и смиренное сердце», которое не уничижит Господь.

    — Ты ехал отдыхать или получать новый опыт духовной жизни?

    — За такой короткий период, конечно, о серьезном духовном опыте не может быть и речи. Но есть суть: на то, что в скиту можно приобрести за две-три недели, в монастыре уходит гораздо больше времени. Даже чтение святых отцов в скиту проходит по-другому, более внимательно, более вдумчиво, более осознанно. Потому что ты «собираешься сам в себе», абсолютно ни с кем не общаясь: только чтение книг и молитвенное правило в течение дня. Господь дал мне идеальную возможность хотя бы издалека увидеть о́тсвет того аскетизма, которым святили древние отцы Церкви.

    Само собой, для меня важна не только внимательная молитва, но и внимательное чтение святых отцов, через которое приобретаются правильные понятия о духовной жизни. Перечитывая преподобного Иоанна Кассиана Римлянина — первые десять его собеседований, Авву Дорофея, труды святителя Игнатия (Брянчанинова) — я открыл для себя что-то абсолютно новое.

    Пусть я осознал там самое малое, что Господь мне открыл по мере моих сил, но, вернувшись со скита, уже будто отталкивался от совсем другой ступени.

    — Почему в качестве места для молитвенного уединения ты выбрал проживание именно на Предтече?


    — Принимая решение, я ставил во главу угла то, что еду на скит именно для духовного опыта, и этого было более чем достаточно. Хотелось также проверить себя в ином монашеском жительстве — увидеть отличие скитской формы от общежительной.

    — И в чем, по-твоему, это отличие?

    — На Центральной усадьбе волей-неволей постоянно возникают различные соблазны. Наши помыслы раскиданы по всему монастырю. Сходи туда, поговори с этим, сделай то и другое… дело ты себе всегда найдешь. И зачастую именно монашество, которое заключается в исполнении заповедей и постоянном богообщении, просто уходит на второй план. А на скиту, даже выходя из кельи, ты все равно остаешься один — не видишь людей, ничем не развлекаешься, и нет возможности по собственной слабости удовлетвориться тем или иным соблазном. Хочешь ты или нет, но это становится серьезным фундаментом для действительно духовного преуспеяния.

    — Ты не пользуешься современными благами цивилизации — мобильным телефоном, планшетом. Но на усадьбе можно услышать новости, допустим, о терактах или катастрофах. А на скит практически не проникает ни один сигнал из внешнего мира, который бы мог предупредить о какой-то жизненной опасности. Уезжая туда, на что ты уповал?

    — Сама цель все определяет, а именно — вера в Бога. Ты уезжаешь с упованием на Господа, ожидаешь помощи именно от Него, и Он все управляет, так что заботы о внешнем отпадают сами собой.

    — Расскажи поподробнее про пост на скиту.

    — Там все устроено по-другому. На Предтече питание гораздо более простое, и все связанные с едой грехи отпадают сами собой, так как устав скита исключает молочные, рыбные и другое. Питаешься только тем, что тебе сегодня доступно в заданных рамках, в них и живется спокойнее.

    На скиту заведено так: иеромонах с двумя насельниками обедают вместе в три часа дня, а брат привозит свои продукты и готовит себе отдельно, но тоже по постному уставу скита. В твоей власти — жить ли две недели «аки ангел» без пищи и питья или все-таки потихоньку что-нибудь себе сготовить.

    Мне на скит выдали продукты и первые три дня готовил, что повкусней: суп, баклажаны, кабачки, вечером — чай с хлебушком. Думал, что у меня в такой пище есть реальная потребность. На третий день начал понимать, что мне такой заботы о своем питании вообще не надо. Сварил картошки на сегодня и на завтра — и этого вполне достаточно, пост не в тягость, потому что все к тому располагает. На скиту все известно наперед: надо ходить в храм, исполнять келейное правило — ты не отягощен излишними хлопотами о завтрашнем дне.

    — А почему же не многие переезжают на скиты?

    — Надо быть готовым к этому серьезному шагу, ведь после духовных радостей, как правило, приходят и испытания, настоящие брани.

    — Не понял…

    — До Предтеченского скита у меня никогда не было настолько уединенной жизни, и я даже не представлял себе, что может быть, когда человек остается наедине с самим собой. Идет постоянная внутренняя брань восставших на тебя страстей в виде греховных помыслов и ощущений. Причем непрестанно. Ты с этим ложишься спать и с этим просыпаешься, и ничего не можешь поделать, не знаешь, куда деться. Я был как бы у ног своего врага и ничего не мог с собой сделать. Ощутил острую потребность в откровении помыслов, в исповеди именно своему духовнику, в общении с единомысленным братом, в правильном совете, в направлении на верный путь — то есть я сбился с пути, вернее, толком на нем никогда и не стоял. Прежде всего, мне нужно было общение с тем, кто меня понимает, кто может выслушать и что-то подсказать.

    — Готов ли ты сейчас окончательно переехать на уединенный скит?


    — Конечно, нет, какой из меня скитянин!? Если этого опасались и отцы великие, возьмем того же святителя Игнатия (Брянчанинова), который всю жизнь стремился к уединению, но постоянно писал в письмах, что имеет перед этим страх. Он понимал, что это преуспеяние для более совершенных в духовной жизни. Или как писал преподобный Серафим Саровский: «в монастыре иноки борются с противными силами, как с голубями, а в пустыне — точно как со львами и леопардами».

    А как я, еще и «первого класса» не окончив, могу перейти во второй? Это не значит, что мы не должны стремиться к более уединенному жительству, которое способствует монашескому совершенству. Я считаю, что в любом случае стремление к скитской жизни, без разгорячения, должно быть по воле Божией, и по благословению игумена монастыря. А если Господь тебя определит на скит, то Он обязательно и сил тебе даст для прохождения этого жития.

    Источник: Журнал "Монастырский вестник" №12, декабрь 2014 г. / valaam.ru

    • 07 Июл 2015 15:44
    • от monves